Передача лампы Раджниш (Ошо) Бхагаван

Глава 28

Пока ваши стопы не станут святыми…

Ошо, это кажется невозможным: столькие страны на Западе сказали тебе «Нет». Но даже если бы так называемые демократии приняли тебя, что можно сделать с Россией и другими коммунистическими странами? Пока там не случится великого пробуждения, кажется, что мир обречен.

Это правда: многим так называемым демократическим странам не хватает мужества даже для того, чтобы выдать мне туристическую визу. Это великая честь. Они не оказывали таких почестей ни одному другому человеку за всю историю.

Их религии двадцать веков, столько же и их морали, столько же и их традиции, и они боятся человека, который не обладает властью, который приезжает как турист — всего на три недели. Их паранойя очевидна.

Кажется, что они настроили воздушных замков. Даже моего присутствия будет достаточно, чтобы разрушить эти замки, иначе это невозможно — приехавший на три недели турист не может разрушить традицию, которая существовала две тысячи лет, мораль, которая обусловливала людей на протяжении двух тысяч лет. Они приняли поражение и продемонстрировали, что они не демократические. Они не ценят свободу слова, уважение к личности. У них нет никакой ценности, которую можно было бы назвать «демократической». Они просто продемонстрировали свою трусость.

Но я никогда не впадаю в пессимизм. Одна страна или другая осмелится проявить мужество, несмотря на весь прессинг, и как только одна из демократических стран позволит мне въезд — меня не сильно заботят Советский Союз и другие коммунистические страны по той простой причине, что если я смогу поднять уровень сознания одной-единственной некоммунистической страны, — Советский Союз пригласит меня и моих людей.

Это чистое соперничество. Это не только вопрос ядерного оружия, это также вопрос более цельной, более всесторонней личности. Если какая-либо из демократических стран осмелится позволить мне работать над ее людьми, этого будет достаточно, чтобы показать социалистическим странам: если эти люди готовы отбросить двухтысячелетние предрассудки, то это нетрудно и для Советского Союза. Его предрассудкам нет даже двухсот лет.

Если они могут увидеть это как факт — то, что сегодня происходит в демократических странах, — только фикция… разговоры о Боге, разговоры о душе, но нет никаких доказательств.

В качестве доказательства я могу создать людей, настолько отличающихся от обычных, что Советский Союз не сможет позволить себе отстать, иначе со всем своим ядерным вооружением он потерпит поражение.

Вопрос в том, чтобы превратить религию в факт.

Я начал критиковать Библию по многим вопросам, и теперь христианские теологи проводят в Европе конференцию — поздно, но лучше поздно, чем никогда. По-прежнему хитрят, по-прежнему не упоминают моего имени, что именно я был тем человеком, который подверг критике все эти моменты в Библии, — теперь они сами обсуждают, как спасти святость Библии и как истолковать те неприглядные факты, которые там есть. По крайней мере, они стали признавать, что там есть неприглядные факты. Поэтому либо они должны быть отброшены, либо так истолкованы, чтобы можно было еще немного подурачить простой народ.

Они даже готовы отбросить Бога, если это сможет спасти христианство. Они готовы отбросить идею непорочного зачатия Иисуса, если это сможет спасти христианство. Они готовы отбросить идею воскресения Христа, если это сможет спасти христианство. А на протяжении двух тысячелетий они настаивали на том, что без Бога, без непорочного зачатия, без воскресения нет христианства — это отличительные черты христианства.

Они будут счастливы просто сохранить имя, даже если все будет отброшено. Никого не интересует ни Бог, ни непорочное зачатие, ни воскресение. Вы можете толковать их так, будто это как притчи… но до настоящего времени последовательно на протяжении двух тысяч лет эти самые люди и их праотцы настаивали на том, что это исторические факты.

Если двухтысячелетняя традиция может это сделать, то это не сложно и не невозможно для коммунизма: нужно отбросить всего две вещи — материалистический подход и его побочный продукт, утверждение, что у человека нет души. Но кто-то должен это доказать. Если тысячи людей будут медитировать и тотально трансформироваться духовно — новые люди, — Советский Союз не будет последним…

Я пробую в демократических странах, но я не забыл про Советский Союз или другие коммунистические страны. Они последуют примеру, как только поймут, что медитация может трансформировать людей и дать им новые ценности, новую осознанность, новую свежесть. Я буду стучать в двери Советского Союза. Они пригласят меня, и вы поедете к ним и измените их внутреннее существо.

Их традиции всего сто лет, трудно назвать это традицией. Нет никакой проблемы в том, чтобы отбросить ее, отбросить две вещи — идею, что все материально, и идею, что в существовании нет ничего духовного. Они в гораздо более простой ситуации, чем христиане, индуисты или мусульмане, которым нужно отбросить тысячу и одну вещь. За долгие века они накапливали предрассудки за предрассудками. У Советского Союза только два предрассудка.

