Яблоко от яблони Злобин Алексей

Снято и не снято

По случаю объявленных выходных мы с Оленем – Юрой Оленниковым – уехали в Прагу к моим друзьям Тане и Вадику.

Это была среда – день воров, и у Юры в кафе на Старомистской площади украли кошелек со всеми деньгами и документами. Мы пришли на выставку питерского художника Гаврилы Лубнина, сели за столиком визави, справа через проход позади нас компания балканцев, у одного из них на поводке большая собака. Балканец бросал ей куски со стола. Юра повесил куртку на спинку стула и пошел смотреть картины. А в куртке кошелек. Балканцы расплатились, двинули толпой к выходу. Я не мог не заметить, если бы кто-то из них сунул руку в Юркин карман – для этого он должен был бы наклониться и хоть на мгновение задержать движение, – я бы заметил. Ведь заметил же я, что один из них действительно, пройдя чуть вперед, стал завязывать шнурок, но у стула с курткой никого в этот момент не было, кроме…

– йда, фу, брзо дйде до мне! – крикнул балканец, и обнюхивавшая Юркину куртку овчарка побежала за хозяином.

Только потом я понял – собака ушла с кошельком.

Пока мы с Юрой бегали в поисках местной полиции, Герман с Ярмольником затеяли совещание – кого звать оператором. Питерские, ясное дело, не пойдут из солидарности с Валерой Мартыновым. Ярмольник предложил московского – Юрия Викторовича Клименко, тот когда-то снимал с Параджановым. Через два дня Клименко сидел в гостиничном ресторане. Рядом Ярмольник, напротив Герман. Эта мизансцена еще повторится совсем в другом качестве – в финале экспедиции.

Клименко начал снимать на третий день, но вовсе не то, что было запланировано. Он почти ничего не видел – острая глазная инфекция. Но Герману это ничуть не мешало. Первое, что сделал Юрий Викторович, – отказался от венгерского крана, повесил камеру на кран-стрелку и своими руками повел ее по извилистой рельсовой дороге – Герман ликовал и уже не вспоминал о «японском кадре», будто его и не было.

Никто не верил, что мы начнем снимать, никто не верил в Клименко, и за выходные в мучительном ощущении конца экспедиции группа раскисла.

Клименко репетировал с камерой, но все время «хватал» рельсы, по которым шла тележка, и немудрено – Валера не зря заказывал кран – ну не нести же амеру пятьдесят метров на руках!

Пошел снег, крупный, тихий, мягкий снег, и всем захотелось домой. Двор, залитый американской грязью, побелел на глазах.

Прибежала восторженная художница Лена Жукова:

– Ой, я шла сейчас по мосту – там так красиво! Весь наш Арканар снегом засыпало!

– Пойдем посмотрим, пока Юрий Викторович рельсы прячет.

И все пошли на мост.

Справа во рву живут два медведя, а слева художники выстроили «Предместье Арканара»: натащили старых лодок, каких-то хибар, нарыли землянок с черными трубами – настоящий бомжатник, приют бедноты. По мосту носится козел Марик, он хочет бодаться, но сейчас всем не до него. Мы стоим и смотрим, как эти унылые лачуги засыпает снегом, медленным крупным снегом – красота!

– Зовите Клименко с камерой! – скомандовал Герман. – Пиротехник, сделайте дымок из нескольких труб. Юра, Лёша, возьмите пару статистов и какого-нибудь мальчика, дайте ему санки, живо, свет уходит.

Приволокли камеру, ставят на штативе, распределяем типажи – двое прохожих, баба с ведром, мальчишка вдалеке с санками ковыряет ногой снег. Тонкими струйками потянулся из труб дымок – такая русская, такая родная картинка. Откуда она в средневековом Арканаре, где всегда дождь и грязь, где не должно быть ни зелени, ни снега? А вот герой закрывает глаза и видит эту картину, ожившую благодаря случайному снегу в трепетное воспоминание о родных местах. Бьем дубль за дублем, пока не уходит свет.

– Снято, – командует Герман, – съемка окончена, всем спасибо.

