Мои дневники Михалков Никита

Девочки сперва просто остолбенели, но тут же кинулись обратно в школу (откуда Лиза еще не выходила) с криками:

– Лиза! Лиза! Скорее беги! Твой папа приехал!..

Лиза, сломя голову, помчалась к гостинице «Волга» и, прибежав туда… с изумлением и ужасом смотрела, как из дверей туристического автобуса – один за другим – выходит несколько десятков ее черных «пап».

Все они были как она! Чуть даже темнее… Сначала Лиза хотела подбежать к ним. Но когда увидела, что их очень много и сразу ей не разобрать, кто же из них все-таки ее папа, осталась на месте. «Папы» поднимались по ступенькам и скрывались за вертящимися дверями гостиницы…

Лиза присела на скамейку, рядом поставив свой ранец. И так сидела очень долго, несколько часов, – до тех, пока ее «папы» не сели обратно в автобус и не уехали. Автобус повез африканских туристов на экскурсию. Но Лиза не знала этого. Она еще не знала и что такое экскурсия.

Лиза проводила автобус взглядом, накинула на плечи свой ранец и побежала обедать – домой, к бабушке.

Дальнейшее развитие этой истории я надеюсь описать в книге (если Бог даст мне ее написать) о моих встречах и приключениях «в кадре и за кадром». – Современный комментарий автора.

* * *

«Поэзия – это тайны иррационального, познаваемые при помощи рациональной речи».

«Достоинство шедевра зависит не от того, ЧТО сказано, а от того, КАК это сказано, от блистательного сочетания маловыразительных частностей».

Владимир Владимирович Набоков

«Как в чешуйках насекомых поразительно красочный эффект зависит не столько от пигментации самих чешуек, сколько от их расположения, способности преломлять свет».

(В. Набоков)

* * *

На Кипре на закрытии фестиваля журналисты облепили сцену, которая вся была украшена цветами. Ужасно жарко. Один из журналистов срывал в темноте бутоны роз и вытирал ими потное лицо.

* * *

Замечательная история Юры Купера про маму, приехавшую к нему в Париж и привезшую ему зимнюю шапку в подарок.

Долго молча возилась на кухне. И вдруг горько сказала:

– Видно, тебе мой подарок не понравился.

– Какой?

– Мой.

– Что за подарок?

– Да шапка.

– Почему? Очень понравился!

– Нет. Не понравился.

– Почему же?

– Даже не надел ни разу.

– Да ведь июль на дворе! Какая шапка? Жара.

– Нет, не понравился тебе мой подарок!

И т. д. В результате – ужасный скандал в Юриной парижской квартире парижским летом по поводу дурацкой шапки. На ровном месте, со слезами и криками.

Потом с товарищами сидел-выпивал в майке, трусах и в демонстративно нахлобученной, даже с завязанными под подбородком «ушами», шапке.

Очень по-нашему.

С художником Юрием Купером

* * *

Юра, имеющий везде квартиры и живущий в гостиницах. То потому, что одной его женщине нужно побыть с детьми, то потому, что к другой его женщине приехал муж, и так далее.

* * *

На вопрос Чернышевского «Что делать?» есть только один ответ: то, что было делано вчера.

(В. В. Розанов)

* * *

«Совершенство формы есть преимущество падающих эпох…»

(В. В. Розанов)

* * *

«Фантазия бесценна, лишь когда она бесцельна».

(В. Набоков)

* * *

По-настоящему скучно только тогда, когда не по кому скучать.

* * *

Девушка идет по воинской части мимо плаца, на котором занимаются строевой подготовкой.

Едва она поравнялась со строем солдат, офицер дает команду: «Кру-у-гом!» Весь строй оборачивается. И стоит, не шелохнувшись, «держа равнение» на девушку (для этого даже не нужно особой команды).

Она проходит и опять звучит: «Кру-у-гом!»

* * *

Он не любил, когда на него обращали внимание, но когда внимания не обращали – не прощал.