Все, что нужно, — это страна, которая готова и достаточно мужественна, чтобы позволить мне провести эксперимент большего масштаба, чтобы я мог показать всему миру, что духовность не вымысел, что просветление не иллюзия.

Доказательством тому будет индивидуальность людей. Как только это будет доказано, Советский Союз будет первым, кто пригласит нас, — из-за соперничества. Они не могут отставать от кого бы то ни было. Ядерное оружие это или просветление, не имеет значения, вопрос в соперничестве. В их уме все основано на соперничестве. И для меня это великая надежда. Нет оснований беспокоиться.

Мы не можем подойти к ним напрямую. Они обязательно будут настроены враждебно, потому что вся их философская позиция против меня…

В странах, чья философия не противоречит моей… к тому же я могу сделать философию более основательной, более живой, не просто мертвое прошлое, но живое настоящее. Если они боятся, естественно, Советский Союз не может открыть мне свои двери. Поэтому я оставил Советский Союз.

Как только одна из стран позволит мне работать, позволит моим людям приехать и трансформировать всю атмосферу — привнести умиротворение, тишину и спокойствие, любовь и сострадание, — Советский Союз не будет настолько глуп, чтобы этого не видеть. А их обусловленность — это очень тонкий слой, его можно отбросить.

Поэтому нет оснований волноваться за Советский Союз.

Ошо, недавно утром ты говорил о том, какое большое значение мы придаем тому, где сидим относительно тебя во время дискурса. Кажется, мы поступаем так, в каких бы обстоятельствах и среди каких бы людей мы ни находились. Необъяснимое желание судить также кажется симптомом стремления классифицировать, сравнивать с собой и таким образом приходить к некой идентификации себя.

Мог бы ты рассказать о различии между этой яростной и нескончаемой борьбой за то, чтобы иметь некую отождествленность — какой бы поверхностной и преходящей она ни была — и поиском того, что становится духовным, поиском знания «кто я».

Это нечто очень древнее в человеке. Должно быть, это наследие его животных предков. Положение дает могущество, дает отождествление. Когда вы сидите впереди, вам кажется, что вы более важны, а те, кто сидит позади, менее важны.

Но, во всяком случае со мной, вам придется отбросить это животное наследие. Будьте человеком. Вместо того чтобы зависеть от места, полностью переверните колесо: где бы вы ни сидели, это место важно. Зачем делать место важным, а себя неважным и зависимым от места? Имейте хоть какое-то самоуважение, а самоуважение не имеет никакого отношения к сидению в первом ряду. Оно имеет отношение к вашему внутреннему пониманию, что, где бы вы ни находились, вы это вы, и вы принимаете себя. Место, где вы сидите, становится более важным, потому что вы сидите там.

Есть история о Нанаке, великом мистике, который основал религию сикхизма. Он путешествовал повсюду. Его позиция была более чем великодушна: он позволял любому, кто хотел, быть в его мире. Даже мусульмане вошли в него, индуисты вошли, всевозможные люди из различных религий стали его частью. Этот человек обладал невероятной харизмой.

Он отправился в святое место мусульман, Каабу. Говорят, что каждый мусульманин как минимум один раз в жизни должен посетить Каабу, иначе он упускает что-то невероятно важное. И даже бедные мусульмане откладывают деньги: они голодают, но откладывают деньги. Они продадут свои дома, свои земли и отправятся в паломничество в Каабу. И за это их чрезвычайно уважают, тех, кто отправляется в Каабу.

Паломничество называется хадж — путешествие к истоку. Именно в Каабе Магомет впервые провозгласил основные положения своей религии. И тот человек, который уходит и возвращается, получает звание хаджи, подобное слову святой.

Нанаку не было необходимости идти в Каабу: он не был мусульманином. Но он никогда не считал себя индуистом и не относил себя ни к какой религии. Миллионы людей едут в Каабу, и Нанак полагал, что это место стоит посетить, посмотреть и повидать миллионы людей.

Он отправился в Каабу. Это было долгое путешествие. Когда они добрались, стемнело, солнце зашло, и они так утомились, что он сказал своему спутнику, Мардане… Это было прекрасное сочетание. Ученик, Мардана, был великим музыкантом, гением, а Нанак пел: его учения — это его песни, и Мардана играл на своих инструментах. Эта компания из двух человек стала знаменитой. Мардана был мусульманином. Мастер был индуистом, ученик был мусульманином, но между ними была такая встреча, что никто не был индуистом и никто не был мусульманином.

Нанак сказал Мардане: «Нам следует отдохнуть сегодня ночью. Завтра мы начнем двигаться среди людей».

Собираясь спать, Мардана сказал: «Мастер, ты делаешь что-то не так. Ты лежишь, и твои стопы обращены в сторону Каабы. Так никогда не делают».

