Царьград (сборник) Михайловский Александр

А потом мы остались с Игорем одни, уставшие от всех сегодняшних хлопот, но счастливые. Теперь мы будем всегда вместе, даже когда он будет далеко-далеко от меня. Если бы вы знали, какая я сегодня счастливая!

13(1) августа 1877 года, утро.

Константинополь, дворец Долмабахче

Канцлер Югороссии Александр Васильевич Тамбовцев

и предприниматель-промышленник Николай Иванович Путилов

Тот, кто встретил бы на улице этого солидно одетого господина в белой фрачной паре и таком же белом цилиндре, никогда бы не подумал, что сей внешне вполне успешный человек на склоне своих лет совершенно разорен. Постройка за свои деньги Морского порта в Санкт-Петербурге и Морского канала совершенно истощили его финансовые резервы, и сейчас Николай Иванович Путилов чувствовал себя, как человек, потерявший смысл жизни.

Финансирование из казны, по причине интриг завистливых и алчных чиновников, было остановлено, и проект, начатый как государственный подряд, завершался уже на личные деньги Николая Ивановича. А это огромные расходы. Путилов все же был предпринимателем образца конца XIX века, а не олигархом начала XXI. В залоговых аукционах не участвовал и футбольные клубы не содержал.

И разбогател господин Путилов не за счет выкачанных из недр земли нефти и газа, и не за счет перепродажи импортного ширпотреба, а за счет организованного в порядке импортозамещения отечественного производства высококачественного металла, рельсов, машин и механизмов.

В общем, основатель широко известного Путиловского (Кировского) завода был до мозга костей государственником, осознающим свою ответственность перед страной.

Дней десять назад Николай Иванович получил телеграмму за подписью известного русского ученого-хими ка Дмитрия Ивановича Менделеева, которая и позвала его в дальнюю дорогу в таинственный и загадочный Константинополь.

Сойдя с борта одесского пакетбота, Николай Иванович без большого труда снял номер в небольшой гостинице в европейском квартале и направился по указанному в телеграмме адресу во дворец Долмабахче, на аудиенцию к канцлеру Югороссии Тамбовцеву Александру Васильевичу.

Назвав себя, Николай Иванович прошел через вооруженную охрану и в сопровождении молоденького солдата в пятнистой форме был проведен в приемную правительства Югороссии, где был несказанно удивлен обилием дамского персонала в этом присутственном месте. Сие Николаю Ивановичу было до крайности непривычно, ибо в его время в государственных учреждениях служили одни мужчины.

Сверившись с какими-то списками, очаровательная девица сказала, что канцлер Тамбовцев скоро будет на месте, а затем пригласила смущенного Путилова присесть за столик, на котором лежали свежие газеты. Через несколько минут другая, не менее очаровательная, девица принесла на подносе чайничек со свежезаваренным прекрасным цейлонским чаем, чашку с блюдцем, тарелочки с колотым сахаром и свежими бисквитами.

Не успел Николай Иванович насладиться местным гостеприимством, как ему объявили, что господин Тамбовцев прибыли и ждут. Пришлось господину Путилову прервать чаепитие и идти по прохладным коридорам за цокающей высокими каблучками длинноногой чаровницей. Александр Васильевич Тамбовцев, пожилой мужчина с седоватой короткой бородкой и усталыми глазами, был одет в пятнистый военный мундир без знаков различия. Он встретил Николая Ивановича любезно, усадил в кресло и поинтересовался, как тот добрался до столицы Югороссии, и как у господина Путилова с самочувствием.

— Доехал хорошо, благодарю вас, — ответил Николай Иванович, — а вот со здоровьем не очень, сердечко пошаливает.

— То, что доехали хорошо — это меня радует, — сказал Тамбовцев, — а вот здоровье-то надо беречь. Такому человеку, как вы, еще жить и работать. Рекомендую вам заглянуть в наш госпиталь — это неподалеку, я напишу записку главврачу, Игорю Петровичу Сергачеву. Он вас осмотрит и даст рекомендации по лечению ваших недугов.

— Конечно, спасибо большое за вашу заботу о моем здоровье, — кивнул Путилов, — но может, уважаемый Александр Васильевич, вы все же скажете, чем я обязан вашему столь любезному приглашению, переданному мне через Дмитрия Ивановича Менделеева?

— Разумеется, уважаемый Николай Иванович, — ответил господин Тамбовцев. — Мы хотели бы поручить вам создание в Югороссии мощной современной судостроительной промышленности и, как легко понять, всех остальных связанных с этим производств, начиная от сталелитейных заводов и заканчивая производством судовых машин и вспомогательного оборудования. Финансирование мы вам обеспечим, для создания вертикально интегрированного судостроительного холдинга от вас нужен только талант организатора. А у вас его в избытке.

— Создание вертикально… чего? — не понял Путилов. — Поясните, пожалуйста, что означает сие слово — холдинг?

— Вертикально интегрированный холдинг, — пояснил канцлер Югороссии, — это такой набор находящихся в одних руках предприятий, которые могут изготовлять все или большую часть материалов и комплектующих, из которых собирается конечное изделие.

В случае с судостроением — от выплавки стали и производства краски до постройки судовых машин и сборки корабля на стапеле. Идеально построенный вертикально интегрированный холдинг не нуждается в поставках со стороны, кроме самого первичного сырья. — Александр Васильевич прошелся по кабинету. — Вот такое вот концентрированное предприятие мы собираемся попросить вас создать.

— Э-э-э, Александр Васильевич… скажите, а кто будет собственником этого, с позволения сказать, монстра? Идея-то понятна — имея полностью собственное производство, выигрыш можно получить немалый. Но ведь потребуется просто неимоверное количество денег для его создания.

— Предприятие будет государственным, — ответил Тамбовцев, — по-вашему, казенным. Точнее, со смешанным капиталом — сорок пять процентов средств вложит Российская империя, столько же — Югороссия, и десять процентов — лично вы, Николай Иванович.

— Боюсь, Александр Васильевич, — сказал Путилов, — что я сейчас не в состоянии найти деньги, необходимые для участия в этом деле. Строительство в порту, знаете ли, съело все наличные средства. Вы уж извините…

— Да ничего, ничего, — ответил Тамбовцев, — вашим личным вкладом в дело станет ваш талант организатора, а это, согласитесь, тоже дорогого стоит. Российской империи и Югоросии нужен флот на Средиземном море, и я уверен, что вы его построите. Если не вы, то тогда кто же? Вспомните, как во время Крымской войны России срочно понадобились паровые суда на Балтике. Нужно было построить семьдесят пять трехпушечных канонерских лодок и четырнадцать корветов. Причем за короткое время. Строительство поручили вам. Вы из Ржева привезли безработных прядильщиков и расписали их по мастерским. Через три месяца первые тридцать две канонерки уже проходили испытания в Финском заливе, а бывшие прядильщики служили на них машинистами.