* * *

Страшенный ливень. Проливной. Они ругаются на даче. Ничего не слышно (зрителю уж точно). Дождь по крыше заглушает все. Скандал разрастается. Он должен уезжать. Подойти к машине невозможно. Он находит старый зонтик. Прыгая через лужи, кое-как добирается до машины. Она тоже собирается уезжать, но на своей машине. Дождь останавливает ее на крыльце. Пауза.

У него включены дворники. Он открывает окошко, бросает ей зонтик. Тот не долетает, падает в лужу. Проливной дождь. Они смотрят друг на друга… Ливень вдруг начинает его веселить. Он включает скорость, сдает назад – смотрит на ее фигуру на крыльце сквозь дождевые струи. Опять подъезжает, открывает окно и бросает ей маленький букетик, оставленный ею вчера в машине.

Уезжает под ливнем.

* * *

Н. М. Карамзин: «Кто был в Москве, знает Россию». Так ли это теперь?

* * *

Паша Лебешев звонит в Праге в гостиницу, ищет Журавлева. Его не понимают. Он повторяет имя: «Журавлев!» Потом обращается к присутствующим:

– Ну, кто знает, как по-английски Журавлев?

– Журавлев, он и есть Журавлев.

С Павлом Лебешевым, оператором-постановщиком восьми своих кинокартин

* * *

Мне иногда, как воздуха, не хватает общения со страной, с Россией. Ужасно не хочется, чтобы это пошло прозвучало, но не знаю, как точнее объяснить. Просто если я долго не бываю в глубинке, не общаюсь с людьми оттуда, я словно теряю покой, уверенность, ровное дыхание. Телевидение создает вакуум. Оно как бы выкачивает воздух, рождает ощущение, что страна – это одни и те же люди, одни и те же их взгляды, одни и те же «тусовки», один и тот же искусственно навязанный образ жизни. По сути, это преступление. И в конечном счете – удивительно недальновидная политика, потому что она притупляет и без того уже достаточно тупой взгляд на мир нашего правительства.

Это приводит к полному непониманию того, что для возрождения народного самосознания и достоинства важнее сесть в самолет и прилететь на празднование 150-летия гениального художника Василия Сурикова, чем сесть в лимузин и потом весь вечер просидеть на гламурной московской тусовке, посвященной 60-летию «великого комбинатора» Иосифа Кобзона.

В России можно жить либо под Богом, либо под страхом.

Отказавшись от Бога, народ приговорил себя к страху.

* * *

«Петр Великий много сделал и ничего не кончил».

(К. Н. Батюшков)

* * *

«Padrino» («Крестный отец») по-русски.

Очень подробная картина. Видимо, готовится какое-то невероятно «сложнопостановочное» покушение. С детальными подстраховками в разных странах. С учетом всевозможных неожиданностей. С включением самых маловероятных случайностей. Отрабатывается сложнейшая схема.

Все это в обрамлении флешбэков воспоминаний двух героев – того, на кого покушение, и исполнителя. Должно быть чрезвычайно напряженно и независимо. Нужно найти новый язык в рассказе подобных историй. Это роман-боевик, роман-детектив. Важно насытить историю теми фактурами, которые бы не раздражали ни кондовостью, ни лживостью.

* * *

Мне приснилось ощущение счастья. Я, видимо, не смогу описать его полностью.

Лето. Я не очень помню, где это. Скорее, Москва, чем дача. Женщина, которую я привлекаю к себе, – в сарафане с тонкой ниточкой бретельки на горячем, обтянутом сухой загорелой кожей плече. Она улыбается. Я держу ее за талию и спрашиваю:

– Ну, а ты сегодня где была?

– На старой работе, – очень просто, с улыбкой отвечает она.

И то, что она говорит, – безусловная и какая-то удивительно приятная правда. Видимо, «старая работа» – это то, что было до меня, и она счастлива, что ее, эту «старую работу», бросила. Она сказала еще что-то, не помню что, но из этого было понятно, что те, кто остался на «старой работе», ей завидуют. То ли завидуют ее «новой работе», то ли тому, что она со мной, то ли и тому, и другому.