Нанак ответил: «А ты думаешь, Нанак каждый день приходит в Каабу? Этого тоже никогда не делалось, и никогда не будет делаться вновь. Так что не беспокойся, просто следуй тому, что делаю я».

Бедный Мардана, он был мусульманином, он знал, что это совершенно неправильно, но если его мастер так делает… Он тоже спал со стопами, обращенными к Каабе, прямо возле храма в Каабе.

Кто-то увидел их, известил первосвященника, и первосвященник пришел с охраной. Они разбудили Нанака и Мардану и сказали Нанаку: «Мы слышали, что ты святой человек. Что ты за святой? Ты не понимаешь простой вещи: Кааба — это самое святое место в мире, а ты лежишь, обратив свои стопы в сторону Каабы».

Нанак ответил: «Мардана говорил мне — он мой ученик, — что это самое святое место. Но трудность в том, что, куда бы я ни направил свои стопы, я нахожу то место самым святым. Это не место, это мои стопы делают каждое место таким святым. И если вы сомневаетесь, можете попробовать — вы можете повернуть мои стопы куда угодно».

До этого момента я вижу, что это историческое повествование, далее уже метафора — но значимая, исполненная смысла, завершающая то, что не может завершить история. Священник поворачивал стопы Нанака во все направления, и они были поражены, что Кааба оказывался точно там, куда были повернуты стопы Нанака. Они совершили полный круг, поворачивая его, и Мардана не мог в это поверить. Нанак смеялся и говорил: «Поворачивайте куда хотите, не пропускайте ни одного места — в этом моя проблема: куда мне поворачивать стопы? Каждое место — святое, все существование божественно».

Священник коснулся стоп Нанака и сказал: «Пожалуйста, прости меня. Сюда приходили люди, но ни один не был таким, как ты. Мы никогда не видели, чтобы Кааба двигался повсюду за чьими-то ногами. Зачем ты сюда приехал?»

Нанак ответил: «Просто чтобы показать вам, что это не Кааба священен. Пока ваши стопы не стали святыми, ничто не является святым. Поклоняясь камню, вы думаете, что поклоняетесь чему-то святому».

Где бы вы ни сидели, где бы вы ни были, ваше существо должно делать это место важным, не наоборот — не так, что вы начнете думать: «Какое место важное?» Вы понимаете, что я имею в виду? Вы ставите места выше себя. Это — самобичевание. Вы неуважительно относитесь к самим себе.

И это происходит по всему миру. Кто-то становится президентом страны и думает, что он прибыл. Быть президентом или премьер-министром — это всего лишь достичь определенного места, но вы не выросли. Ваш рост показал бы, что, где бы вы ни были, вы создали центр.

Начните больше ценить себя, принимать себя.

И по крайней мере со мной вы должны выучить назубок: ничто другое не имеет значения. Что имеет значение, так это ваше самоуважение. Зачем вам утруждать себя мыслями о том, кто сидит впереди? Я не вижу никакой разницы. Для тех, кто сидит позади, я так же доступен, как и для тех, которые сидят впереди. Мое присутствие заполняет всю комнату. Я равно дарю себя всем. Теперь решать вам: принимаете вы меня или нет. Если вас интересуют мелочи, где вы сидите: в первом ряду, во втором или в третьем, — тогда вы из тех, кто закрывается.

Откройтесь и радуйтесь, что вы здесь, со мной.

Мелочи не должны вызывать беспокойства. Значимо то, что вы восприимчивы ко мне. Попробуйте. И чем более вы восприимчивы… вы удивитесь, что ваше тело может сидеть позади, а вы — впереди. Чье-то тело может сидеть впереди, а он — позади. Все зависит от того, кто более восприимчив.

И всегда думайте, что проблема в вас. Не сваливайте ее на кого-то другого — что из-за него вы вынуждены сидеть во втором ряду.

Если вы не можете даже забыть, где вы сидите, как вы собираетесь приветствовать меня внутри себя?

Просто будьте восприимчивы, будьте доступны.

И я равно доступен для всех.

Совершенно неважно, где вы сидите.

Ошо, в своей недавней статье Стивен Джей Гульд сказал: «Определенность недосягаема в науке».

Ошо, проявляет ли наконец современный человек признаки взросления?

То, что говорит Стивен Джей Гульд, несомненно, признак зрелости, и некоторые люди взрослеют, но очень немногие. Но это хорошее начало. Последует больше. Двадцать пять веков назад индийский мистик Махавира сказал: «Ничто не определенно. Такой вещи, как определенность, не существует». Из-за того, что он пользовался странным языком, люди были озадачены: перед каждым предложением и каждым утверждением он вставлял слово съят. Съят означает «возможно» — чтобы избежать определенности, иначе ваши умы слишком хотят сделать все определенным.

Если вы его о чем-то спрашивали, он отвечал: «Возможно». Он и вас оставлял в неопределенности, потому что «возможно» не значит «да» и не значит «нет». «Возможно» означает в точности по. Слово «по» — это изобретение современного логика.