Помните, как вы говорили потом, — Тамбовцев достал из папки бумажку и зачитал: — «Разве этот факт не доказывает способность русского народа к заводскому делу и разве не следует его внести на страницу истории русских заводов?» А сегодня вам предстоит не меньшая по важности и объему работа.

— А какие корабли вы хотите строить? — спросил заинтригованный Путилов.

— Прежде всего нам нужны быстроходные грузопассажирские пароходы водоизмещением восемь-десять тысяч тонн, — ответил Тамбовцев, — с новыми машинами, позволяющими развивать скорость до тридцати узлов. Я вообще не специалист в судостроении, завтра сюда, в Константинополь, должен прибыть адмирал Андрей Александрович Попов, конструктор и строитель башенного броненосца «Петр Великий». Он вам хорошо знаком.

Вот он и будет у вас главным конструктором. С ним вместе вы переговорите с нашими механическими чинами на эскадре. Они люди грамотные, подскажут, что к чему. И приготовьтесь, Николай Иванович, в ближайшее время предстоит вам узнать много нового и удивительного. А пока…

Александр Васильевич взял со стола колокольчик и позвонил. Дверь открылась, и на пороге появилась высокая брюнетка кавказского типа, лет примерно двадцати — двадцати пяти, с вьющимися черными волосами.

— Тамара, — сказал ей канцлер, быстро черкая что-то ручкой на листе бумаги, — возьми, пожалуйста, авто и доставь Николая Ивановича Путилова в госпиталь к доктору Сергачеву. Скажи, что этот человек нам очень нужен. Так что пусть подойдет к этому вопросу серьезно. Впрочем, я то же указал в записке.

— Хорошо, Александр Васильевич, — глубоким грудным голосом сказала брюнетка, — все будет исполнено. Идемте, Николай Иванович. — И, цок-цок-цок, повела господина Путилова. Впереди его ожидала новая работа, способная прославить его на весь мир — такие вещи, как конвертерная плавка стали, конвейер, электросварка и прочее, прочее, прочее.

В этом мире все это навсегда будет связано с Константинопольским этапом в жизни великого русского промышленника Николая Ивановича Путилова.

13(1) августа 1877 года. Вена

Барон Альфонс де Ротшильд, директор,

Banque de Rothschild Freres, Париж

— Вена! Вена, господа! — кондуктор согнулся в глубоком поклоне с подобострастной улыбкой.

Альфонс поднял голову, вздохнул, достал бумажку в десять франков и протянул ее кондуктору. Тем временем его слуга Жан, доставшийся ему по наследству от отца, Джеймса Майера, уже доставал чемоданчик, с которым Альфонс всегда ездил в такие поездки. Есть и другой чемодан, побольше, с подарками для семьи, будь они неладны…

Если б здесь был его брат Гюстав, то и слуг, и багажа было бы намного больше. Альфонс любил путешествовать с Гюставом, с ним можно и поговорить об искусстве, и выпить вина — Гюстав, как и Альфонс, был ценителем. Но телеграмма от его кузена Альберта была недвусмысленной: «Альфонс, нужна твоя помощь! Приезжай тринадцатого в Вену! Ни слова никому, даже Гюставу!»

Альфонс удивился этой телеграмме и все обдумывал, зачем ему так срочно ехать в Вену. Но тут пришла вторая телеграмма, из Лондона, от кузена Лайонела: «Альфонс, срочно приезжай в Вену к Альберту. Нужно встретиться».

Так-так, подумал тогда Альфонс. Вена, Лондон. Так ведь русского императора убили люди из банды некоего американского экс-полковника Бишопа. Но также там прослеживался как австрийский, так и английский след. Неужто эти два шлимазла финансировали эту операцию? А теперь запели: мол, братец, приезжай, спасай нас… И главное, придется что-нибудь делать, семья все-таки. Но что?

И тут, уже перед самым отъездом, пришло письмо из Америки. Писал Соломон Леб, начальник банка Kuhn, Loeb & Со, банка-партнера в Нью-Йорке. Письмо было написано почти три недели назад, и только сейчас дошло до адресата. В нем Соломон писал, что какой-то англичанин по имени Джон Смит (вероятно, псевдоним) приехал к ним в банк с рекомендательным письмом к Джейкобу Шиффу, зятю Соломона, которого Соломон готовил в свои преемники. Шифф был дальним родственником Ротшильдов, эмигрировавшим в Америку. В банк его в свое время взяли по просьбе Ротшильдов, в том числе и Альфонса, и были им вполне довольны.

Но вот сейчас Соломон написал, что Шифф выдал англичанину кредит на основании гарантийного письма Лайонела. Кредит был, в общем, небольшой. Но вот что встревожило Соломона: под этот кредит был выписан чек некому Бишопу, известному наемному убийце. И когда он напрямую спросил у Шиффа, не знает ли он, почему этот Смит обратился к этому Бишопу, то Джейкоб сказал прямо, что это произошло по его наводке. И добавил, к удивлению Соломона, что он ненавидит русских за погромы и притеснения евреев. При чем здесь русские, Шифф не сказал.

Письмо было написано еще до убийства русского императора, поэтому Соломон был всего лишь обеспокоен. Но тут Альфонсу все стало ясно. Или здесь имеет место быть дичайшее недоразумение, или пора забывать о родственных связях и рубить концы. Альфонс был на грани отчаяния — почему же эти сволочи, когда затевали такое дело, не спросили его, думал он, меряя шагами свой кабинет.

После появления на европейской шахматной доске Югороссии Альфонс подумал, что зря их предок не открыл банк еще и в Петербурге. Он и сам подумывал заняться этим делом. Ненависти к России, которая прослеживалась у Шиффа, а также других членов клана Ротшильдов, включая даже брата Гюстава, у Альфонса не было.

Лет пять назад в Париж приехал один молодой человек — еврей из Москвы, весьма способный художник. Гюстав, ценитель искусства и меценат, решил купить у молодого человека пару картин, а также составить ему протекцию при приеме в Парижскую академию художеств. А еще он решил устроить мальчику выставку.

На предварительный показ пригласил и Альфонса. Альфонсу картины понравились, и он даже положил глаз на три картины. Но потом произошло вот что. Во время ужина Гюстав начал ругать Россию, на что художник сказал: а я, мол, люблю свою страну и никуда из нее уезжать не хочу. И если евреи научатся жить и приносить пользу родной стране, то нигде им не будет лучше, чем в России. А погромов в Москве вообще не бывает…

После этого, естественно, никакой выставки уже не было. Молодой человек вернулся в Россию — в академию ему путь теперь был закрыт. Но Альфонс подумал, что, может быть, зря они все так ополчились на Россию? Перед отъездом художника он тайно посетил его и все-таки купил те картины. А еще взял у него адрес отца — московского купца, надеясь открыть дело в России.

Но когда картины у Альфонса увидел Гюстав, произошел настолько громкий скандал, что они с братом несколько месяцев не разговаривали, а картины пришлось положить в кладовку. И никто из братьев его не понял — для них Россия так и оставалась адом кромешным.