Я обнимаю ее, совсем просто, без значения, нюхаю шею под волосами… и вижу улыбающуюся девочку в наискосок залитом солнцем проеме двери.

Я проснулся от удивительного чувства безмятежного счастья, потому что эта женщина, из образа которой я запомнил только ее плечо и улыбку, – моя жена. Счастье заключалось в том, что сочетание с ней было полным, покойным, а власть над ней законной.

И еще важна была улыбка девочки в проеме двери. Это была улыбка, в которой было что-то очень взрослое и лукавое, мол: «Ну-ну, все понятно. Нечего про работу говорить – все видно, о чем вы сейчас думаете и чем займетесь». Что-то простое и волшебное было в этом солнечном видении и еще что-то из тех лет, с пионерскими маршами по радио, сладкими творожными сырками и трясущимся под тобой по корням дачных тропинок велосипедом.

* * *

Вся так называемая «мировая история» началось с того, что, перестав бояться Бога, люди начали бояться друг друга. Это главная причина всего, что с нами сейчас происходит.

* * *

Приснилась совершенно чеховская ситуация.

Какой-то телецентр в провинции. Ведущий местной популярной программы даже не может представить себе, что все то, что происходит с ним, интересно не каждому. И будто бы я приглашен на передачу этого субчика. На улице идет дождь. Уже в студии, смахивая дождевые капли с волос, я говорю:

– Дождь на улице.

Он отвечает с пафосом:

– Нет, снег.

Я не понимаю. Он наклоняет рыжую потную голову, показывает на затылок.

– Видите?

Я не понимаю. Он тычет пальцем в свой затылок – там видно несколько седых волос.

– Седые, видите?

Я киваю головой.

– А ведь этого в прошлом году не было, помните?

И он с философической усталостью начинает говорить что-то своим, смотрящим ему в рот сотрудникам, работая явно на меня.

* * *

«Однажды в России». Это не история про мафию. Это история о том, как, перестав бояться Бога, люди начали бояться друг друга.

* * *

Хозяйка готовилась кормить гостей. Должно было прийти 3 человека, а пришло 11. Еды явно не хватит. Сели за стол. Мгновенно все смели… Хозяйка откинулась на спинку стула:

– Ну, я, собственно, наелась… и вам советую.

* * *

Все хотят, чтобы было как-то по-другому, но никто толком не знает что по-другому и как это сделать.

* * *

Женщина куда-то собирается ехать. Принимает ванну и, обдумывая, что ей еще предстоит сделать (или что взять с собой), загибает пальцы: взять то, взять это, купить то, позвонить тому-то…

Потом, по мере выполнения того, что наметила, она разгибает пальцы. Остался загнутым один, но она так и не выполняет последнее из всего того, что нужно сделать…

В процессе развития истории это что-то становится основой интриги.

* * *

Париж. По радио – в утреннем прямом эфире – балдежный диалог со слушателями. Ведущему все время кто-то звонит. Наконец раздается еще один звонок: женщина начинает что-то говорить по-русски (может быть, с небольшим неуклюжим вкраплением французских слов). Никто ничего почти не понимает. Она же явно сообщает что-то очень важное!.. Но вот дозванивается еще кто-то и переводит все то, что она сообщала. Интрига!

* * *

Париж. К отцу приезжают две дочери – 12-и и 24-х лет. Две красивые, умные, самостоятельные и обожающие отца. Девочки эти от второго брака. Так случается, что в один вечер в одной компании оказывается и он, и девочки, и его первая жена, от которой у него есть сын (брат этих девочек, с которым они очень дружат).

Ресторан «Будебар». Без всякой задней мысли он общается со своей бывшей женой, девочки же ужасно напряжены, а младшая просто «перевернута». Наконец ревность достигает такого накала, что младшая начинает плакать…

А бывшая жена между тем, видя все и понимая всю ситуацию, постепенно надирается…

* * *

«Государство – ограниченная местностью и овеществленная религия»!!!

(Ф. Тютчев)

Федор Иванович Тютчев

* * *

Там, где нет достоинства, не может быть и стыда.

