Два миллиона Шапурко Сергей

Глава 17

Иван вырвался из мокрых от напряжения рук униформистов и скрылся в гримерке Хохотова. Чувствовал он себя скверно. Неожиданно свалившийся на него цирковой успех воспринимался им адекватно – как незаслуженный, и удовлетворения он не приносил.

Герард по прежнему спал. Почивал он, видимо, беспокойно, поскольку лежал уже на полу, укрывшись грязным, как мусорный бак, ковром.

Гайкин поднял товарища и вновь водворил его на диван. Хохотов, оказавшись на мягком ложе, тут же перевернулся на спину и стал выводить носом такие рулады, что не каждому музыканту они оказались бы под силу. Иван был далек от эстетических наслаждений. Он тяжело шагал по комнате и вслух размышлял:

– Чего они смеялись? Я же правду говорил! – внезапная догадка несколько примирила его с миром:

– Из-за костюма!

Слесарь с ненавистью сорвал с себя шутовской наряд, стер полотенцем грим и переоделся в свое.

– И Гере не помог и сам себя идиотом выставил. Эх! Невезучий я!

В коридоре за дверью послышался странный свист. Казалось, что осипший Соловей-Разбойник с Большой дороги переместился в цирк и терроризирует своими мощными звуками его обитателей.

Но свист продолжался недолго. Последовал мощный хлопок, и затем полились звуки, характерные для Ниагарского водопада.

Иван выбежал наружу и увидел, что в дальнем конце коридора из лопнувшей трубы мощным потоком хлещет вода. Два человека, дрессировщик и фокусник, пытались заткнуть дыру. Но навыков этих людей явно не хватало для этого непростого дела. Вода бешено рвалась наружу, не поддаваясь дрессуре. Магические пассы тоже не производили на нее никакого влияния.

Иван действовал решительно. Он вытряхнул содержимое своего рюкзака на пол. Нашел проволоку, кусок толстой резины и плоскогубцы. Подскочив к месту событий, он плечами раздвинул бесполезных цирковых артистов, мокрых и жалких. Накинув на пробоину резину, Гайкин обмотал ее проволокой и подтянул плоскогубцами. Поток был усмирен. Небольшие капли еще продолжали с трудом пробираться наружу, но это было уже не то.

Подбежал раскрасневшийся директор цирка и обнял Ивана. Благодарность его была велика.

– Спас ты нас, парень! Если бы не ты… страшно подумать! У нас тут же рядом реквизит. Дальше – звери. С той стороны – костюмы. Все, все бы погибло!

У директора было такое жалкое выражение лица, что было очевидно: он всю катастрофу уже пережил, хотя ее и не случилось.

Представление на арене продолжалось. О произошедшем знали только непосредственные участники и лев, который с философским спокойствием наблюдал за кутерьмой из своей клетки.

– Спас ты нас! – продолжал лебезить директор, – спасибо тебе, парень! Чем отблагодарить тебя?

Но тут в душу руководителя цирка закрались некоторые сомнения. Лицо спасителя было ему знакомо.

– А как ты здесь оказался? Ты кто?

– Я к Гере Хохотову приходил.

Директор узнал его.

– Так это ты из себя клоуна корчил?! Чего на арену поперся?! – взревел директор. Переход от благодарности к гневу у него произошел мгновенно и вполне естественно.

– Я хотел…

– Он хотел! Вы слышали? Ты нам чуть все представление не сорвал!

– Но все же закончилось хорошо.

– Ну, да… Получается, что так, – призадумался директор.

– И зрители хлопали. И смеялись. Значит, им понравилось, – взял инициативу в свои руки слесарь, – а коль так и тут я вас выручил.

– Это еще почему?

– Герард пьяный в дрова, – сообщил доверительно фокусник, стоявший рядом и выжимающий воду из накидки.

– Пьяный?! Уволить! Три дня только в цирке и уже пьяный!