Глядя на научные исследования, которые все больше и больше склоняются к «вероятно»… так как то, что определенно в этот момент, становится неопределенным в следующий момент, потому что жизнь — это поток, изменение. Кроме изменений изменяется все. Вы не можете быть ни в чем уверены. Трусы будут очень напуганы, потому что они цепляются за вещи, думая, что они цепляются за некие абсолютные понятия, окончательные результаты.

Этот логик изобрел новое слово — потому что нет ни одного слова между «да» и «нет». Оба дают определенность: одно дает положительную определенность, другое дает отрицательную определенность. Он изобрел слово по. Даже звучание «по» забирает всю определенность. Вы начинаете задаваться вопросом: «Что ты имеешь в виду — да или нет?» — и он говорит: «По», — ни да, ни нет или же и да, и нет вместе.

Жизнь постоянно движется, меняется. Это диалектика между да и нет, положительным и отрицательным, днем и ночью, жизнью и смертью.

Махавира двадцать пять столетий тому назад уже использовал слово съят. Если вы спрашивали его, существует ли Бог, он говорил: «Возможно». Но разве это ответ? Бог либо есть, либо нет — это наш ум, то, как нас научили. Если вы спросите кого-то: «Ты там, в комнате?» И он ответит: «Возможно», — что вы из этого поймете?

Когда Махавира говорит «возможно» — это ближе к реальности, потому что тело человека может быть в комнате, а его может не быть, его ум может находиться за миллионы миль. Как он может сказать «да»? А как же ум? Как он может сказать «нет»? А как же тело? Он говорит «возможно», он оставляет это вам — что это нечто, что не может быть заключено в рамки утверждения или отрицания. И то и другое должно использоваться вместе.

В начале этого века ученые были очень уверенными — фактически, это было одной из характеристик науки. Философия — это все расплывчатое, религия — это просто вымысел, наука — это определенность. Два плюс два всегда равно четырем. Но так было в начале этого века, и в предыдущем веке наука очень фанатично относилась к определенности, потому что она была лишь поверхностной, она еще не проникла вглубь. Теперь она проникла вглубь, так глубоко, что, чтобы осмыслить ее, вам придется отточить свой разум.

Бертран Рассел написал одну из самых важных книг по математике, «Принципиа Математика», и вы можете понять, как сложен этот предмет. Двести шестьдесят пять страниц посвящены доказательству того, что дважды два действительно четыре. Двести шестьдесят пять страниц — большая книга, которую никто не читает, которую практически невозможно читать, она только для математиков.

Даже Бертран Рассел не мог написать ее один, потому что не был математиком — он был философом, и у него были философские идеи, касающиеся математики, поэтому ему пришлось работать в сотрудничестве с одним математиком, Уайтхедом, который тоже был философом и мог понимать как философию, так и математику.

Оба на протяжении нескольких лет работали вместе, чтобы написать «Принципиа Математика» — которую никто не читает. Два гения зря потратили годы. И можно видеть потери: «дважды два равно четыре» требует двухсот шестидесяти пяти страниц напряженной логической аргументации. Книга была написана в начале века. Она больше не актуальна.

Они проделали тяжелую работу. Вы просто знаете, что дважды два — четыре, они же усердно трудились, чтобы доказать это со всех сторон. Но теперь новые математики говорят, что дважды два не равно четырем, иногда это может быть пять, иногда это может быть три — когда как.

Их аргументация очень глубокая, но очень ясная. Их аргументация такова: то, что дважды два дают число четыре, традиционно оставалось абсолютно определенной истиной, потому что вы забыли одну вещь — что эти числа не существуют, они воображаемые. Два стула плюс еще два стула — это реальность, но два плюс два…? Потому что вы никогда не встречались с математическим числом… Мистер Один идет на рынок? Вся математика является воображаемой.

Новые математики пытаются вернуть ее к реальности, но тогда возникает проблема. В реальности две вещи не являются точно одинаковыми. Разве могут быть четыре абсолютно одинаковые вещи? Например, две женщины плюс еще две женщины: вы не можете сказать, что их четыре, потому что все четыре уникальны. Соединить этих четырех уникальных персон значит принять как данность то, что каждому дается один символ, — а это неверно.

В реальности все варьируется. Иногда один человек может быть равен целому миру: Сократ, Гаутама Будда, Альберт Эйнштейн могут поодиночке быть равны целому человечеству или, возможно, больше, потому что остальное человечество не вложило ничего, а этот человек в одиночку способствовал великому пониманию сущего. Вы не можете считать его как единицу, равную любой другой, вы неправы, вы не думаете о качестве.

Но тогда возникают трудности. Поэтому они говорят, что для обычного употребления на рынке дважды два — по-прежнему четыре, но для экстраординарного использования дважды два может быть пять, может быть три, может быть сколько угодно — всегда по-разному. Старой математики больше нет, старой определенности больше нет.