Мы идем рядом, меня переполняет радость, да и все вокруг улыбаются и поздравляют друг друга с первым кадром.

– Знаешь, Лёшка, в кино бывает только два настроения: снято и не снято. Ради этого «снято» и все муки.

– А нужен нам в картине такой кадр, Алексей Юрьевич?

– Конечно, в нем же есть настроение, посмотри на них на всех, на наших – чуть не плачут от счастья. Случай – бог кинематографа, две недели, да что там – два года ждали, теперь – плывем!

Малый круг

– Все врешь, наигрываешь, не так, не так!

Герман честит режиссера Рубанова за то, что тот «корчит рожи», поднимая мальчика, ковыряющего палочкой в заднице убитого монаха. Интересно, кто бы не корчил, противно же: шагать по колено в грязи, смотреть на эти трупы, да еще мальчишка с его отвратным любопытством. Володя брезгливо морщится.

Но в этом и выражается германовский «гиперреализм» – глубокий психологический контрапункт: в самых омерзительных обстоятельствах – обыденное выражение лица, в самых кричащих сценах – тихий, почти неразборчивый ветерок реплики:

– Пусть Колька Астахов удавится, что он не слышит ни слова, – это его проблема – говори тише! – требует Герман.

Звукорежиссер Николай Астахов улыбается, он знает, что все равно на озвучании будут другие задачи и другие слова.

Обыденное выражение лица – почему? Потому, что привычка к ужасу – страшнее ужаса. Потому, что, когда расстрельщик с Лубянки спокойно говорит: «А что такого – это моя работа, до трехсот в день доходило, дуло нагана раскалялось, специально ведра с холодной водой ставили – стволы студить», – страшно. Обыденность выражения – парадоксальная реакция на ужас, а только парадокс может что-то вскрыть, предъявить явление. И еще одна из заповедей в работе с актером: обстоятельства играть нельзя – они сами за себя играют, даже обстоятельства так называемого среднего круга: что ты, например, врач, монах или учительница. Как часто видишь на студии: обрядили массовку в офицерские мундиры, и ходят по коридору дутые индюки – это они свои костюмы играют. Актер в представлении Германа может играть только обстоятельства малого круга.

«Тронь его кожу!» – говорит Сатана Богу в Книге Иова, у которого отняли дом, жену, детей, – а Иов все твердит: «Бог дал – Бог взял». Тогда кожа Иова покрылась струпьями, язвами и гноем – вот испытания, вот обстоятельства малого круга, которые, по Герману, только и можно играть.

– Почеши нос.

– Сними волосок с губы.

– Покашляй.

– Не трогай рану на лице – она болит.

– Дайте ему тесные ботинки – пусть ноги жмет.

– Облейте его водой!

И что, спросите вы, из этого и делается кино?

Нет, конечно. Хотя вспоминается Достоевский, взявший человека со всеми его почесываниями. Кино делается не из этого, а много из чего, но кино без этого не делается, потому что нехитрыми физическими приемами высекается конкретность, достоверность существования. Потому что все чешутся и переносят боль по-разному. Боль, укол, икота сбрасывают с нас шелуху ролей, общих мест, чужих представлений – и это самое ценное.

Когда какой-нибудь режиссер, а имя им легион, требует играть ужас при виде трупа – он, мягко говоря, идиот, потому что ужас играть невозможно – будет общее место, а в реальности – кого-то затошнит, кого-то ошпарит любопытством, а кто-то просто не заметит.

И еще: когда актер перестает «корчить рожи» и снижает уровень звука, это компенсируется внутренней природой, мгновенно повышается выразительность глаз. Все, что прячут мимика и мышцы, все, что сдерживает воля, работает на полноту, на выразительность, создает впечатление абсолютной включенности в обстоятельства. Это законы психофизики, их не много, но в приложении к работе с актером они действуют безотказно. Вплоть до абсурдного вранья про нашатырь, который якобы используют все звезды мирового кино:

– Дайте ему нашатырю, немедленно, снимаем крупный план!

Гример уже бежит с флакончиком, достает ватку:

– Вдыхай, это не вредно, даже полезно. Только не плачь, сдерживай слезы, старайся не плакать, не смей плакать, еще вдохни нашатыря… так, внимание, камера!