– У него причина веская была, – сказал Иван, зло посмотрев на фокусника.

– Что еще за причина? – недовольно спросил директор.

– Личного свойства. Вы, вот что, товарищ директор… Я вас спас? Спас! Полагается мне награда? Полагается! Оставите Герарда на работе – это и будут мои премиальные. Он хороший, поверьте.

– Хороший – это не профессия. Ладно, посмотрим.

– Нет уж! Вы мне твердо пообещайте.

– Хорошо, хорошо, обещаю. А сам-то ты чем занимаешься? Давай к нам в цирк. Ты, я смотрю, многостаночник, все умеешь.

– Не получится у меня. Дело у меня есть.

– Ну, смотри. А то бы к нам? Работал бы каким-нибудь слесарем-акробатом. А?

– Нет, нет, товарищ директор, не уговаривайте! Пойду я.

– Как хочешь. Спасибо тебе, парень! Выручил.

Глава 18

По улицам столицы плыло тепло. Оно растапливало застывшие за зиму сердца москвичей и грело им душу. Лето было где-то рядом, возможно, вон за тем углом или за тем серым зданием, окна которого пылали от солнца так, как будто внутри бушевал пожар. Веселые толпы двигались по Моховой. Все уже получили укол летней эйфории. Более молодым казалось, что тепло пришло уже навсегда. Люди постарше такого вопиющего оптимизма не разделяли, но радовались тоже.

Прохожие спешили, как обычно спешат все москвичи. Они торопились жить, а это подразумевает и быстроту перемещений. Гости столицы, подхваченные потоком коренного населения, так же переходили на галоп. Им тоже надо было многое успеть. И купить тете Глаше, живущей в измученном дефицитом городе Таком-то, садовую лейку. И достать кассеты для бритвенного станка племяннику. Купить внуку игровую приставку, а соседу дяде Жоре – настоящий бразильский кофе. Надо было успеть осмотреть хотя бы центр города и, если уж очень повезет, сходить в театр. И все это в один командировочный день.

Среди кипящего людского моря неспешно прогуливался модно одетый тридцатилетний мужчина, счастливый обладатель правильного греческого носа и настоящих швейцарских часов. С обоих боков к нему жались симпатичные девицы, Даша и Валя. Они были настолько похожи друг на друга, что мужчина иногда их путал.

Не спешил он потому, что, в отличие от остальных граждан, работал он только три-четыре дня в месяц и остальные дни у него были выходными.

Звали мужчину Егор Викторович Продуваев. Занятие он имел редкое и весьма эффективное.

Раз в месяц Егор Викторович отправлялся за границу. Погреться на солнышке или осмотреть развалины Колизея в планах он не имел, как и не собирался заключать какие-либо сделки или проходить стажировку в престижном университете. Он провозил в своем багаже сложное устройство, имеющее длинное и ничего не говорящее подавляющему большинству граждан название. Таможенники, не находя это устройство в списках товаров, разрешенных к вывозу, его конфисковывали. К ожидаемой радости Продуваева. Он тут же составлял исковое заявление и подавал его в суд. Через какое-то время, по решению суда, ему выплачивали моральный и материальный ущерб, поскольку сложное устройство значилось-таки в каких-то обновленных списках, каких-то постановлений, о чем и представлял справку Егор Викторович. Конечно, вся эта канитель занимала время, и приходилось часто менять таможенные посты, но доходы были весьма хороши. Остальное, свободное от приграничной суеты время, Продуваев отдыхал по месту своего жительства – в городе Москве.

– Егорушка, пошли в ГУМ сходим. Там, говорят, новую коллекцию летней одежды показывают, – капризно прогнусавила Валя.

– Ой, точно! Пошли, пошли! – поддержала подругу Даша.

– Вы, женщины, о чем-нибудь, кроме тряпок, думать можете?

– Ну, Егор!