Геометрия Евклида была определенной, в этом была ее красота. Не было вопроса неопределенности, толкования были ясными. Кратчайшее расстояние между двумя точками — прямая линия. Но это все абстрактно. Если вы на самом деле хотите получить прямую линию, то не сможете.

Так что сейчас главенствует неевклидова геометрия, которая утверждает, что прямых линий не существует, потому что вы можете нарисовать прямую линию на полу, но пол — это часть круглой Земли. Если вы продолжите свою прямую линию в обе стороны, то рано или поздно вы придете к точке, где она образует окружность. Если прямая линия в итоге образует окружность, значит, она не была прямой, это была дуга, часть окружности; просто эта часть была так мала, а окружность так велика, что вы приняли заблуждение за определенность.

Прямых линий не существует. Все евклидовы построения были опровергнуты. В абстракции они верны, но в реальности они невыполнимы, а современная наука старается быть все ближе и ближе к реальности.

Вот почему я говорю, что она подходит очень близко по многим вопросам и соглашается, не зная о том, с мистиками, потому что мистики тоже пытались приблизиться к реальному, не воображаемому. Они двигались к реальному иным путем. И когда они приходили к реальному, то либо становились безмолвными — потому что говорить что-то кажется неверным, либо говорили такие вещи, как Махавира: «Возможно, это так, возможно, не так», — утверждая одновременно положительное и отрицательное, что в обычной ситуации приведет в замешательство.

Махавира не мог оказать влияния на многих людей, и основная причина заключалась в том, что он появился на двадцать пять веков раньше своего времени. Эйнштейн понял бы его. Махавира не был математиком, но то, что он говорит, по сути то же самое — теория относительности. Глупо говорить, что кто-то высок, пока вы не скажете, в сравнении с кем, потому что нет такого качества, как высокость, — только в сравнении. С ним нужно сравнить какого-нибудь пигмея, тогда он высокий.

Есть древняя поговорка: «Верблюды не любят ходить в горы». Я не знаю, что об этом думают верблюды, но это точно: в горы они не ходят. Они ходят в пустыни, где нет гор. Но люди, сложившие поговорку, знали лучше. Верблюды не любят ходить в горы, потому что когда они приближаются к горам, то чувствуют себя неполноценными, у них возникает комплекс неполноценности.

Фрейд обнаружил это совсем недавно, а верблюды знали с самого начала: лучше не ходить в горы — там у вас появится комплекс неполноценности, а потом от него трудно избавиться. Лучше оставаться в пустыне, где вы самый высокий, самый величественный, самый большой. Почему бы не наслаждаться манией величия? Зачем без надобности идти в горы?

Все, что мы говорим, относительно, а относительность меняется, потому что, как я вам уже говорил, жизнь — это поток.

Я рассказывал вам историю о том, что у Муллы Насреддина было прекрасное бунгало в горах, и иногда он говорил — когда уставал от дел и прочей суеты: «Я уезжаю на три недели, или на две недели, или на четыре недели». Но он никогда не был последовательным. Он уезжал на три недели, а возвращался на четвертый день.

Его друзья говорили ему: «Если ты собирался вернуться через четыре дня, зачем ты напрасно лгал? Мы не возражали, не говорили, что ты не можешь вернуться на четвертый день. Это твой дом — ты можешь приезжать и уезжать, куда ты хочешь, и можешь оставаться там сколько угодно долго. Но почему ты все время врешь…? Мы никогда не замечали, чтобы ты придерживался той даты, которую указал».

Мулла Насреддин сказал: «Вы не знаете объективных причин. Я взял в домработницы одну из самых уродливых женщин, чтобы она присматривала за домом, убирала и поддерживала его в порядке, когда бы я ни приехал».

Приятели сказали: «Но это не имеет никакого отношения к твоим четырем неделям, трем неделям…»

Он ответил: «Послушайте. Когда я еду туда, я вижу ее и понимаю, что она омерзительна. И я взял за правило, чтобы в тот день, когда она начинает казаться мне красивой, удирать. Я говорю: „Пришло время“. Все зависит от этого. Я не знаю точно, сколько понадобится времени, чтобы она показалась мне красивой. Без женщин иногда на это требуется четыре дня, иногда семь дней, это непредсказуемо. Но одно определенно — я прояснил его: в тот миг, когда я начинаю думать об этой женщине как о красивой, я говорю себе: „Мулла, время пришло. Удирай! Это та же самая женщина!“

И я пакую свои вещи и уношу ноги, потому что если я пробуду немного дольше, то могу никогда не вернуться. А эта женщина так омерзительна! Но за три или четыре дня к ней привыкаешь, и потребность в женщине, в собеседнике, в друге — нет никого кругом, только эта женщина — меняет все ваше восприятие».