* * *

По сути «реформаторы» – те же большевики. Они точно так же стали ломать все, что было до них. Они совершенно лишены исторической памяти и корневого, органического ощущения своей связи с теми, кем они должны руководить и для кого они будто бы и затевали эти реформы.

Самое главное, что они пытаются построить страну, общество без Бога. Это и есть самая главная ошибка. Ничего они не чувствуют в своей стране. Боятся ее и надеются что-то сделать, не прикасаясь к тем людям, для которых они как бы должны жить.

* * *

Замечательная мизансцена. Вечернее солнце. Студия звукозаписи. Стеклянный тамбур (много стекол, но внутри темно).

Она выходит из других дверей, подходит к своей машине. Там у нее все очень солнечно. Он же, идя в студию, останавливается в глубине тамбура, почти в полной темноте. Его почти не видно, но одет он во все светлое и потому просматривается. Он застывает в несколько странной позе и смотрит на нее не шевелясь.

Она открывает машину, бросает сумку и все время смотрит в его направлении, ибо не может понять… – очень похоже, что это он, но совершенно недвижное тело создает впечатление чего-то неодушевленного.

Она садится в машину, заводит ее и все смотрит. Он стоит не шевелясь. Она дает задний ход, разворачивается и медленно выезжает, все время глядя на него.

Он понимает, что она пытается его разглядеть, но так как он не шевелится, ей непонятно – он это или не он, и вообще человек ли там или только что-то, похожее на фигуру?.. Он стоит. Она медленно уезжает за угол. Но он не двигается все равно!.. Она же, не в силах уехать, так и не поняв, он ли это, медленно сдает назад и останавливается. Он не шевелится по-прежнему. Она выходит из машины, идет к нему, не отдавая до конца себе отчета в том, что происходит… Наконец она отчетливо видит его. Подходит, останавливается. Они смотрят друг на друга…

Дальше может быть любое разрешение.

* * *

Алик Тайванчик: «Я весь день сплю, потом ночью иду домой и давай опять спать – и всю ночь от кого-то бегаю, по лесам, по долам… Просыпаюсь и опять сплю».

* * *

История Гражданской войны через судьбу коня. Конь был под красным, потом красного убили. Конь достался белому. Стал воевать под белым против красных… Другими словами, история народа.

Алимжан Тахтахунов (Тайванчик)

А между всем этим и любовь, и гибель… и та новелла, как на фронт везут 10 тысяч гробов. Старший – мальчик почти, юнкерок, с ним девушка, медсестра. Любовная история на фоне пустых пока гробов, движущихся навстречу своему содержимому.

* * *

– Как хорошо ты говоришь по-русски. Какой образный и яркий у тебя язык. Откуда?

– Изнутри.

Замечательно точно. Наполненность души требует выплеска, формулирования. Вообще, язык звучит изнутри. И вовсе не в начитанности дело. Совсем малограмотные люди могут замечательно емко, выразительно и даже поэтично говорить. Все дело в наполненности.

* * *

– Собиралась пойти в церковь, но так и не собралась, – не знала, что надеть.

* * *

«Нет лучшего средства от неурядиц, чем предоставить им идти своим чередом, – все как-нибудь уладится».

(Бальтазар Грасиан)

* * *

«Ручей и от ветерка замутится, и вода станет прозрачной не твоими стараниями, а когда от нее отойдешь».

(Б. Грасиан)

* * *

«Извлекай пользу из врагов. Любую вещь надо брать умеючи, не за клинок, где порежешься, а за рукоять, чтобы себя защитить, тем паче при соперничестве. Разумному больше пользы от недругов, чем глупцу от друзей. Вражда порою равняет те горы трудностей, перед коими останавливается благосклонность. Многим славу создали враги их. Лесть куда опаснее, чем ненависть; вторая помогает избавиться от изъянов, которые первая прикрывает. Благоразумный сделает злобу людским своим зеркалом, более верным, нежели зеркало приязни, и либо предотвратит обличение, либо исправит недостатки».