И теперь, увы, похоже, они совершили преступление против всей семьи, ужасно разозлив русского медведя.

Вскоре он уже сидел в особняке Альберта, щедро одаривая его домашних привезенными из Парижа подарками (часть он еще раньше передал Лайонелу для родственников в Лондоне). Пусть их, от него не убудет. После обеда, где все расхваливали вино — Альфонс привез несколько бутылок со своих виноградников в Бордо, — они уселись с кофе и сигарами в курительной комнате особняка. И вот тут Лайонел рассказал ему все.

Однажды, несколько недель назад, как раз после Афинского инцидента, к нему в контору пришел британский премьер Бенджамин Дизраэли, тоже, кстати, еврей, пусть и выкрест, и сказал ему, что правительству её величества необходимо срочно избавиться от русского царя и его щенка. Что только таким образом Россия перестанет постоянно угрожать Великобритании. Он сказал, что как официальное лицо просит помочь как с финансированием, так и с организацией этого дела, тем более что русские — злейшие враги евреев.

Недолго подумав, Лайонел согласился. Для покушения решили использовать какую-нибудь банду американских ганфайтеров, которых можно потом ликвидировать, и тем самым спрятать концы в воду. Для того чтобы найти и нанять такую банду, Лайонел послал в Нью-Йорк одного из своих людей, который с помощью Джейкоба Шиффа нашел и нанял экс-полковника Бишопа и его отряд.

Тем временем Альберт по его просьбе связал англичан с Саидом Мехмет-оглы, который обещал все устроить непосредственно в Софии. Кроме того, были наняты люди, которые должны были ликвидировать Бишопа и его людей после операции — кто ж знал, что Бишоп не вернется в Бухарест или в Вену. И наконец, Альберт сумел отследить банк, куда Бишоп перевел деньги, и после того, как Бишопа поймали, сумел договориться об их возврате.

Но совсем недавно, после того как три державы предъявили Австро-Венгрии ультиматум, в Вену приехал какой-то странный русский дипломат, который буквально за пару дней успел, судя по косвенным признакам, выйти на след Альберта. Поскольку этим делом сразу занимались полиции четырех стран, у Альберта возникло подозрение, что этот господин под странной фамилией Petroff (вероятно, еще один псевдоним, подумал Альфонс) никакой не дипломат, а высококлассный полевой агент югоросской Кей-Джи-Би. По крайней мере, он уже побывал в том банке, который выплатил Бишопу задаток, и там ему рассказали, откуда именно деньги, выданные Бишопу, пришли в их банк.

Что еще сумел выяснить этот Petroff, никто не знал. Но люди, которые были наняты, чтобы убрать Бишопа и его банду, куда-то внезапно исчезли, и сам Альберт уже не раз чувствовал, что за ним пристально следят.

«Так, — подумал Альфонс, — этот идиот подставил и меня — вполне вероятно, что агенты Кей-Джи-Би уже знают, что Альфонс сейчас у Альберта. Ладно, семья семьей, но сейчас я вижу лишь один выход из ситуации».

Он сказал, что ему нужно подумать, и что самый лучший способ это сделать — отвлечься на пару часов. Все знали, что Альфонс любит гулять один, и никто не удивился, когда он пошел по магазинам за подарками для жены и детей. Но на площади перед Штефанскирхе он вошел в кабачок — было известно, что хозяин его связан с русскими. Этот адрес дал Альфонсу человек в Париже, через которого он собирался начать свой русский бизнес.

— Герр Майер? — спросил он у бармена.

— Да, — ответил тот. — А что вам будет угодно?

— Вам привет от мсье Жильбера, — Альфонс вежливо приподнял шляпу. — Барон Альфонс Ротшильд, к вашим услугам.

— А как поживает мой старый друг? — подозрительно спросил бармен, протирая высокий пивной стакан.

Альфонс вздохнул:

— Он постарел, но до сих пор здоров и крепок.

Герр Майер улыбнулся, ведь это и был оговоренный пароль, и спросил Альфонса:

— И чем же я могу вам помочь, мсье барон?

Ротшильд нагнулся поближе к бармену и шепотом сказал:

— Герр Майер, мне нужно срочно связаться с герром Петрофф из русского посольства.

— Герр Петрофф сейчас в отдельном кабинете, — кивнул бармен. — Подождите немного, и я вас к нему проведу.

Десять минут спустя Альфонс уже рассказывал русскому агенту все, что знал об этой истории, добавив в конце:

— Герр Петрофф, я ничего не знал об этом, и парижская ветвь Ротшильдов готова сделать все, чтобы хоть как-то загладить страшный вред, нанесенный моими проклятыми кузенами.

Герр Петрофф внимательно посмотрел на него и сказал:

— Хорошо, мсье Альфонс, вы подтверждаете имеющиеся у нас сведения. Если хотите выйти из этого дела без серьезных потерь, не говорите ни слова вашей родне. Вы же хотели уже завтра вернуться в Париж? Возвращайтесь. В Париже к вам придут с инструкциями. Этот человек скажет, что он пришел от меня, и представится как мсье Сидорофф. Но если хоть кто-нибудь хоть что-нибудь заподозрит, то тогда пеняйте на себя. Мы, месье барон, сами злые, память у нас крепкая, а руки длинные…

Альфонс в растерянности прижал к груди шляпу.

— Конечно, герр Петрофф, вы можете полностью на меня рассчитывать.

Закончив этот разговор, Альфонс не спеша вышел из кабачка. До отъезда в Париж нужно было еще накупить подарков для членов семьи, чтобы действительно никто ничего не заподозрил…

14 (2) августа 1877 года.

Остров Принкипо в Мраморном море неподалеку от Константинополя.

Частная клиника «Афродита»

Подполковник медицинской службы

Игорь Петрович Сергачев

Большим, однако, прохиндеем оказался мой старый приятель, начальник столичной милиции Аристидис Кириакос. Как не раз говорил мне Шурик Тамбовцев, дело милицейское он знал на ура. Но грек есть грек, и если старина Аристидис видел где-то выгоду, то свое не упускал. Вот и этот проект — во многом его инициатива и заслуга. Ну, не мог бывший контрабандист пройти мимо денег, которые сами текут в руки. Но обо всем по порядку…

Я уже рассказывал о том, как в наш госпиталь МЧС, едва он только открылся и стал принимать пациентов, валом повалили больные. Причем не только со всех концов Югороссии, но, со временем, даже из Болгарии, Греции, Италии и других стран, включая Германию. Примерно месяц назад, а может и больше, был вообще уникальный случай — один египетский шейх, по совету наших морпехов, которые наводили порядок в зоне Суэцкого канала, привез к нам своего сына. У парня оказалась застарелая язва желудка. Он мучился, не находил себе места. Мы провели обследование и обнаружили причину его страданий. Египтянина благополучно прооперировали, после чего счастливый папаша всучил мне в качестве презента кровного арабского жеребца. Честно говоря, я не знал, что мне делать с этим благородным животным.