Поэтому один и тот же человек может сегодня сказать, что эта женщина омерзительна, а через неделю он скажет, что она самая прекрасная. Это «по». Лучше не говорить ни да ни нет, чтобы сделать суждение условным, неопределенным.

Наука, безусловно, взрослеет. Человек отстает, но есть надежда, что он тоже повзрослеет. Как только человек повзрослеет, все религии исчезнут, они несерьезны. Все политические лидеры будут выглядеть как шуты — кем они и являются. Хитрые, лицемерные, разрушительные, кровожадные преступники — вот кто они такие. Если человек повзрослеет, изменится все видение жизни. Наука, безусловно, взрослеет. Но одна из самых больших неудач — это то, что подавляющее большинство человечества не в курсе ни последних достижений науки, ни древнейших прозрений мистиков.

Свои усилия, всю свою жизнь я посвятил тому, чтобы приблизить видение мистиков к научному подходу. Я хочу, чтобы однажды, когда наука станет по-настоящему полностью зрелой, разделение между мистикой и наукой исчезло. Они будут говорить на одном языке. Мистика будет говорить о внутренней реальности человека, наука будет говорить о внешней реальности, но язык будет один и тот же. И понимание между ними двумя будет бесконечным. Не будет никакого конфликта — его не может быть.

Глава 29

Как спелый фрукт

Ошо, у одного социолога есть теория, что западная цивилизация захватывает весь мир. Образ жизни во всех больших городах мира уже одинаков, и везде, где идет прогресс, он идет по пути западной цивилизации.

Говорилось, что одним из побочных продуктов стандартизации станет то, что коммунизм и капитализм станут так похожи, что сольются в мировом правительстве, настолько могущественном, что ни одно меньшинство не сможет существовать.

Это неизбежно или есть способ этого избежать?

Это правда, что западная цивилизация и культура подчиняют себе весь мир. Почти во всех развитых странах образ жизни соответствует западным стандартам. До этого момента социолог прав, но делать из этого вывод, что коммунизм и капитализм станут так похожи, что однажды сольются в мировом правительстве, — это просто предположение. Такого не будет.

У коммунизма есть своя философия, в то время как у капитализма философии нет. Коммунизм не идет на компромиссы, особенно по факту материализма; западное общество, хотя и является материалистическим, идеологически духовно. Оно верит в Бога, оно верит в душу, оно верит в бессмертие. Поэтому на уровне философии никакое слияние невозможно.

Коммунистические страны так исполнены ненависти по отношению к имущим, они сами все еще относятся к миру неимущих. Поэтому и экономически невозможно, чтобы они встретились.

Политически коммунистические страны основаны на диктатуре: они возлагают надежды на диктатуру пролетариата. У них нет никакого уважения к демократии, для них демократия — это хитрый способ эксплуатации, чтобы бедные остались бедными, а богатые стали еще богаче. И все во имя свободы — это не что иное, как эксплуатация. И в этом есть доля истины. Так что политически между ними огромная пропасть, и встреча невозможна.

Что является более возможным, так это мировая война вместо мирового слияния и мирового правительства. В прошлом человек доказал собственную глупость, поголовно, так что возможность создания мирового правительства по-прежнему остается утопией. Только люди вроде меня думают об этом. Когда коммунист думает о мировом правительстве, он думает о коммунистическом мировом правительстве. Когда Рональд Рейган думает о мировом правительстве, он думает о капиталистическом мировом правительстве.

Согласно представлениям коммунистов, капитализм должен быть разрушен, только тогда человек может эволюционировать. А в умах капиталистов коммунизм — это раковая опухоль. Встреча двух невозможна. Нет никаких признаков, указывающих на встречу коммунистического и капиталистического правительств, образующих одно мировое правительство, которое было бы, если бы это было возможным, невероятно могущественным. Но могущественным против кого? Сила имеет смысл только против кого-то. Сама по себе сила бессмысленна.

Коммунисты хотели бы быть более могущественными, чем Америка — которая возглавляет капиталистический империализм. Америка хотела бы быть более могущественной, чем Россия. Могущество — относительное явление. Но если они оба встретятся, безусловно, две великие силы создали бы величайшую силу, когда-либо известную миру. Но против кого?

Тот социолог не знаком с динамикой человеческого ума. То, что он говорит, возможно, только если на нас нападет другая планета, тогда коммунистическая Россия и капиталистическая Америка будут сражаться вместе, заодно. Мы видели, как это бывает: против Адольфа Гитлера коммунистическая Россия, капиталистическая Америка и империалистическая Британия выступали вместе. Они забыли обо всех различиях, конфликтах, они стали друзьями, потому что у них был общий враг.

Пока где-либо — на какой-то из планет — не будет найден общий враг, того, о чем говорит этот социолог, не произойдет. Это всего лишь догадки.