Какая задача может быть конкретнее, чем сдержать слезы, и сразу возникает выразительность в глазах, а секрет простой – нашатырь.

– Дайте Рубанову нашатыря, он все время наигрывает! Володя, так нельзя! Подойди, подними мальчика. Тебе что, поясницу прихватило? Хорошо, только рожи не корчи, давай еще разок, эй, гримеры! Дайте ему нашатыря – видите, у человека поясница болит.

– Алексей Юрьевич, подойдите к монитору.

– Идите в жопу со своим монитором, я буду глазами смотреть.

– И все-таки подойдите, пожалуйста, к монитору…

– Я щас тебе покомандую здесь, где мне быть.

– Ну все равно, надо посмотреть, тут есть вопрос…

– Да что такое?

Герман подходит к плейбеку, смотрит в монитор.

– Внимание, съемка! Аппаратная, мотор! Камера, начали.

Володя Рубанов подходит к мальчику, сгибается и, корчась от боли, берет его на руки, стонет.

Герман тупо смотрит в монитор:

– Боже, какой я мудак! Мы снимаем сапоги крупным планом, а я ему: «Рожи корчишь…» Володя, молодец, очень точно сыграл! Пойди передохни.

Герман подзывает художника по костюмам:

– Катя, есть еще такие сапоги?

– Конечно, Алексей Юрьевич.

– Обуйте каскадера, снимем еще пару дублей.

В перерыв Володя Рубанов лежит на лавочке в костюмерной, я сижу рядышком, курим.

Владимир Рубанов – ученик Музиля, та же школа, что у Германа. Когда меня послали за Урал искать артистов, он руководил Омским ТЮЗом. Потом его сняли – началась счастливая пора: театры передали во владение директорам, канула эпоха главрежей, все стала определять не художественная программа и профессия, а политика и деньги. И в кино – тоже. Так что оказаться на этих съемках стало для Володи большим подспорьем, и в материальном плане, и в моральном, – Герман держал последний форпост главенства режиссуры в кино.

Я тогда много театров повидал – от Перми до Новосибирска, видел, как бедствовали режиссерские и как разбухали директорские. Помню, прилетел в Пермь ближе к ночи, вписался в гостиницу, захожу в номер, открываю тумбочку – а там полный ящик презервативов, и тут же звонок по телефону:

– Поразвлечься с девочками не желаете?

Такими постепенно становились и театры.

А теперь и кино.

Бедные артисты, я их видел сотни. Кто-то срывался в столицы, кто-то уходил из профессии, остальные смирялись под залетными спивающимися режиссерами-очередниками.

С Урала я приехал в Москву на банкет в Мастерскую Петра Фоменко. Там тоже предстояло отбирать актеров. Петр Наумович поднял тост:

– Поздравляю всех со старым Новым годом и днем рождения театра! Три года назад я пришел сюда, в маленький кинотеатр «Киев», шел сеанс, показывали какую-то порнуху. Посидев минут семь, я вскочил и стал мерить шагами пространство зала – будущее зеркало сцены – не терпелось. А зрители пялились на экран, и кто-то крикнул: «Смотри, как дед перевозбудился!» И зал загоготал. Ребятушки, у нас теперь демократия, все решает большинство. Была партократия – и все тоже решало большинство. Я устал, я знаю, что полон сомнений, что каждое решение дается с трудом. А большинству всегда все понятно. Но я знаю, что большинство ничего не решает, большинство – такое говно! Пью за нас, единственных и разных, за неповторимость интонации и исключительное звучание каждого голоса. Держитесь, дорогие мои!

На том банкете я так укирялся, что меня на руках отнесли в квартиру артиста Юры Степанова на Кутузовский проспект, положили, заперли и ушли. Утром просыпаюсь – чужая пустая квартира. На одной стене висит икона Казанская, а на другой – самурайский меч. Внятная альтернатива.

Сидим с Рубановым, курим:

– Володя, а куда после съемок, в ТЮЗ-то уже не вернешься?