Но плут Аристидис увидел скакуна, закатил глаза и сказал, что подобная лошадка может стоить очень-очень дорого. И назвал примерную цену, после чего настала моя очередь удивляться. В конечном итоге мы решили, что жеребец станет хорошим свадебным подарком будущему царю Болгарии. Как говорится, кесарю кесарево. А господин Аристидис после этого случая и предложил мне получать с некоторых пациентов за оказанные медицинские услуги звонкой монетой.

Поначалу я возмутился — как можно требовать деньги за излечение страждущих! Но Аристидис довольно доходчиво объяснил мне, что деньги следует брать лишь с тех, у кого их куры не клюют. Они от этого не обеднеют. Тем более если лечение не связано со спасением жизни страждущего, а служит лишь удовлетворению его тщеславия. А с бедных — да, брать за лечение не надо. Тут он со мной согласен.

Подумав, я вспомнил соответствующий роман Золя, который сам был врачом, и согласился со старым греком. Действительно, почему мы бесплатно должны помогать людям, которые бесятся с жиру и могут позволить себе покупать драгоценности за баснословные деньги, а также строить виллы в Ницце и Биарицце? Ведь мы тратим на них не только свое время, но и драгоценные медикаменты, многие из которых здесь пока еще не производятся.

Дополнительно я посоветовался на эту тему со своими коллегами из госпиталя МЧС и с «Енисея». Они тоже, в общем, согласились со мной, что было бы неплохо подзаработать немного денег для страны и для себя. Кроме того, от коллег поступило еще несколько дополнительных и очень дельных предложений. Одна из наших врачей-хирургов сказала, что мы, мужики, совершенно не разбираемся в женской психологии. Для иной дамочки прыщ на подбородке или малый размер груди страшнее цирроза печени. Поэтому вместе с платной больницей для богатеньких буратин можно создать что-то вроде такой же платной хирургическо-косметической клиники, где герцогини и графини могут избавиться от двойного подбородка, откачать с талии лишний жирок, удалить бородавки и рубцы — короче, омолодиться.

У нас было несколько специалистов, которые в свое время занимались подобными операциями. Так что особых сложностей в этом деле быть не должно.

Сказано — сделано. Следующий, с кем я поделился своей идеей создания платной клиники, или проекта «Афродита» — такое рабочее название мы придумали для нее, был Шурик Тамбовцев. А в это время в его кабинете, рядом с ним, сидела и что-то строчила в блокнот наша красавица Ирочка Андреева, которая, даже будучи царской невестой, не забывала о журналистском ремесле. Она сразу же навострила ушки, услышав о клинике «Афродита». Почесав кончик прелестного носика, она пристально посмотрела на нас и мечтательно произнесла лишь одно слово: «Мода…»

Я поначалу не понял, к чему это было сказано, но Шурик, прохиндей еще тот, деловой хваткой мало чем отличавшийся от Аристидиса, закричал, словно Архимед, выскочивший голым из ванны:

— Эврика! Ирочка, ты просто гениальна! Как мы все до этого раньше не додумались!

Потом они в два голоса стали объяснять мне, что можно было бы устроить в нашей «Афродите» настоящий дом мод! Причем такой, которому в нашем времени позавидовали бы Версаче и Армани. Организацию этого почтенного заведения взяла на себя сама Ирина. Но, конечно, неофициально, потому что, по довольно странным понятиям века девятнадцатого, уважающая себя знатная дама не должна была «грязной тачкой руки пачкать». Даже литературный труд считался здесь чем-то неприличным и предосудительным. А потому барышни и дамы, обладающие литературным талантом, писали сплошь под псевдонимами, причем в основном мужскими. А тут какая-то пошлая коммерция! Фи!

Аристидис Кириакос, наш «великий комбинатор», сделал нам всем предложение, от которого мы так и не смогли отказаться. Он сказал, что устроить и клинику, и дом мод лучше всего на одном из Принцевых островов в Мраморном море. Места там были сравнительно уединенные — раньше эти острова служили местом ссылки сановников, чем-то прогневавших византийский базилевсов. Потом, уже в турецкое время, османские султаны отправляли туда своих родственников, недостойных, по их мнению, лицезреть светлый лик падишаха.

Виллы опальных вельмож и султанских родственников сейчас стояли заброшенными. В их помещениях, после небольшого ремонта, можно было разместить и саму клинику, и отели, в которых проживали бы приезжие знатные пациенты. Удобно было и то, что остров Принкипо, с одной стороны, находился неподалеку от Константинополя, а с другой стороны, был изолирован от материка, что могло гарантировать будущим высокопоставленным клиентам безопасность и конфиденциальность.

Информационную раскрутку нового места, где богатые и знатные люди могли бы в полной мере насладиться красотами Мраморного моря, поправить свое здоровье и внешность, взяла на себя Ирина Андреева. Она к тому времени уже свела знакомство с корреспондентами ведущих европейских (и не только) информационных агентств. Ну, а что такое желтая пресса, она знала лучше любого из своих коллег в XIX веке.

Через некоторое время сначала в европейских, а потом и в американских газетах появились заметки, подписанные псевдонимом И. А., рассказывающие о том, как приехавшая в Югороссию герцогиня М. сумела в клинике на острове Принкипо избавиться от двойного подбородка, а граф Т. излечил, гм, хроническую гонорею, и теперь был готов к новым сексуальным подвигам. Короче, у кого чего болит…

Одновременно вышел в свет напечатанный в константинопольской типографии сигнальный номер журнала «Всемирная мода». В ней Ирина опубликовала раскрашенные фотографии красавиц из Югороссии, одетых в платья и костюмы, при виде которых раскрылись от изумления рты большинства законодательниц европейской моды. Это было нечто! Красочные, яркие, смелые для тех времен, но в то же время делающие красивых женщин просто неотразимыми. Неделю этот сигнальный номер был темой для разговоров во всех великосветских салонах Европы.

А вскоре издатели нового журнала объявили, что открывается на него подписка, которая хотя и будет стоить изрядно, но зато в каждом номере подписчица найдет в виде приложения выкройки модных платьев из таинственной Югороссии.

И теперь любая уважающая себя леди готова была отдать требуемую сумму и душу в придачу, лишь бы раздобыть себе модную одежду с ярлычком «Сделано в Югороссии» и побывать в полном чудес Константинополе, чтобы воочию увидеть то, о чем писали газеты.

Ну, все эти дамские штучки-дрючки меня интересовали мало. А с клиникой дела шли неплохо. Мы подготовили прайс-лист с перечнем операций, которые мы готовы были делать в нашей клинике. Аристидис взял на себя обустройство помещений и наем обслуживающего персонала. Задача была непростая. Требовалось, чтобы кандидаты умели не только изъясняться на нескольких языках, были хорошо воспитаны, но и чтобы они могли держать язык за зубами, а также были готовы выполнять некоторые наши особые поручения.