Реальность такова, что обе державы все больше и больше готовятся к тому, чтобы перейти к конфронтации. Обе выжидают подходящего момента, чтобы переложить ответственность на другого, потому что это будет огромная ответственность — рисковать всей жизнью на земле. Обе пытаются защитить себя от ядерного оружия, прежде чем начнется война, и обе одновременно пытаются найти что-то более опасное, чем ядерное оружие, например, смертельное излучение.

Никакого оружия — нечто вроде рентгеновского луча. Лучи появляются, проходят сквозь человека, и человек мертв, вы не обнаружите даже причину, отчего он умер. Невозможно будет выяснить.

Обе державы заинтересованы в исследовании смертельного излучения. Обе державы все больше и больше обращаются к приемам ведения опасной химической войны: можно разнести определенное заболевание, которое распространится как лесной пожар; не нужно сбрасывать бомбы, просто распустить определенное заболевание, которое убивает наверняка и которое все время продолжает распространяться.

Насколько я вижу, обе они упрямы, непреклонны. Если есть какая-то возможность для человечества, она появится от коммунистов, не от капиталистов, она придет из Советского Союза, не из Америки. Мои соображения следующие: Америка — разлагающееся общество, которое умирает само по себе. Есть бедные люди, которые умирают от голода и истощения, и есть сверхбогатые люди, которые умирают, потому что они не имеют никакого смысла в жизни, они не видят в ней точки опоры. «Зачем продолжать жить? Зачем опять просыпаться завтра утром? В чем смысл хождения по одному и тому же кругу?»

Америка дошла до точки, когда сверхбогатые — которые являются могущественным классом, управляющим всем континентом, — потеряли азарт, потеряли смысл, значение, сам повод к существованию. А когда все это исчезает, поднимается волна суицидов, захлестывающая людей. Америка на гребне суицидальной волны.

В отношении Америки трудно лелеять какие-то надежды, потому что она в безнадежном состоянии. А когда кто-то умирает, какая ему разница, если все остальные тоже умрут? По сути, почему он должен беспокоиться? Если после него не останется жизни на Земле, это не его проблема.

Советский Союз находится в иной ситуации. Во-первых, страна все еще бедна. Она еще не вкусила горького плода богатства. Ее все еще волнует приобретение мелких вещей, даже иметь свой собственный автомобиль — это так волнительно в России, потому что не у всех есть свой автомобиль, только у очень немногих, очень значимых людей. Всем остальным приходится пользоваться общественным транспортом.

В России есть огромное желание свободы, потому что они живут в концентрационном лагере. Там есть огромное желание свободы слова, потому что там нет никакой свободы слова: все средства массовой информации контролируются правительством, все публикации контролируются правительством. Вы не можете самостоятельно издать книгу, пока она не будет одобрена коммунистической партией. Ни одна новость не может быть напечатана, пока не пройдет по надлежащему каналу — даже такая новость, как смерть Иосифа Сталина. Они объявили о ней тремя днями позже. В течение трех дней это держалось в тайне, мир верил в то, что он жив. Коммунистическая партия сначала выбирала, кто займет его место, и только после этого они объявили о его смерти. Даже о смерти нельзя заявлять. Там нет никакой свободы, поэтому огромную радость доставляют мелочи, и есть великая жажда свободы, индивидуальности.

Там не стоит вопрос о самоубийствах, никто не совершает самоубийств в Советском Союзе. В России нет ничего подобного психоанализу, потому что никто не сходит с ума, как это происходит в Калифорнии. Они не могут себе это позволить, они бедны. Это роскошь: психоанализ, всевозможные терапии, праймал терапия — и все новые школы продолжают поставлять все новые теории на тему, как вернуть человека в нормальное состояние.

Советский Союз может отказаться от ввязывания в третью мировую войну — его люди не самоубийцы. А капиталистические страны обеспокоены. Их беспокойство в том, что чем дольше они ждут, тем больше стран становятся коммунистическими. Если бы они вступили в войну сразу же после революции в России, они бы сокрушили Советский Союз без труда, но они ждали, и чем дольше они ждали, тем больше стран присоединялись к коммунистическому лагерю. Те, кто присоединился наполовину, стали социалистическими. Социализм — это более мягкий вариант коммунизма, более вежливый, более обходительный, менее шокирующий, но это уже и не капитализм. Все его убеждения такие же, как в коммунизме, с небольшим отклонением — он называет себя демократическим.

Но я видел эти демократии, вы видели их вместе со мной: ни одна из них не является демократией. Так что это лишь красивое название.

И страх капиталистических стран в том, что их численность уменьшается, все больше и больше людей обращаются к коммунизму. Поэтому если они хотят войны, то чем быстрее, тем лучше, иначе, если они будут ждать до конца века, только США останутся в одиночестве против всего мира. И тогда воевать будет бессмысленно: их поражение будет неизбежно.

Вы можете наблюдать это каждый день: Советский Союз ведет себя более человечно, а Америка ведет себя более бесчеловечно.