(Б. Грасиан)

* * *

«Искусство не вмешиваться. И прежде всего тогда, когда море общественное или семейное разбушевалось. В отношениях между людьми – те же вихри, бури страстей. В такую пору разумней укрыться в надежной гавани, переждать. От лекарства недуг нередко обостряется; предоставим действовать здесь природе, там – нравам; мудрый врач столько же должен знать, чтобы прописать лекарство, сколько – чтобы не прописать, и зачастую искусство его в том, чтобы обойтись без лекарств. При непогоде житейской всего лучше сложить руки и выждать, пока буря уляжется. Отступишь сейчас – победишь потом».

(Б. Грасиан)

Бальтасар Грасиан-и-Моралес, испанский писатель и философ, иезуит

* * *

«Не хватайся из упрямства за худшее – оттого, что твой противник, тебя опередив, выбрал лучшее. Будешь уже с самого начала побежден, и придется потом с позором отступать. Не видать тебе удачи, коли твоя позиция неудачна. Противник оказался хитрей, он раньше занял лучшую, и глупо, замешкавшись, двинуться против него с худшей. Глупость строптивцев в том, что они из страсти противоречить не видят истины, из жажды спорить не замечают выгоды. Здравомыслящий всегда в стане разума, а не пристрастия, он либо первый туда поспешит, либо потом ошибку исправит».

(Б. Грасиан)

* * *

Пушкин к Вяземскому: «…Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы. Врете, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы – иначе».

* * *

Удивительная была Россия по своей самодостаточности и концентрации. По самостоятельности и полноте жизни. По разлитости по всему ее телу достоинства и оригинальности…

Никому не известный Ал. Дм. Улыбышев привез в столицу из нижегородской глуши даровитого юношу Милия Балакирева (знаменитого композитора в будущем), потом оставил службу в Иностранной коллегии, ушел в отставку, заперся в своем поместье и написал там – почему-то по-французски! – фундаментальную биографию Моцарта. Потом на русский язык ее перевел Петр Ильич Чайковский…

Удивительно.

– Как хорошо ты говоришь по-русски. Какой образный и яркий у тебя язык. Откуда?

– Изнутри.

* * *

Путешественник Костин: «…Россия – это огромный театральный зал, где из всех лож следят за тем, что делается за кулисами…»

* * *

Совершенно отвязанный, очень смешной итальянец с чертиковой бородкой под нижней губой, в очках +9 и с невероятной прической демонстрировал дрожащими руками замысловатые фигурные украшения из овощей и фруктов. В конце концов, совершенно зажавшись, искромсал в хлам луковицу и стоял, глупо улыбаясь. Все это в прямом утреннем эфире.

* * *

Мы поссорились с Надей. Она совершенно по-пустому, на ровном месте приревновала меня к гидше. Я-то понимал, что происходит. Но Надя попыталась все списать на настроение. Я стал сух и официален. Мне было важно, чтобы она сама честно сформулировала (причем для себя) то, что с ней творится.

Она молчала, потом плакала, потом пришла и попросила извинения, но никак не хотела открывать причины своего состояния. Я сказал ей, что извинение – это хорошо, но не оно важно. Важно для себя сформулировать свои внутренние обстоятельства и самой себе открыться в причине, а не в следствии. Она опять заплакала. Я сидел в бассейне. Смотрел на нее. Длинная, неуклюжая, красивая, любимая. Стоит, плачет. И она все понимает, и я все понимаю. Такая нежность и благодарность охватили – еле сдерживался, чтобы не позвать ее. Но удержался. Она что-то сквозь слезы пролепетала. «Не понял», – говорю. Она (сквозь слезы): «Я тебя не-не-много приревновала». Ко всему на свете.

Соль у всех слез одна и та же, а какая космическая между ними может быть дистанция: девочка плачет от ревности, и мать-турчанка рыдает у разрушенного землетрясением дома, в котором погибли под развалинами ее дети. Я обнял Надю и сказал ей об этом. Она разрыдалась, теперь уже от другого: от того, как я уверен, счастья, что все наконец поняла и что этого стыдно, а еще от счастья, что землетрясение это – не с ней.