Шурик Тамбовцев, видимо вспомнив свою прежнюю работу в конторе с трехбуквенной аббревиатурой, решил использовать нашу клинику для вербовки — нет, упаси боже, не каких-то там вульгарных шпионов, а как их называли в наше время, «агентов влияния».

Надо было сделать все, чтобы те, кто побывал на острове Принкипо, покинув его, остались нашими хорошими друзьями. И при случае, если бы нам вдруг понадобилось, чтобы кто-то из сильных мира сего замолвил за нас словечко, мы могли бы обратиться к ним.

Но все эти шпионские игрища мне, в общем-то, были малоинтересны. Пусть ими занимаются те, кому это положено по должности. Я же организовал в одной уютной, хотя немного запущенной вилле на острове неплохую клинику, с хорошей диагностической аппаратурой, проинструктировал персонал и приготовился к встрече первых пациентов.

И вот, после всех мытарств, сегодня клиника «Афродита» должна была официально открыться. Мы, как положено, провели молебен с освящением всех помещений. А потом, под музыку, с давно уже забытым чисто советским шиком, торжественно перерезали ленточку и начали прием больных и тех, кто мечтал стать еще более красивыми. Судя по нарядам и драгоценностям тех, кто прибыл сегодня на пароходе из Константинополя на остров Принкипо, я мог сделать вывод — идея наша оказалась вполне удачной, и пользу она принесет немалую.

14 (2) августа 1877 года, вечер.

Константинополь, госпиталь МЧС

Полковник Александр Александрович Пушкин и его дочь Ольга

Тринадцатый Нарвский гусарский полк, которым командовал полковник Александр Пушкин, расположился лагерем под Адрианополем, что в южной Болгарии, на самой границе с Югороссией. Тут же по соседству расквартировались и остальные части 13-го армейского корпуса.

Сражение за Болгарию закончилось, и теперь русские солдаты выполняли сугубо полицейские функции, преследуя мелкие банды черкесов-мародеров и делая все, чтобы не допустить вооруженных стычек между турками и болгарами, желающими отомстить былым угнетателям.

К началу августа все в округе успокоилось, и полковник Пушкин взял несколько дней отпуска по семейным обстоятельствам, испросив разрешение у своего начальника, командира 2-й бригады 13-й кавалерийской дивизии, генерал-майора Константина Константиновича Бодиско.

По местным дорогам до Константинополя было всего триста верст, или два-три дня пути для конного. Взяв с собой двух гусар в качестве сопровождающих, полковник Пушкин направился в путь. При себе Александр Александрович имел не только подорожные документы, заводных лошадей и пару револьверов системы Адамса, но и гостинцы для находящихся в константинопольском госпитале раненых своего полка. Поскольку в Константинополь направлялись солдаты и офицеры, имеющие исключительно тяжелые, почти безнадежные ранения, то не всех своих сослуживцев Александр Александрович ожидал увидеть живыми. Но про югоросских военных медиков уже ходила слава настоящих чародеев, способных спасти самых безнадежных пациентов. Так что надежда найти своих однополчан на этом свете у полковника была.

Граница Болгарии и Югороссии проходила по реке Марице. Стоило переехать через мост, как на той стороне приезжих встретил пограничный пост Югороссии. Впрочем, для подданных Российской империи граница эта была всего лишь линией на карте, и пересекали они ее по предъявлению подорожных документов без всяких препятствий.

Не было проблем и у полковника Пушкина, предъявившего на посту свои документы. Здоровенный югоросский солдат с нашивками старшего унтер-офицера бегло проверил документы Александра Александровича и махнул рукой своему помощнику-греку в мундире национальной гвардии, разрешая открыть шлагбаум.

Пока шла проверка документов, полковник с любопытством оглядывался по сторонам. Пограничный пост был устроен грамотно и надежно. Укрепление, сложенное из мешков с землей, прикрывало ближние подступы к мосту. С другой стороны, у небольшой казармы, из-за второго такого же укрепления, торчала маленькая башенка самоходной боевой машины, вооруженной крупнокалиберной автоматической митральезой. С бандами полудиких черкесов, переселенных сюда турками с Кавказа, югороссы воевали всерьез до полного их физического истребления или капитуляции. Тех, кто сдавался в плен, вместе с семьями переправляли на другую сторону Босфора и высылали в Анатолию, строго-настрого предупреждая, что если они попадутся еще раз, то пощады им уже не будет. Так что дорога на Константинополь через Чорлу была относительно безопасной.

Ехали быстро, останавливаясь лишь на короткий отдых и пересадку на заводных коней. Хоть дорога и не была особо оживленной, но полковник и его спутники то и дело обгоняли тяжелые, запряженные медлительными волами телеги, на которых в Константинополь доставлялось продовольствие. Большому городу требовалось много еды. К наступлению темноты, когда ехать дальше было уже не безопасно, путешественники въехали в небольшой городок Чорлу, где по совету пограничного унтера остановились в небольшой гостинице для военных, при комендатуре.

Основным достоинством этого весьма скромного на вид учреждения были наличие крыши и полное отсутствие в постелях насекомых. Но гусары уже давно привыкли к ночевкам на полевых биваках. Выехав рано поутру из Чорлу, уже вечером полковник Пушкин и сопровождавшие его гусары, миновав пригородную заставу на северной дороге, въехали в Константинополь. Кони и люди устали, светло-синие доломаны стали серыми от пыли. Но они все-таки добрались до цели за два дня.

Спросив на пригородной заставе дорогу до госпиталя, полковник направился по кривым улочкам Константинополя через весь город к дворцу Долмабахче. Это был типичный восточный город, уже отошедший от первого шока после захвата и теперь заполненный прохожими, лавками и торговцами, среди которых, к удивлению Александра Александровича, было немало турок. Гусары, наверное, заблудились бы в этом похожем на путаницу бараньих кишок хитросплетении улиц, но стоящие на посту городовые помогли найти им дорогу к госпиталю.

Немного поговорив с одним уже пожилым работником правопорядка, полковник Пушкин узнал, что все они российские греки, которые откликнулись на призыв руководителя югоросского КГБ Аристидиса Кириакоса и коменданта Константинополя майора Дмитрия Никитина — кстати, тоже наполовину грека — вернуться и послужить своей возрожденной родине. Уволившиеся с русской службы офицеры составили костяк Национальной гвардии. Приветствовались также врачи и учителя. Не остались без работы и приехавшие из России полицейские чины, которые были необходимы для наведения в городе элементарного порядка. Правда, кое-где, в самых неспокойных местах, еще стояли армейские блокпосты. Но, как сказал городовой, все это ненадолго. Самые буйные и опасные смутьяны были уничтожены во время штурма города и в первых беспорядках. Остальные уже ретировались на азиатский берег.

Вот так, от городового до городового, полковник Пушкин и добрался, сначала до европейского квартала, а потом и до госпиталя. Темнота на юге летом наступает быстро, солнце на закате падает за горизонт, как подстреленное. Но на улицах европейского квартала, словно это было не в бывшей столице Османской империи, а в Париже или Петербурге, с наступлением темноты загорелись розоватые газокалильные фонари, так что гусары добрались до места вполне благополучно.