– Не вернусь… Куда – скитаться по городам и весям, в конце концов, театр возвращается к своим истокам – кибитки, дороги. «Нас мало избранных, счастливцев праздных, пренебрегающих презренной пользой…» Знаешь, Лёша, Герман прав – малый круг все решает. Нас остались единицы, и кажется, идти уже некуда. Но надо держаться, надо держаться – малым кругом – спасательным малым кругом.

После перерыва обед, а после обеда – конец смены. Кадр снят, тот самый – с дорогой трупов, мальчиком и безголовым монахом.

Album momentum – белое мгновение

Алексей Балабанов показывает фотографии с выбора натуры, из зимнего Суздаля и Ярославля, белые церкви на снегу сквозь опушенные ветви деревьев: «Красота какая – рай!»

«Славься, круглый живот, лядвие с нежной кожей! Белый на белом, как мечта Казимира…» – пишет Бродский о мечте Малевича в «Римских элегиях», где нежная кожа становится снежной благодаря приставке «с».

А у меня перед глазами совмещенный кадр: снег крупными хлопьями медленно падает на Арканар за мостом в Точнике, и медленно движется сквозь снежную пелену белый призрак корабля на Канонерском острове в апреле 96-го года.

Таня Колганова и Вадик Сквирский – невозможно рассказать эту историю без них, без того личного пласта, на фоне, на почве которого раскинулся этот период жизни, без этой пашни, засыпанной снегом над озимью опыта. Белое на белом.

Слепяще-белым будет проем окна с дверью на террасу в чешской мансарде на Вышеграде, эту мансарду оставили моим друзьям на десять дней, девять из которых я проведу с ними.

Все завязалось за полтора года до этого, когда апрельская ночь глушила нас выпивкой вскладчину под дешевую закуску. На холодильнике из магнитофона жарил «АукцЫон», кто-то плясал, кто-то ухитрялся говорить что-то важное и яркое, что забудется к утру. Прежде я здесь не бывал, хотя приятельствовал с Таней – однокашники: «Привет-привет!» – на институтских лестницах. Ее муж Вадим сидел на корточках в углу, не пил – утром репетиция. Гости честно дожигали свой выпускной: актеры, их нынче чествовали в питерском цирке заодно с перваками, и вот – пароход отчалил. 28 апреля, теплая ночь…

После цирка стояли кольцом на Моховой, по кругу шла бутылка за бутылкой – выпускники вперемежку с первокурсниками. Им не дали догулять в аудиториях, вежливые люди в камуфляже и с автоматами выгребли всех на улицу. А расходиться не хотелось, и ширился круг меж двумя корпусами – вливались кукольники, художники, критики и театроведы, просто прохожие.

Из двери драмфака вышел угрюмый и сердобольный декан Валерий Черкасов:

– Расходитесь, братцы, расходитесь, пора.

– Эх, актер, испортил песню, – процитировал кто-то Горького – все захохотали.

– А давайте переименуем институт имени актера Черкасова в академию имени декана Черкасова!

Через полгода мы простимся с Валерием Николаевичем в церкви на углу Моховой, в Театралке сделают вход по пропускам, и люди, не знавшие нас в лицо, не будут нас пускать.

Нам не хотелось огорчать любимого декана, стали расходиться, круг распался на кучки, и каждая компания поехала допивать-догуливать кто куда.

– Ко мне на Канонерку! – скомандовала Таня Колганова, и стайка в десяток хвостов потянулась за ней.

Канонерка – это остров, и ехать предстояло через туннель под заливом: «Гляди, сейчас будут стеклянные стены, а за ними – рыбы!» Я пялился в окно автобуса, Таня меня разыграла.

Белели от усталости, как вывяленная рыбина, глаза гостей – еще покраснеют с утра, – один за другим расползались по углам большой квартиры Влада Ланнэ, того самого, что посоветовал меня Михаилу Богину в ассистенты для Германа. Влад с женой Кюлле уже несколько лет жили в Праге, где Кюлле работала на Радио Свобода, а Влад учился в FAMO – пражской киношколе. Уезжая, они оставили Тане и Вадику квартиру с окнами на залив и черный Морской канал.