– Ладно, пойдем, уговорили. Но только посмотрим, – сказал опустошитель таможенного бюджета, и вся троица той же медленной поступью побрела к ГУМу.

На подходе к главному магазину страны ими был замечен занимательный субъект. Тот разложил на картонке разнообразные зажигалки и доверительно смотрел в глаза прохожих, видимо, надеясь отыскать среди тех покупателей своего товара.

Егор, у которого был настолько острый язык, что, если бы возникла необходимость, он смог бы им брить щеки с не слишком разросшейся щетиной, не мог пропустить такой случай.

– Что, дядя, Кремль поджечь собираешься?

Гайкин, а это был именно он, шутки не понял, но, уловив, что к его товару проявляют определенный интерес, сказал:

– Зажигалки вот продаю. Недорого. Ручная сборка, – и тихо добавил. – Денег на билет нету.

Даша, пристально осмотрев торговца, задумчиво произнесла:

– Какой интересный тип. В нем есть что-то загадочное…

– Какие уж там загадки! – ухмыльнулся Продуваев, – плуг свой пропил, пахать землю нечем, вот и околачивается тут, медяки сшибает.

– Нет, в нем есть что-то первобытное, необъяснимое, – поддержала подругу Валя.

Иван, к которому вся троица подошла вплотную и рассматривала его, как слона в зоопарке, несколько оробел.

Московские гуляки были так вызывающе дорого одеты, так непринужденно, словно играли в дартс, метали слова и так развязано держали себя, словно они были конферансье на неведомом слесарю концерте.

Заметив смущение на лице Гайкина, Егор сказал:

– Ты, дядя, не тушуйся, мы же не из милиции. Товар твой конфисковывать не будем. ГУМу, я думаю, ты так же большой конкуренции не составишь, и служба их безопасности вряд ли тобой заинтересуется. А мы так, поговорить с человеком из народа хотим. Ты не против?

– Эх, парень, наговорился я у вас тут в столице – уже слова в горле колом стоят. А толку-то никакого.

– Москву словами не проймешь. Тут нужен другой подход. Собирай свой товар, видишь, он не вызвал ожидаемого спроса. Пошли вон в то кафе сходим, по кружке пива выпьем, и я тебе кое – чего расскажу. А вы, барышни, идите себе в ГУМ. Смотрите там на шмотье, пока глазные нервы не устанут. Пойдем, дядя, как тебя? Иван? А я, наоборот, Егор. Пошли!

Гайкин сопротивляться не стал. Последний раз он пил пиво месяц назад, да и резвый молодой человек обещал что-то рассказать.

В кафе было оживленно. Москвичи – культурный народ, но здесь, за кружкой пенистого напитка, возможны были некоторые вольности, как, к примеру, на сеансе у психотерапевта. Гул от разговоров поднимался плотной невидимой массой к серому потолку. Сильно пахло чем-то кислым.

Москвич и провинциал заняли столик возле окна, и Продуваев заказал пиво.

– Рассказывай, Ваня, что за горе у тебя случилось. Зубы болят или что посерьезней? Я сегодня имею романтическое настроение – помогаю людям из провинции.

– Зубы-то в порядке, как и весь остальной организм. А вот душа болит…

– Ну, душа – субстанция не определенная. Хирургическими методами ее не вылечишь. Тут главное – найти причину.

– И причина имеется. Тали у меня… – начал было Иван, но осекся, и продолжил в ином ключе. – Несправедливость у нас на заводе.

– Эка, дядя, ты хватил! Где же ты справедливость-то видел! Да еще на заводе!!

– Ну как же? Должно же быть все как-то правильно. По закону там, что ли…

– Если хочешь, что бы все было «по закону», ты хотя бы вначале этот закон изучи. Вот ты, например, знаешь, что такое КЗоТ?

– Дзот? Военный блиндаж такой.