Сам госпиталь, словно выходец из иного мира, окутанный призрачным бело-голубым светом, был виден издалека. Спешившись, полковник оставил своих гусар присмотреть за лошадьми у коновязи, а сам, объяснив цель визита, спросил дорогу у дежурного по КПП. Тот для начала указал Пушкину на умывальник, где лежали полотенце, мыло и щетки — одна для чистки одежды, вторая для чистки сапог. Когда полковник отряхнул дорожную пыль и умылся, ему дали приготовленный для посетителей белый халат, и он отправился искать свою непутевую дочь и раненых сослуживцев.

Госпиталь жил своей обычной вечерней жизнью. Закончилась лихорадка боев, когда каждые пятнадцать-двадцать минут на вертолетную площадку прибывали борта с ранеными, и теперь большая часть его обитателей, за исключением самых тяжелых, проходила по категории выздоравливающих. Но для начала полковник Пушкин нашел не свою дочь, а потерянных и уже заочно похороненных офицеров.

Все трое были живехоньки и находились в офицерской курилке, в компании таких же выздоравливающих. Собственно, полковника Пушкина привлекли гитарные переборы и слова незнакомой песни, и лишь потом он заметил штаб-ротмистра Чагова, а также корнетов Маркина и Зубова. Все трое были веселы и внешне почти здоровы. Они завороженно слушали наигрывающего на гитаре раненого сотоварища, у которого из-под больничного халата выглядывали синие полоски нательной рубахи. Сделав знак встрепенувшемуся при его виде ротмистру, полковник вслушался в слова песни:

— Определенно сильно, — решил он, — хотя, конечно, до папенькиных стихов далеко…

Александр Александрович тут был не прав. Без Александра Сергеевича в русской словесности не было бы ни Константина Симонова, ни Владимира Высоцкого, ни группы «Любэ», ни «Священной войны», а были бы одни педроидного вида певцы и похабные частушки.

Перекинувшись несколькими фразами с сослуживцами, полковник возблагодарил Создателя, что его люди живы и, скорее всего, скоро будут здоровы, двинулся дальше в поисках дочери. Ее, как ни странно, Александр Александрович сначала услышал, а потом лишь увидел. Чистый четкий голос Оленьки читал кому-то вслух, на этот раз уже папенькину «Сказку о царе Салтане».

В большой, заставленной больничными койками надувной палатке было людно. Раненые лежали, сидели на койках и табуретах, стояли, опираясь на костыли, в проходах и как завороженные слушали сказку в исполнении его дочери, сидящей на табурете в середине палатки. У многих из них на халатах были приколоты новенькие георгиевские крестики. Несколько дней назад новый государь Александр III лично посетили сие лечебное заведение, и на раненых воинов всех сословий и рангов пролился щедрый дождь боевых наград и повышений в чине.

Стоя у входа, Александр Александрович видел только худенькую, обтянутую белым медицинским халатом спину Ольги и белую косынку сестры милосердия, туго стянутую узлом на ее затылке. Рядом с полковником, прямо у входа, стояли две смуглые, восточного вида санитарки или медсестры, то ли грузинки, то ли гречанки — кто их разберет, которые внимательно слушали его дочь. Раненые при виде старшего офицера зашевелились, но Александр Александрович, не желая беспокоить воинов, получивших ранения и увечья на службе России, сделал им знак не обращать на него внимания. Дождавшись конца декламации, он приглушенно кашлянул, привлекая к себе внимание.

Ольга обернулась, вскочила и с криком: «Ура! Папенька приехал!» — бросилась на шею отцу.

Такое бурное выражение радости и присутствие посторонних удержало полковника от слов, которыми он хотел выразить свое неодобрение поведению своей непутевой дочери. Александр Александрович видел, как раненые в смущении отводят глаза, некоторые от умиления смахивают слезы, видимо вспоминая своих детишек, оставшихся в России.

Они вышли из палатки. Тут Александр Александрович снова захотел изобразить из себя строгого отца. Но и тут на защиту Ольги откуда-то на него коршунами налетело местное больничное начальство в лице главного хирурга полковника медицинской службы Сергачева и подошедшего чуть позже начальника госпиталя полковника Антонова.

В результате потомок великого русского поэта был, если можно так выразиться, «задержан до выяснения» и вместе с дочерью уведен в штабной корпус пить чай. С плюшками. Как он тут же узнал, жених Ольги совсем недавно убыл вместе с адмиралом Ларионовым в Петербург, а ее югоросская опекунша Ирина Андреева, невеста бывшего герцога Лейхтенбергского, а ныне великого князя Болгарии Сергея, находилась сейчас в отъезде и должна была появиться в Константинополе завтра утром. К концу чаепития Илья Петрович Антонов вызвал дежурного и попросил проводить полковника Пушкина и сопровождавших его гусар до ближайшей приличной гостиницы. Как говорится, утро вечера мудренее.

А вообще, Александр Александрович уже в душе простил свою дочь только за этот возглас «папенька!» и радость, с которой она встретила его. Родные ж люди, куда от этого денешься…

15 (3) августа 1877 года. Константинополь

Рафаэль Семмс, главнокомандующий флотом

Конфедеративных Штатов Америки

Вы верите в Санта Клауса?

Когда я был маленьким, Санта Клауса звали святым Николаем, но он точно так же, как и сейчас, дарил подарки детям на Рождество. Потом, под влиянием голландцев и немцев, его стали называть Санта Клаусом, после того как появилось стихотворение «Ночь перед Рождеством», которое и я, и моя любимая Энн любили читать нашим детям. Но они выросли и тоже перестали верить в Санта Клауса, приносящего подарки.

Впрочем, наши внуки все еще так же верят в него, и когда они приезжают к бабушке и дедушке на Рождество, то в канун праздника оставляют ему печенье и молоко, а на следующее утро находят подарки под елкой и крошки от печенья.

Недавно знаменитый художник-карикатурист Томас Нэст нарисовал Санта Клауса, живущего на Северном полюсе, и с тех пор это стало традицией. Но мне почему-то кажется, что мистер Нэст ошибся. Он живет здесь, в Константинополе.

Но обо всем по порядку.

Вчера я получил весточку от капитана Иванова, пригласившего меня на небольшую прогулку — причем особо было оговорено, чтобы я был в форме адмирала КША. И ранним утром капитан за мной заехал — на катере. Там же присутствовала уже известная мне особа — невеста правителя Болгарии герцога Лейхтенбергского Ирина Андреева. И мы отправились в Мраморное море, вокруг стен древнего Константинополя.

Капитан Иванов показал мне на небольшой монастырь у моря — монастырь у святого источника, как он сказал, и перекрестился — размашисто, справа налево, не так, как крестимся мы — слева направо, в районе сердца. Он рассказал, что тамошний источник чудодейственный, но что мы туда подъедем попозже, сейчас у нас другие дела.