Последним ушел Вадим, через полтора часа ему на репетицию. Я один на кухне, не считая лежащих в беспамятстве на полу.

И я не помню, что выбелило двор за окном – рассветная балтийская мгла или же этот бесшумный огромный снег на исходе апреля, снег как сон, исчезавший на теплой земле. Темными точками миражило сквозь метель черное русло канала, кирпичные стены дебаркадеров – смутно, нечетко. Происходящее было не в настоящем, сразу походило на воспоминание, у всего был тонко ощутимый признак вечности. Но вот и черные точки исчезли, белая медленная громада утра неслышно надвигалась, затягивая канал. Через минуту я осознал – это пароход, огромный белый лайнер высотой почти до балкона, на котором я стою, растворен этим утром, медленно проходит внизу.

С этим видением я и уснул, навсегда благодарный хозяевам – постояльцам Канонерского острова за невидимый ими подарок.

Через год Таня уехала в Чехию. Накануне мы пошли в «Балтдом» на вечер Сергея Юрского, где за неделю до того утверждали с худруком постановку моего преддиплома. Вечером того дня умер отец – 22 февраля. Я передал Юрскому за кулисы несколько его портретов, сделанных отцом, – они были знакомы.

Мы вышли с Таней из театра – где бы выпить? Денег, как всегда, не было, но дома в загашнике – бутылка портвейна.

– Ребята, подвезти вас?

Соседка Циля с мужем – родители Антона, он когда-то привел меня в театральную студию, а потом Циля Самарьевна позвала вести детский театр в гимназии. Антон давно в Америке – отец с матерью собираются к нему, навсегда. Нас подвезли, Таня ждала в коридоре, мама сидела в гостиной перед телевизором, а я ушел в комнату за заначкой.

– Здравствуйте, меня Таня зовут, я похищаю вашего сына, не беспокойтесь – ненадолго.

Я вышел с бутылкой из комнаты:

– Мама – это Таня Колганова, жена Вадима, я еду к ним на Канонерку.

– Поняла, не забудь ключи. Задержись на минутку…

Я дал бутылку Тане, попросил подождать во дворе.

– Ну как, – спросила мама, – передал Юрскому фотографии?

– Да, передал. Замечательный вечер. Встретил худрука «Балтдома» – постановки не будет, обещает когда-нибудь потом, а ведь вроде обо всем договорились…

И я быстро пошел на кухню, душили внезапные слезы:

– Папа, папа, почему… почему?!

– Лёша, держи себя в руках, – слышится из комнаты, – и поторопись, Таня ждет.

Потом пили портвейн на Канонерке. Я смотрел в окно и ждал, что пойдет снег – начало марта, но снег не пошел. Таня улетела в Прагу, через два месяца улетел Вадик, и Канонерка ушла в прошлое.

А в августе я прилетел к ним. Окна мансарды распахнуты в белое от солнца небо Праги, белые стены, белый стол и кресла на террасе. По радио звучит новостной сюжет – Таня в эфире. Вадик лезет в холодильник:

– Лёша, я приготовлю завтрак, ты пока душ прими, только скажи, что предпочитаешь в это время суток – «Мартини» или «Кампари»?

И я заплакал. Тяжелый был год, и вдруг – тронуло сердце, перекрученные мозги и нервы размякли под ангельским крылом дружбы. Девять дней прогулок, тихого общения, рассвет на берегу Влтавы перед вылетом (о как же не хотелось возвращаться!): пили ром, закусывали яблоками и сыром, к нам слетелись лебеди – крылья, крылья, крылья, – мы кормили их яблоками.

Через два года я снова в Чехии, в экспедиции с Германом, только что снят первый кадр картины – заснеженный Арканар.

– Снято! – завершает смену Герман.

– Снято! – кричу я в мегафон.

И белый заснеженный мост замка Точник становится безлюдным.

Это вам за Колчака!