– Вот видишь. Даже слова такого не знаешь. Считай, что тебя в твоем «дзоте» разбомбили. Погиб ты, Ваня. Погиб как гражданин, сын своей страны. И что бы воскреснуть, нужно немного головой поработать. Не только же ей есть. Или пиво пить.

Слащавый официант с дежурной улыбкой поставил кружки на стол.

– Креветок не желаете? Рыбные закуски? – спросил он.

– Иди пока. Если что, позовем. Так вот. Вопрос вначале изучить надо, а потом уже и в Москву соваться.

– Да кто ж его разберет?! Думал, что поймут тут меня, выслушают.

– «Думал»! Плохо, походу, думал. Что там у тебя стряслось? – спросил Егор и сделал увесистый глоток.

– Премии лишили и выговор объявили.

– И из-за этой хрени ты в столицу попер?! Ну, ты даешь, Ваня!

– Обидно мне стало. Понимаешь?

– Как не понять?! Кому сейчас не обидно? У всех проблемы есть. Но все, в отличие от тебя, время зря не тратят, а доступными методами свое отстаивают.

– Тебя послушать, во всем я неправ. Меня безвинного наказали, а я еще и виноват.

Иван одним махом допил оставшиеся полкружки пива.

– Ладно, не горюй! Есть у меня один знакомый Зебрин. Он в каком-то комитете заседает. Что-то, кстати, с трудовыми отношениями связано. Направлю я тебя к нему. Он дядька умный, может, чем и поможет.

Когда допили пиво, Егор предложил продолжить вечер водкой. Иван не отказался.

Глава 19

Майское утро не задалось. Небо заволокли хмурые тучи. Крупные капли дождя шумно разбивались о зонты прохожих. Лужи мелкими озерцами уже покрыли тротуары, создавая неудобства гражданам.

В здание Государственного комитета по труду вошел сияющий мужчина с оптимистической бородкой благородного каштанового цвета. Временные погодные неурядицы не могли испортить ему настроение, поскольку ходить на службу он любил. Звали мужчину Зебрин Алексей Анатольевич. Он был начальник одного из подкомитетов. Дело свое он поставил так, что оказался нужным очень многим, что сулило ему лично немалые выгоды.

Когда Алексей Анатольевич подходил к своему кабинету, его перехватили двое слегка помятых мужчин.

– Леха, привет! Заждались тебя.

Одного из них Зебрин узнал и тихим голосом сказал:

– Егор, ты потише тут. Не в кабаке находишься. Я тут – Алексей Анатольевич.

– Как скажешь. Дело у меня к тебе. Паренька видишь? Помочь ему надо.

– Паренек-то, я смотрю, в годах уже.

– Это ничего. Нормальный он. Только вот беда – из провинции. Не знает здесь ничего толком. Помоги.

– Посмотрим, посмотрим… Как вас зовут, товарищ?

– Гайкин я. Иван.

– Вот что, Иван Гайкин. Приходите-ка ко мне где-то в полчетвертого. Расскажите, что у вас там стряслось. Может чем и смогу помочь.

– Вот и договорились! Спасибо, Ле… извини, Алексей… как тебя?

– Анатольевич.

– Анатольевич. С меня причитается.

Просители вышли на улицу.

– Вот видишь, все и решилось. После обеда к нему заедешь, он все, что нужно сделает, – заверил опекаемого Егор.

– Посмотрим, – резонно заметил Иван.

– Не кисни! Пошли лучше пива выпьем.

– Может не надо? А то будет как вчера.

– А что вчера? Нормально погуляли.

– Я сроду столько водки не пил. Да еще бабы какие-то…

– Эх, Ваня, скучный ты человек! – сказал Продуваев и увлек Гайкина в ближайшее кафе.

К назначенному времени Иван зашел в кабинет Зебрина. Он довольно твердо стоял на ногах, но в голове был такой звон, как – будто он только что спустился с колокольни.

– А, это вы, Иван Гайкин. Прошу, садитесь. Что же у вас стряслось такого, что аж в саму Москву ехать пришлось?