Сразу за монастырем располагалась небольшая рыбацкая деревня (Кикловион, сказал капитан, а по-турецки — Зейтин-бурну), и за ней мы увидели небольшую верфь. И у нее стоял красавец-корабль, чуть больше моей незабвенной Алабамы, и точно так же с двумя мачтами и с трубой между ними. Он был около трехсот футов, или, как говорят русские, девяноста метров в длину, где-то раза в полтора длиннее Алабамы.

— Вот, — показал на нее Иванов.

— А что это за корабль?

— При рождении это был SS Lesbian, — почему-то усмехнулся капитан, а мисс Ирина смущенно хихикнула. — Полторы тысячи тонн, крейсерская скорость пятнадцать узлов, может на короткие расстояния выдавать до восемнадцати. На парусах около шести, но это не столь важно. Но вот незадача: его зафрахтовали доставить орудия и боеприпас на Мальту, думали, он от дедушки уйдет, и от бабушки уйдет, с его-то скоростью…

Я не совсем понял, при чем тут дедушка и бабушка, но слушал капитана Иванова внимательно.

— Правда, хозяева не догадались, что на каждую тетку с резьбою…

Мисс Ирина снова хихикнула, а я вообще больше ничего не понимал. При чем здесь резьба? При чем тетка? Капитан смилостивился и сказал уже так, чтобы я понял:

— Ну, в общем, любой из наших кораблей может выдать и побольше, и пришлось ему, родимому, спустить гордый британский торговый флаг. А когда мы нашли контрабанду, то, увы, капитан был препровожден, так сказать, к нам в гости. А корабль — вот он.

Тут мы подошли поближе, и я вдруг увидел горящие золотом буквы на его борту: Alabama II.

— Но он еще так не называется. А вот когда его окрестят по старому морскому обычаю, — тут он протянул бутылку шампанского мисс Ирине, — тогда он и будет гордо носить это новое имя.

— Неужто? — только и смог сказать я.

— Именно. Это и будет первый корабль нового флота Конфедерации. А в трюме его было семь двадцатифунтовых казнозарядных орудий Армстронга — одно с длиной ствола в тринадцать калибров и шесть штук со стволом в шестнадцать калибров. И в придачу, около трех тысяч выстрелов к этим пушкам. Британцы лет пятнадцать назад отказались от них в пользу дульнозарядных пушек, а вот теперь решили их расконсервировать и переслать на театр военных действий. Конечно, с нашей точки зрения эти пушки далеко не шедевр, но это лучшее, что есть в этом времени, и к тому же мы их уже привели в идеальное состояние. Они намного лучше дульнозарядных орудий, но, увы, требуют правильного и аккуратного обращения. Но этому мы вас научим.

Мы их, кстати, уже установили. Шесть располагаются по бортам, просто мы замаскировали люки, чтобы корабль не был похож на военный. А седьмое — вон там, на носу, под тем помостом. Мы еще несколько усовершенствовали систему подачи боеприпасов — к каждому орудию ведет механический лифт. Ну и сделали прочие необходимые работы. Кораблю всего три года, так что прослужит он еще долго.

— От всей Конфедерации огромное спасибо! — промямлил я, до сих пор не веря в подарок от константинопольского Санта Клауса. Этот корабль был и быстрее, и больше моей «Алабамы», и вооружение было не в пример лучше — у таких орудий эффективная дальность более трех тысяч ярдов! Конечно, современный бронепояс их снаряды не пробьют, но далеко не каждый корабль бронирован, и даже у несущих броню кораблей есть незабронированные места. Так что повоюем!

— Да, и еще канцлер Тамбовцев просил вам передать, что он договорился о том, что аренда бухты Гуантанамо начнется первого сентября, сроком на год. При соблюдении определенных условий… канцлер сказал, вы знаете каких, — я кивнул, понимая, что речь идет о Гибралтаре, — аренда станет бессрочной, а еще к ней добавятся некоторые другие территории, про которые вам тоже уже известно, по крайней мере о тех из них, которые напрямую касаются Конфедерации. Кстати, мы вам передадим команду из русских и греков, которая переправит «Алабаму» в Гуантанамо, и поможет обучить команду из моряков Конфедерации. Вы пойдете с нашим транспортным кораблем, который доставит оборудование для тамошней базы, а по дороге послужит «Алабаме» надежным эскортом. Команда уже готова, и выходить можно будет уже послезавтра.

Вскоре я уже стоял на носу корабля. Мисс Ирина взмахнула своей прелестной ручкой, и, описав в воздухе дугу, бутылка шампанского разбилась о нос нашего, первого после гражданской войны, военного корабля. Мисс Ирина торжественно произнесла:

— Нарекаю тебя «Алабамой Второй»!

Я шепнул потом ей на ухо:

— Мисс, с этой минуты вы стали не только крестной матерью нашего нового корабля, но и своего рода талисманом всего нашего флота. Наши моряки теперь будут сражаться не только за нашу свободу, но и за честь такой прекрасной дамы, как вы.

Ирина зарделась и стала еще прекрасней. А я подумал, что этому герцогу, кстати, весьма достойному молодому человеку, очень повезло с будущей супругой.

По дороге домой мы заехали в монастырь, где я выпил воды из святого источника и вместе с капитаном и мисс Ириной помолился у святых икон (католическая церковь признает их святость), возблагодарив Господа за Его необъятную милость и за моих русских друзей.

Отдельно я помолился у иконы святого Николая, который не только наш Санта Клаус, но и покровитель моряков, и попросил у святого, чтобы он принял новый флот Конфедерации под свой омофор.

15 (3) августа 1877 года, утро.

Константинополь, дворец Долмабахче

Канцлер Югороссии Александр Васильевич Тамбовцев

Я не стал говорить Путилову, что вскоре в Константинополь приедет его старый знакомый — промышленник и предприниматель Людвиг Эммануилович Нобель. Да-да, старший брат того самого Альфреда Нобеля, «динамитного короля», учредившего знаменитую премию, которую вручают порой людям достойным, а чаще — абсолютным придуркам вроде лопоухого и «загорелого» президента США.

Людвиг Нобель заинтересовал нас потому, что обладал хваткой и энергией купца и промышленника. Сейчас он занимался налаживанием нефтедобычи в Баку.

Помимо всего прочего, Людвиг был неплохим инженером и изобретателем, владел пятью языками: шведским, русским, английским, французским и немецким. Словом, этот человек, который, кстати, считал себя патриотом России и просил его называть по-русски Людвигом Эммануиловичем, мог быть нам весьма полезен.

И вот мы встретились. Передо мной сидел типичный швед — широколицый, с густыми усами и бакенбардами, безупречно одетый. По-русски он говорил с едва заметным акцентом. Нобель с интересом посматривал на меня, словно гадая — зачем он вдруг понадобился одному из руководителей нового государства, появившегося на развалинах грозной Османской империи.