* * *

Русский «Крестный отец».

История со съемками, в которых «гибнет» весь каботажный северный флот. Морской бой, тонут и взрываются корабли… Какой-то эсминец, стреляя, вдруг упирается… в чей-то пупок. Отъезд камеры: видим студийный бассейн и кого-то из художников, стоящего в трусах посередине.

* * *

Юля, жена Володи Красинского, вернулась из Болгарии.

– Где ты загорела так?

– Была в Болгарии. А вы тоже загорелый, тоже были в Болгарии?

– Нет. Здесь погода хорошая была. А у вас там как?

– Вообще-то дождь шел все время, – врет Юля (явно для Володи).

– Где же ты загорела?

– А… в аэропорту, в последний день. Ждала самолета и вот так, – показывает, – загорала.

* * *

Потанин рассказывал, что в Норильске во время паводка нужно было срочно отогнать от берега подъемные краны, но для этого было необходимо электричество высокого напряжения. Вода прибывала с огромной скоростью. Все могло кончиться катастрофой. И тогда мужики подняли кабель на плечи и, выстроившись длиннейшей очередью, держали его, стоя по пояс в воде и меняясь. И все это длилось трое суток.

* * *

Астафьев: обстрел двора с немецкого самолета. Мужик и мальчишки пытаются спрятаться от пулеметных очередей, но некуда! От ужаса зарываются в навоз…

Мужик не выдерживает стыда – бояться вместе с сосунками. Выходит на середину двора со своей винтовкой и, дождавшись новой атаки, сбивает самолет.

* * *

Солдаты вылезли толкать машину, прислонились к борту и уснули.

(Воплощено в картине «Утомленные солнцем. Цитадель», 2010. – Современный комментарий автора)

* * *

Как, через что русские люди, такие разные, порою противоположные, могут сговориться и понять друг друга, как не через единую веру, единые законы православия.

* * *

На Камчатке вход на одну из танцплощадок был по билетам филармонии. Директор филармонии так выполнял план!

* * *

Директор филармонии Маграчев – невероятно благообразный, очень похожий на Карла Маркса человек, с большой окладистой бородой, обладающий тончайшим еврейским юмором, который приводил меня в неописуемый восторг. Например, он говорил: «Ви можете себе представить? Приезжает к нам Лисициан. Виходит на сцену и поет: «У Родины вечной в долгу!» – и одну руку он в левую кулису отправил, другую сунул в правую, и я должен ему в каждую руку по 500 рублей ложить!»

Соль у всех слез одна и та же, а какая космическая между ними может быть дистанция: девочка плачет от ревности, и мать-турчанка рыдает у разрушенного землетрясением дома, в котором погибли под развалинами ее дети.

А вот его другая история: «Ви можете себе представить? Вихожу из Дома рибака – стоят два бича пьяные, смотрят на меня и говорят: «Билядь! Это Карл Маркс!» – и начинают меня пиздить!»

Маграчев был грозой и благодетелем всех музыкальных ансамблей. Однажды мы зашли с ним в ресторан (он пригласил меня поговорить), когда там репетировал оркестр ресторанный. Он им сказал: «Так, мальчики! Видите в окне сопку? Идите, там играйте, дайте нам поговорить». Оркестр мгновенно испарился.

Именно этот Маграчев продавал билеты своей филармонии «на вход в танцплощадку». Надо сказать, танцплощадка эта была обнесена забором около 4 метров в высоту. Я никак не мог поначалу понять, зачем у входа там дежурили дружинники с собаками. Но вскоре выяснил, что в Питере-Камчатском не было тогда танцплощадки, которая бы не взрывалась временами дракой – то в одном, то в другом углу. Сказывалась специфика приморского города с вечным антагонизмом между моряками и «сапогами», погранцами и «шупупами».

Так вот, как только начиналась драка, все, знающие правила, мигом ложились на пол, потому что на площадку запускали собак. Те бежали по лежащим, но хватали только тех, кто двигался. То есть хватали с какой-то погрешностью именно тех, кто дрался. Поэтому человек знающий, даже если замахнулся уже в пылу драки, пусть даже у него хлестала кровь из носа, при виде собак сразу замирал. И возникала вмиг немая сцена, сродни многофигурной композиции «Сильнее смерти» скульптора Фивейского.