– Тали у меня украли.

– Тали? Это штука такая, чтобы тяжести поднимать?

– Она самая. И вот из-за этой штуки мне выговор объявили и премии лишили.

– Да, дела, – сказал чиновник и задумчиво почесал за ухом.

В душе он очень даже позавидовал слесарю, у которого были такие вот карликовые проблемы. Над ним самим давно уже висела угроза ареста и последующего суда.

– И что же вы хотите?

– Как что? Эту, как ее, справедливость восстановить. Тали же не я забрал. Украли их у меня.

– Помочь тут можно, проблем нет. Но существуют определенные правила… Не я их придумывал и не мне их отменять…

– Вы попроще, пожалуйста, говорите, а то я совсем не понимаю.

– Любое дело лучше решается, если присутствует финансовая составляющая.

– Чего?

– Совсем просто: платить надо.

– Платить?! А кому? Вам?

Алексей Анатольевич слегка замялся. Он давно не имел дело с настолько непонятливым посетителем. – Вам надо решить ваше дело? – Надо.

– Тогда необходимо заплатить. – Вам?

– Да почему мне?! Тому, кто выведет на того, кто решит. Ну, и, естественно, самому тому, кто все повернет в вашу пользу.

– Сложно все как! Я думал, раз комитет по труду, значит, он за трудяг заступается, – угрюмо проговорил Гайкин и облизал засохшие губы.

– Это не совсем так. Мы призваны следить за взаимоотношениями между работниками и работодателями. То есть, присутствуют две стороны. И чтобы мы заняли вашу позицию, необходимо стимулирование. Ну, что тут непонятного?

– Все не понятно! И там меня обирают, и здесь! – вскипел Иван.

Тут Зеброва осенило.

– А деньги-то у вас есть, уважаемый? – спросил он.

– Откуда?! И не было их толком никогда. Да еще в Москве этой два месяца околачиваюсь. Все дочиста потратил.

«Фу ты, черт! Чего же я с ним вожусь?!»

– Иван Гайкин, тогда вам не к нам. Идите в правительство. Там, возможно, и помогут. До свидания!

Выйдя на улицу, слесарь зло плюнул на тротуар и сказал:

– Все хватит! Домой поеду! Нечего тут делать.

Глава 20

Пока слесарь Гайкин размышлял, как ему без денег добраться до далекого южного дома, с ним чуть не столкнулся подтянутый мужчина, переваливший за средние года.

– Ты куда прешь?! Стоять! Смир… Ваня! Вот так встреча! – командный голос полковника Свинаренко вывел Ивана из задумчивости.

– Геннадий Павлович!

Друзья обнялись. Полковник достал свой знаменитый портсигар, но, покрутив в руках, убрал обратно в карман.

– Курить бросил.

– С чего бы это?

– Начальство не велит.

– А где ты сейчас, Палыч?

– У Юрия Карловича Македонского служу. Начальником охраны.

– Вот это да! Как же так быстро продвинулся?

– Лишних вопросов задавать руководству не надо, тогда и повышение по службе будет, – губы-рупор полковника активно двигались, пропуская мощные звуки.

– Но ты же у олигарха работаешь. Там же, вокруг него, не такие люди, как в армии.

– Конечно, есть своя специфика. Главное – вести себя так, как будто ты – культурный человек, – сказал бывший военный и посмотрел на свои командирские часы.

– Ох ты, времени-то сколько! Секунду, Ваня, позвонить надо.

Полковник достал радиотелефон, набрал номер, и став по стойке смирно, прокричал в трубку:

– Юрий Карлович! Полковник Свинаренко! Произвожу опоздание на двадцать минут!

На другом конце линии усмехнулись, и трубка прохрипела: «Ладно».

– Времени у нас немного есть. Рассказывай, Иван, что у тебя.

– Пойдем, может, на лавочку сядем, а то народ об нас спотыкается.