— Добрый день, Людвиг Эммануилович, — я пригласил его присесть в мягкое кресло у окна. — Нам известно, что вы сейчас с братом Робертом очень заняты делами вашей фирмы в Баку. То, что вы делаете — это, конечно, очень важно и нужно. Но мы хотим предложить вам новое поле деятельности. И поверьте, не менее прибыльное для вас, и очень полезное и для Российской империи и для Югороссии.

— Я слушаю вас очень внимательно, господин канцлер, — встрепенулся Людвиг Нобель. — Если ваше предложение действительно заинтересует меня с деловой точки зрения, то я с удовольствием его приму.

— Людвиг Эммануилович, — сказал я, — я думаю, вы оцените то, что мы хотим вам предложить. И еще, можете называть меня просто по имени и отчеству — Александром Васильевичем. В конце концов, мы с вами не на официальном приеме.

А суть нашего предложения заключается вот в чем. Как вы слышали, флот и сухопутные войска Югороссии совместно с вооруженными силами России разгромили Османскую империю. Не буду вас интриговать и сразу скажу, что двигатели боевых кораблей нашей эскадры, а также боевой техники, которую используют сухопутные силы Югороссии, работают на горючем, изготовленном из нефти, и продуктах ее перегонки. Вы понимаете, о чем я говорю?

Нобель, слушавший меня с все большим и большим интересом, закивал головой.

— Так вот, Людвиг Эммануилович, — продолжил я, — подобные двигатели в большом количестве в самое ближайшее время начнут изготовлять, сначала на заводах Югороссии, а потом и в самой Российской империи. Если мне память не изменяет, то вы, Людвиг Эммануилович, владеете в Санкт-Петербурге сталелитейным и котельными заводами, которые не раз выполняли заказы военного ведомства, — сказав это, я про себя подумал, что в наше время этот заводской комплекс на Выборгской стороне называется «Русским дизелем». — Так вот, почему бы вам, Людвиг Эммануилович, не начать производство этих новых двигателей на вашем заводе на Большом Сампсониевском проспекте?

Нобель задумчиво посмотрел на меня, потом улыбнулся и сказал:

— Александр Васильевич, я взрослый человек и коммерсант. Я полагаю, что предлагая мне такое выгодное дело, вы обязательно что-то потребуете взамен. Я не ошибся?

— Вы не ошиблись, — ответил я будущему нефтяному королю России, — но мое предложение будет из категории тех, от которых деловые люди обычно не отказываются. Я знаю, что такой человек, как вы, всегда сумеет получить выгоду даже там, где другие коммерсанты отступятся.

Давайте вспомним, как вы и ваш брат стали владельцами нефтяного участка в Баку. Итак, четыре года назад вы подрядились поставить для военного министерства двести тысяч винтовок системы Бердана. Для прикладов этих винтовок требовалась ореховая древесина. Вы отправили своего брата Роберта на Кавказ, чтобы он подыскал там необходимое количество ореховых деревьев. Увы, Роберт ничего подходящего там не нашел. Чтобы компенсировать вашему брату зря потраченные средства и время, вы передали ему двадцать пять тысяч рублей. А он, обладая предприимчивым характером, поехал в Баку, где и прикупил на острове Челекен участок, в недрах которого на глубине всего двадцати пяти метров находились большие запасы нефти.

Вы, Людвиг Эммануилович, узнали, что в то время в Баку добычей нефти занимались две сотни человек, которые в полукустарных условиях добывали нефть и перегоняли ее на керосин. А отходы сжигали или просто сливали в Каспий.

В этом году вы с братом основали товарищество «БраНобель» — братья Нобель, которое приступило к промышленной добыче нефти и полной ее переработке. Я правильно все излагаю, Людвиг Эммануилович?

Нобель, слушавший мой монолог с отвисшей от удивления челюстью, судорожно сглотнул слюну, а потом, с неожиданно появившимся скандинавским акцентом, дрожащим голосом спросил:

— Ваше превосходительство, откуда?.. Откуда вы все это знаете? Ведь то, что вы сейчас рассказали, известно лишь нам с братом…

— Людвиг Эммануилович, голубчик, да вас лица нет! — воскликнул я. — Успокойтесь вы, ради бога… Давайте я вам успокоительного накапаю… Или вы предпочитаете что-нибудь посущественнее? Могу предложить коньячку…

Нобель через пару минут пришел в себя и уже нормальным голосом продолжил:

— Александр Васильевич, спасибо, не надо успокоительного. Поговорим лучше о вашем предложении. Я вижу, что вы человек серьезный, и с вами стоит иметь дело…

— Так вот, Людвиг Эммануилович, — продолжил я, — предложить мы вам хотим следующее. Нам известно, что помимо Баку на территории Российской империи имеются еще места, где возможна добыча нефти. Это Поволжье и Сибирь. Поволжье — близко, Сибирь — далеко… Но нефти там много.

И еще, нефтепродукты нам необходимы как можно быстрее. Поэтому первое наше вам предложение — наладить переработку нефти в Констанце, куда она в самое ближайшее время будет поступать из Плоешти. Мы поможем вам в строительстве завода и частично профинансируем это строительство. О деталях совместного проекта можно будет переговорить позднее. Над проектом нефтеперерабатывающего завода трудятся наши специалисты вместе с хорошо известным вам Дмитрием Ивановичем Менделеевым. Как вам мое предложение?

— Заманчиво, хотя и коммерческий риск присутствует, — задумчиво сказал Нобель. — Но без риска коммерции не бывает. У меня есть время на то, чтобы обдумать ваше предложение?

— Время есть, Людвиг Эммануилович, хотя его и не так уж много, — ответил я. — Но чтобы вы своими глазами убедились в том, какие дивиденды сможете получить, если примете наше предложение, вы можете познакомиться с нашей техникой и оценить ее возможности. Мы дадим вам сопровождающего, с которым вас пустят туда, куда обычный приезжий никогда в жизни бы не попал. Вы умный человек, Людвиг Эммануилович, и быстро все поймете.

И еще. Подумайте вот над каким нашим предложением. Не пора ли русским и югоросским промышленникам и предпринимателям создать некое объединение под условным названием «Российская торгово-промышленная палата», которое бы стало своего рода клубом по интересам, разрешало бы споры между российскими коммерсантами и отстаивало бы их интересы в спорах с зарубежными конкурентами? Мы полагаем, что русским людям, а таковым, как мне известно, вы себя считаете, пора уже начать экономическую и финансовую экспансию по всему миру.

Я нажал кнопку и сказал появившейся в дверях секретарше:

— Оформите господину Нобелю Людвигу Эммануиловичу временный пропуск на все наши объекты в Константинополе. И вызовите, пожалуйста, дежурного офицера по комендатуре. Если возможно, попросите, чтобы прислали подпоручика Кукушкина, он вроде сегодня должен дежурить…

Часть 4

ЕВРАЗИЙСКИЙ СОЮЗ

15 (3) августа 1877 года, утро.

Константинополь, госпиталь МЧС

Полковник Александр Александрович Пушкин и его дочь Ольга

Страницы: «« « 4567891011 » »»