– Господа чехи! – бушует Герман и бьет в землю погнувшейся алюминиевой палкой. – Мы вам деньги платим, и немалые, а то, что вы делаете, – это не работа, а цирк инвалидов для пенсионеров на выезде! Я с вас не слезу, имейте в виду, и своего добьюсь, что бы вы там себе ни думали! Я вам вообще в наказание послан, продали, мерзавцы, нашего Колчака за царское золото и свою Чехию на него построили, живете тут припеваючи! Переводите, переводите им то, что я говорю, что замерли?

– Может, про Колчака не надо, Алексей Юрьевич?

– Надо, надо, и про Колчака особенно.

– Они, боюсь, не знают, кто такой Колчак, – увиливает переводчица.

Бригаду переводчиков возглавляла Виктория Енина – красивая интеллигентная женщина. Двух языков, чешского и русского, для решения возложенных на нее задач недостаточно. Она досконально знала «язык кино» и площадки, а также невероятно сложный в нашем случае язык политеса. Сколько гибельного текста она умышленно не перевела или перевела так, чтобы могла продолжаться здоровая нормальная работа! Рядом трудились и ее дети, красавица Ася и Петр, – студенты Карлова университета, и вся остальная бригада была под чутким контролем Вики Ениной. Пока я получал указания от Германа, по чешским цехам уже неслышно шла вся нужная информация. Такого спеца я больше не встречал и не раз добрым словом вспоминал Вику на всех дальнейших совместных картинах. Без нее я бы просто не справился.

– Они, боюсь, не знают, кто такой Колчак…

– Сейчас узнают, мать их ети! Я вам устрою и за голову монаха, выстреливающую ракетой, и за мух этих дохлых английских, и за телеги, у которых колеса отваливаются, как у подбитых танков – со взрывом и в дыму, – я вам покажу такую войну!

С мухами действительно получилось смешно. Герман придумал, что, когда книгочея топят в сортире, из выгребной ямы роем вылетают мухи. Мы нашли замечательного книгочея, Михаила Давидовича Эльзона, члена Союза писателей и завсегдатая Публичной библиотеки; а чешским партнерам дали заявку на спецэффект. Чехи закупили в Англии селекционные яйца элитных мух и принялись разводить их под лампами. Когда на съемках посадили этих мух в сортир (а дело было в середине прохладного марта), то половина утонула в имитирующей дерьмо каше, а другая отказалась вылетать на холод – еще бы, мухи-то элитные. Сутки их уговаривали, но мухи ни в какую – не летят и всё. Тогда притащили реторту, большой пылесос с широким раструбом, сунули его в сортир и по команде нажали кнопку: пылесос взревел, из раструба шрапнелью вырвало обалдевших мух; потеряв сознание, те попадали в бурую кашу, эффект не совсем удался – получился мушиный взрыв в сортире.

Герман побелел от гнева – смена идет, а с ним шутки шутят!

Мимо звукорежиссера Николая Астахова пролетела муха – местная, чешская, уже проснулась на мартовском солнце. Коля ее поймал и посадил в коробок. Потом ушел на прогулку и вернулся с хитрой улыбкой. Позвал Германа, сунул коробок в яму и открыл – из сортира роем вылетели мухи.

– Вот так, господа чехи! А то навыращивали за наше золото английских фрей – тугодумы!

Чехи очень не любили, когда кто-то осуждал их умственные способности, и страшно обиделись на Германа.

– Злый пан, – сплевывая сквозь зубы, шептали они. Прежде этим прозвищем они называли Сталина, теперь удостоили им Германа, который мстит им за какого-то Колчака.

Мух Герман отменил совсем и придумал птичек. Наловили маленьких птах в лесу и выпускали дубль за дублем.

– А что подумает зритель, Алексей Юрьевич? Почему в сортире птички?

– Ничего удивительного, – парировал Герман, – обычные птички-говноежки.

Наши доверчиво закивали, а чехи были в полной растерянности: чего только в этой России нет – говноежки!

Но Хельфштин с его семью ночными сменами ошеломил не только чехов.