– Правильное решение. Вон сквер!

Устроившись в более подходящем для общения месте, друзья продолжили разговор.

– Ничего, Палыч, у меня не получилось. Где только я не был, с кем только не разговаривал! Все без толку. Никто меня понять не хочет. Смеются только. Говорят: что у вас за проблема такая? Тали, мол, какие-то украли. Подумаешь! А то, что человеку в душу наплевали, размазали, как муху по стеклу – им безразлично. Нет правды у нас, Палыч! Не было и нет!

– Погоди-ка ты, Ваня, нюни разводить! У всех, говоришь, был? А к президенту обращался? Он же у нас гарант этой, как ее, конституции.

– Как же мне к нему попасть? Невозможно это.

– Все в жизни возможно. Особенно, когда за дело берется военный человек. У меня знакомый есть, президента охраняет. Ты, давай, письмецо напиши, а я через него передам.

– Когда же ты успел связями такими обзавестись?!

– Военный должен все быстро делать: что койку заправлять, что знакомства нужные заводить. Пойдем ко мне в штаб, вернее, в офис. Там сядешь, все чин-чинарем напишешь, а я твое послание переправлю.

Друзья покинули зеленый сквер и, оживленно обсуждая будущее письмо, проследовали к месту дислокации полковничьего подразделения.

В офисе царила военная атмосфера. Форму никто не носил, но дух армии чувствовался во всем. Твердая рука полковника навела здесь свой порядок. Везде на стенах висели какие-то приказы и распоряжения. Возле находящегося у входа охранника была установлена тумбочка, как у дневального в казарме. Раз в неделю проводились учения по боевой и пожарной тревогам. В холле, под стеклянным колпаком, хранилось знамя фирмы. Возле него был пост, и охранники там круглосуточно несли службу.

Когда полковник и слесарь вошли вовнутрь, охранник у входа прокричал:

– Дежурный на выход!

Тут же выскочил крепкий молодой человек, на котором был, в отличие от остальных охранников, не серый, а черный костюм.

– Дежурный по офису Огоньков! – доложил он полковнику и продолжил. – Происшествий нет, служба несется согласно приказа. Юрий Карлович – в отъезде.

– Хорошо. Продолжайте дежурство, – принял рапорт Свинаренко.

– Проходи, Ваня, не стесняйся, – сказал он и повел слесаря в свой кабинет.

Когда перед Гайкиным оказался белый лист бумаги, он, не имея достаточного письменного опыта, растерялся. Полковник убежал по своим служебным делам, и испросить совета было не у кого.

Промучившись десять минут, Иван корявым почерком вывел: «Уважаемый товарищ президент!» Пригладив потной ладонью шевелюру, он, подумав, зачеркнул «товарищ» и написал «господин».

За окном бушевала летняя жизнь. Прохожие сновали, как пули во время жаркого боя. Время шло, а Иван никак не мог перейти ко второму предложению.

«А вот если бы я был президентом, какое бы письмо мне написали?» – вдруг подумал он. Странно, но эта мысль облегчила ему работу. Слова, с натугой, как будто их рожали, стали появляться на бумаге.

«У меня к вам просьба. Вы, наверное, очень заняты. Международные дела, экономика тоже. Но мне никто не помог, поэтому обращаюсь лично к вам. Беда у меня вот какая».

Дальше пошло проще. Описывая историю с талями, Иван проговаривал про себя слова, усиленно шевеля розовыми молодецкими губами и слегка притоптывая ногой.

«…Я Магарычану говорю: «Не брал я тали», а он – в крик. Слушать даже не стал…».

Гайкин уже всеми частями тела помогал себе писать, извиваясь, как змея.

«…Где же правда, товарищ (зачеркнуто) господин президент? Потом я поехал в Москву…»

Описывая столичную эпопею, слесарь, не заметно для себя, иронически улыбался и прищуривал левый глаз.