Собаки ходили и обнюхивали эти застывшие фигуры. И тех, кто, перед тем как застыть, дрался, дружинники спокойно забирали – они были сразу видны!

* * *

«…гражданин должен читать Историю. Она мирит его с несовершенством видимого порядка вещей как с обыкновенным явлением во всех веках».

(Н. М. Карамзин)

Николай Михайлович Карамзин

* * *

Я совсем никому не нужен, кроме тех, кому нужен совсем не я.

* * *

Любая чушь, но сказанная по-французски, выглядит умно и, главное, благородно.

* * *

«Всегда радуйтеся. Непрестанно молитеся. О всем благодарите».

(Серафим Саровский)

Преподобный Серафим Саровский

* * *

Тому, кто лжет, важно, чтобы ему верили, а тому, кто говорит правду, важно, чтобы он сам по-настоящему верил в то, что говорит. В то, что это правда!

* * *

«Брат! Бог ради молитв святых угодников Своих да помилует и меня и тебя по воле Своей».

(Святитель Игнатий Брянчанинов, «Отечник»)

* * *

«Пока помнишь о Боге, умножай молитву, чтобы Господь помянул тебя, когда ты забудешь о Нем».

(Марк Подвижник)

* * *

Батюшка из Енисейска. Кулачищи с голову подростка. Шумлив, весел и совершенно «отвязан».

Ехал на машине, нарушил, остановили. Долго ругается с ментом. Безуспешно. Последний аргумент: «Я тебя прокляну!»

Милиционер заинтересовался неожиданно:

– А как ты мою фамилию узнаешь?

– А я тебя по номеру прокляну.

* * *

Красноярск. Матч между французами и сибиряками. Два высоких должностных лица. Это Лебедь и кто-то из французской провинции. Обмениваются комплиментами… Неожиданно на трибунах начинается дикая драка. Ее волна докатывается и до ложи правительств. Вот уже дерутся и там!..

* * *

История В. П. Астафьева: Танк отправлен на разведку. Движется в глубь неизвестной территории. Узенькая речка. Решили переехать вброд. Застряли. Тина, ил. Танк полностью засел. Ребята повылазили, решают, что делать, чешут «репу». На том берегу появляется немецкая «Пантера» или «Фердинанд».

– Иван, сдавайся!

Ребята очумели, но что делать? Сели на башне босые, руки вверх подняли. Немцы осмотрелись, поняли обстановку. Решили наших пленить вместе с танком. Стали думать, как вытащить «Т-34» из тины. Достали трос. Он оказался короток. Их танк стал подбираться к нашему. Немцы пытаются накинуть «серьгу» троса на наш штифт. Короче – сел и немецкий танк. Оба по горло в тине и иле. И тут кончается война: восемь мужиков – четыре наших и четыре немца – начинают разбираться с засевшими машинами. Мат, советы, воспоминания, тяжелое дыхание. Война кончилась для них в эти несколько часов единения в созидании!

(Может быть, потом – сразу в бой, сражаются друг с другом.)

Реальный финал: наши забрали немцев в плен. Но может быть и что-либо другое?

Виктор Петрович Астафьев

* * *

Господи! Сделай так, чтобы моя воля не мешала Твоей!

* * *

Бабушка в электричке, едущей в Сергиев Посад, ходит по вагону туда и обратно. Ходит, ходит, ее спрашивает кто-то:

– Бабушка, ну чего ты все ходишь? Сядь, посиди.

– Не могу, – отвечает, – я Сергию обет дала пешком в Лавру прийти.

* * *

– Батюшка, – говорит бабушка, – меня очень беспокоит судьба жизаны!

– Кого?

– Жизаны!

– Какого жизаны?

– Ну как же, поем же в «Верую»: «Распятого же за ны при Понтийском Пилате…»

* * *

«Я живу, как хочу, а одеваюсь, как могу».