Иржи Куба ездит на машине быстрее всех, и он самый спокойный на площадке. В бардачке его «хонды» пачка штрафов за превышение скорости, на многих квитках авторучкой приписано: «Привет, Иржи!» – его знает вся полиция; Иржи Куба – лучший каскадер Чехии, и у нас он ставит трюки. Это его сорок парней безропотно укладывались в грязь и лежали по два часа под дождем и снегом. Иржи очень переживал за коллег-спецэффектчиков и прежде, чем они, понял, что нужно Герману. Когда в кадре, где Румата швыряет камень в железную вывеску и та должна крутиться, появился человек с небольшой пневматической пушкой, Герман заревел:

– Я сейчас убью его, они что, издеваются?!

– Не волнуйтесь, – спокойно сказал Иржи, – он для страховки, спецэффект выполняю я.

Ярмольник подъехал к вывеске, махнул рукой, в вывеску ударил камень, и та закрутилась как надо. Иржи бросил камень с двенадцати шагов; пневматическая пушка не понадобилась, Алексей Юрьевич был в восторге.

Закончилась смена перед выходными, я спешно переоделся в режиссерском вагончике, сел в машину Иржи, и мы полетели в Прагу по автобану со скоростью 190 км. Я это не сразу заметил, только когда на спидометр взглянул – охнул. Иржи добродушно улыбался, он отдыхал после работы и мог себе позволить расслабиться и не очень спешить.

А я смотрел в окно на проносящиеся холмы, маленькие городки, на орла, кружащего в чешском небе. И вдруг почувствовал себя счастливым: у меня замечательно интересная работа, большая экспедиция в Европу, прекрасные друзья, к которым я спешу сейчас по гладкой дороге на большой скорости, два выходных впереди – красота!

Через два дня Иржи забирает меня, и мы едем на площадку к завтраку. С Иржи всегда хорошо и спокойно – его светло-голубые глаза микшируют любое встречное напряжение. Наша новая база – город Нови-Йичин, где в гостинице «Колач» разместилась группа. На первом этаже бар, на последнем – бордель, там белорусские девушки завоевывают Европу на подступах к Северной Моравии.

Отсюда нам предстояло ездить на съемки в два замка – семь ночей в Хельфштин и три недели в Гуквальды, но поскольку не успели доснять замок Точник, то план сорвался. Получилась кривая схема Точник–Хельфштин–Точник–Гуквальды; в каждом из этих тире пятьсот километров расстояния, перебронирование отелей, доплата и неустойка объектам за задержку съемок, дополнительные разрешения властей и местных хозяев. Но мы не очень беспокоились – еще бы: по съемочной площадке частенько прогуливались такие гости, что возникало ощущение, будто мы стратегический объект особой государственной важности.

У нас даже выборы были: впервые голосовали за нынешнего трижды президента. Люди в идеально отглаженных синих костюмах при желтых галстуках привезли урну для бюллетеней и встали на мосту рядом с ящиком, на котором написано «kasika pro medvdy» (копилка для медведей). И все пошли в средневековых костюмах и угвазданных грязью комбезах опускать квитки в эту урну, а заодно монетки мишкам на прокорм. Тогда еще не было партии «Единая Россия» и медведь н стал эмблемой государства, но, знать, не просто так эти ребята из посольства выбрали место: ревели мишки под мостом, Средневековье той планеты голосовало за будущее этой. В конце голосования ударил гром – провиденциальный финал костюмированного шоу.

Фрагмент дневника

Дорога на Хельфштин. Бетонка. Время от времени кресты вдоль дороги – разбившимся. И другие кресты – старые часовни. Замок громаден, великолепная декорация. Он больше похож на средневековый, чем Точник. Никогда ни с кем не воевал – неприступен.

Приехали в футболках и снова подоставали куртки и свитера. Северная Моравия. Где я? Почему здесь? Что дальше? Не думаю о будущем, не понимаю перспективы. Работать то хочется, то не хочется, дом то снится, то не снится, любимых то любишь, то не вспоминаешь вовсе, все непостоянно, переменчиво, как и погода эта великопостная – то в лето, то в зиму. Тянется, тянется ниточкой жизнь на службе у кого-то. Привычка подчиненности, блестящее исполнение посредственной должности.