* * *

41-й год. Лето. Наши бегут бегом от немцев. Молодой артиллерист бежит со всеми. Паника!.. Неожиданно останавливается: «Не хочу больше! Хватит». Остается с пушечкой и снарядами. И два или три часа один колотил немецкие танки и пехоту. Весело, как песню пел. Потом его, естественно, убили.

* * *

Было озеро когда-то, потом на месте озера построили большой пивной цех. Но уже несколько поколений уток весной в темноте налетают на это место, подчиняясь генетической памяти. И тут же в изумлении и испуге вновь взмывают в темноту.

* * *

Пустота и временность фестивалей.

* * *

Один человек ест в машине, пьет сок, а другой, праздно стоящий в стороне и кого-то ожидающий, от нечего делать хамски его озвучивает (чавканье, хлюпанье сока и так далее).

* * *

Никак не могущая уйти Надя… Все возвращается из-за угла, делает пируэт и вновь уходит. Но снова возвращается…

Тонкая и вечная привязка ее ко мне и моя к ней.

* * *

5–7 стариков-ветеранов на чеченской войне, и последовательные истории каждого из них в той, Великой, войне.

Униженные ветераны, без лекарств, денег, без помощи, собираются с силами и едут на войну в Чечню. Их может собирать старик-чечен, которого за сопротивление сталинскому выселению отправили тогда в штрафбат. И вот он собирает по бывшему СССР своих однополчан. Из Курска, Минска, Донецка и т. д.

Параллельно мы видим их Великую войну, кто как воевал, как выжил. Кто-то, возможно, тогда предал. Расплата – здесь, через 50 лет.

Может быть, старик-хохол встречает тут среди наемников своего внука.

– Зачем ты здесь? Что защищаешь? – Нет ответа.

Может быть, в Чечне историю можно локализовать: освобождение заложников в роддоме. Беременные женщины. Басаев. Тут могут быть и снайперши.

Старик-хохол убивает внука-наемника. (Тарас Бульба.)

Может быть, один из ветеранов вообще живет давно в Израиле. Ему звонят, зовут, объясняют, и он приезжает.

М. б. идентичность ситуационная и энергетическая между ними в той войне и в этой.

* * *

Лето. Дача. Солнце. Собираюсь на тренировку. Захожу к брату. Маленькая дочка его, Маша, чего-то гугукает. Я называю ее Марья Андреевна. Женщины хлопочут на кухне, в детской…

Поднимаюсь к брату. Он сидит, Андрончик, на кровати, свесив ноги. Без очков. Смотрит на меня, щурится. Я пытаюсь пошутить о чем-то. Подхожу. Он сажает меня рядом, обнимает. Сидим, прижавшись друг к другу. У него вдруг задрожали плечи…

Я прижал его к себе, и он как-то обмяк и разрыдался. У меня перехватило дыхание. Глажу его по голове, спрашиваю: «Что случилось?» Он молчит, плачет. Чувствую, слезы и у меня закипели. «Что случилось?» «Ничего, ничего… Я твои письма перечитывал… Прости меня! Я так виноват перед тобой!.. Я читал, как ты замерзал в тундре… и т. д.». Так мы с ним и сидели. А я подумал: какое счастье, Боже, что у меня и мысли не было прощать его, потому что я никогда и не считал его в чем-то виновным передо мною. Да, порою раздражался, злился, но того, что называется злой памятью, никогда у меня к нему не было.

Со старшим братом, Андроном Михалковым-Кончаловским. 90-е

Благодарю Бога за этот подарок!

* * *

Сидели, обедали… Вспомнили Иерусалим, Крестный путь Спасителя и то, что Он никого, кроме Отца, ни о чем не просил. Неожиданно расплакались от полноты благодарности к Нему за Подвиг ради нас, грешных.

* * *

Смотрел на такую вытянувшуюся Наденьку и думал, кто и когда уведет ее из дома?..

Печально.

* * *

Муж смотрит на жену (или жена смотрит на мужа) и предугадывает все, что она (он) сейчас скажет или сделает.