Иржи Куба обнялся с Мартином, главным конюхом, его ребята на заднем дворе разгружают коневозки – выводят под уздцы жеребцов. Реквизитор гонит прутом в загон трех большущих свиней. Ассистенты волокут клетки с курами и гусями – все ржет, кудахчет, гогочет, лает: королевский двор, по замыслу Германа, – скотный двор. У ворот замка пощипывает травку огромный белый вол. Группа осваивает площадку: складывают кучи дров рядом с большими железными жаровнями, оснащают телеги реквизиторским барахлом, распределяют массовку – серых солдат и гвардию, – собранную по кабакам и рынкам ближайших предместий. Ждем Германа; прогуливается у жаровни литовец Альгис, которому Румата должен сломать нос. Художники спешно освежают фактуру декорации, дольщики кладут рельсовую дорогу под проезд камеры.

Приходит Герман, еще засветло.

– Покажите мне жеребца, которого впрягут в телегу Руматы.

Приводят жеребца.

– Не то. Это высокородный верховой конь, а нужен тяжеловоз, битюг, рябого окраса.

Ассистент по реквизиту уезжает на ближайшую ферму за битюгом, а Герман начинает разводку.

– Вот сюда подъедет телега, Румата спрыгнет, возьмет мечи, к нему подойдет офицер и спросит пропуск, Румата схватит его за нос и сломает, вот так; Лёшка Злобин, подойди сюда!

Я подхожу, Герман хватает меня за нос и крутит, показывая, как Румата ломает нос офицеру.

– Потом он пойдет с мечами на плече через мост в ворота дворца. Вот, собственно, все. За три ночи снимем. И еще один маленький кадр: мужик ведет на веревке белого вола, под утро, мимо частокола из бревен вдоль замковой стены. Где этот частокол?

– Вот, Алексей Юрьевич! – говорит художник Сережа Коковкин.

– Это не частокол, это стена.

– Но частокол и есть стена, Алексей Юрьевич.

– Нет, Сережа, бревна должны быть с промежутками, скреплены коваными крюками, сквозь них должен сочиться утренний свет, сам представь, как это будет красиво.

– Но мы по эскизам построили сплошную стену!

– Вот именно, перестраивайте, сколько времени вам нужно?

– Сутки, не меньше.

– Очень хорошо, а мы пока порепетируем. Юра, Лёша – вы все поняли?

– Да, Алексей Юрьевич.

– Снимите на видео и покажите.

Он уходит что-то обдумывать, копить силы к предстоящему кадру. А мы остаемся репетировать.

В кадре должен быть нерв, живая трепетная энергия. Срепетированности для этого недостаточно. Кадр должен быть заряжен взрывом, непредсказуемостью, снят как единственный раз случившийся, невозможный в повторении, тогда на нем будет отпечаток действительно бывшего, подсмотренного, ухваченного у жизни. Для этого и нужна безусловность всей декорации, избыточная, на 360 градусов обзора, даже если снимать предстоит только сектор. Поэтому из смены в смену бродят артисты и массовка в костюмах и гриме. Свиньи и гуси сутками сидят в загоне – чтоб прижились. И понукания Германа: «Лёшка, иди моторь площадку!» – для того же, для нерва, – все должно без устали действовать, вариться, кипеть, накапливая и вырабатывая энергию кадра. Подготовка к нему – как напор воды через турбины в плотине, где мерно гудят, потрескивая, генераторы, вырабатывают ток для единственной вспышки-молнии – настоящего кадра.

Стучат топоры и жужжат пилы, прореживая, а фактически перестраивая частокол из огромных бревен. Десятки раз спрыгивает с телеги, ломает нос офицеру и идет, забросив за спину мечи, Леонид Ярмольник, каждому из сидящих у костров поставлена точная задача:

– Ты жуешь хлеб.

– Ты перематываешь портянки.

– Ты выжигаешь вшей из своей поддевки, машешь ею над огнем.

– Ты плюешь в костер не переставая, так – от тоски и скуки.

– Ты несешь дрова через двор и бросаешь их у костра, случайно задевая товарища.

– Ты спишь, почесываешься и стонешь во сне.