Советский Союз на протяжении долгих лет пытался прийти к соглашению по подписанию договора о прекращении ядерного вооружения. Но это было невозможно — Америка не соглашалась. Наконец, Советский Союз за десять месяцев не создал ни одного ядерного оружия — сам, один, безо всякого договора, он перестал производить ядерное оружие. Это чрезвычайно смелый шаг.

И теперь Америка хочет выйти из того договора, который она заключила с Россией и странами Европы, о непроизводстве оружия сверх установленного лимита.

Америка хочет отказаться от этого соглашения, мотивируя это тем, что Россия обманывает, что они производят больше оружия. А Россия отвечает: «Мы открыты для любой комиссии ученых, экспертов ООН. Мы не произвели ничего сверх того, что предусмотрено договором».

Вся Европа впервые озабочена из-за Америки, потому что они видят, что это лишь предлог, это недоказуемо. Но Америка хочет выйти из него, чтобы производить больше оружия безо всяких ограничений.

Можно представить себе, как много лжи в словах Рональда Рейгана и его компании: когда в России произошла ядерная катастрофа и погибли только два человека, американская пропаганда распространила по всему миру, что погибли две тысячи человек. А Россия была совершенно права: погибли только два человека, и позже международные эксперты подтвердили, что во время катастрофы погибли только два человека.

Некоторые умерли позже, спустя несколько дней; в общем и целом погибло меньше двадцати человек, но что касается самой катастрофы, то погибли только два человека. Можно ли двух человек превратить в две тысячи? Невыносимо верить, что люди так лгут о том, чего не могут доказать.

С тех пор Америка замолчала. Она ничего не сказала о тех двух тысячах. Если бы у них были какие-то доказательства, они могли бы выйти и доказать это, но их собственные эксперты были там и убедились, что погибли только два человека. А между двумя и двумя тысячами огромная разница — в тысячу раз больше.

Почему это происходит? Это происходит по простой причине, что Америка глубоко внутри боится: если не будет войны, то они проиграют. Если будет война, то Америка, по крайней мере, не проиграет — вся жизнь будет уничтожена. Если есть выбор — быть проигравшим без войны или уничтожить все человечество, — Америка готова уничтожить все человечество.

Это признаки разлагающегося общества — общества, которое подошло к точке самоубийства; общества, которое само не имеет никакого повода, чтобы жить, и считает, с чего бы это всем остальным этот повод иметь?

Коммунистические страны бедны, у них нет свободы, они не демократические, но все это вместе заставило их сильнее любить жизнь. Они не самоубийцы, они не психически больные.

Если люди Америки смогут осознать, что находятся в руках безумцев, если они смогут поменять свое правительство, отнять власть у безумных людей и передать более разумным, которых так много в Америке… Но проблема в том, что разумным людям не хочется ввязываться в грязную политику. Это странное явление, что лишь посредственные люди идут в политику — разумные люди стараются держаться дальше, — и этим посредственностям надлежит вершить судьбы мира.

Настало время, чтобы американский народ отнял всю власть у посредственных людей. Эта власть должна быть дана тем, кто по-настоящему это заслужил, — там достаточно достойных людей. Вся нация должна проснуться и задуматься о том, что делают эти политики, и создать правительство из неполитизированных людей.

Сделать упор на то, что политики больше не нужны, профессиональные политики больше не нужны. Есть врачи, есть профессора, есть хирурги, есть ученые, есть художники, есть поэты, есть живописцы — есть тысячи гениев. Как только нация примет решение… «Мы не будем голосовать за политика; вопрос выбора не между той или этой партией, вопрос выбора между политиками и достойными людьми, которые не имеют к политике никакого отношения».

Если Америка передаст власть из рук политиков неполитикам, тогда станет возможным то, о чем говорит социолог, — мировое правительство, безмерное изобилие. Вопрос власти не возникает, только безмерного изобилия.

Я говорил вам, что за три дня мы тратим на военные приготовления столько денег, что их хватило бы на еду, одежду, кров — на обычные нужды — для всего человечества на целый год. За три дня… и это цифры пятилетней давности, теперь это, возможно, уже один день. Каждый день мы тратим столько, что вся земля могла бы в достатке жить на эти деньги целый год.

Если есть только одно правительство, тогда нет необходимости воевать. С кем вы собираетесь воевать? Тогда вся энергия высвобождается на созидательные цели. Никому не приходится быть бедным, никому не приходится обходиться без лекарств, никому не приходится оставаться без образования. Мы можем превратить землю в настоящий рай. Но все это целиком зависит от американского правительства. Безумные псы должны быть изгнаны, они не должны больше находиться у власти. Они — единственная опасность в мире.

И американцы способны на это. Разумные люди просто должны распространить заявление: «Давайте сделаем правительство неполитизированным. Мы не будем выбирать никаких профессиональных политиков из той или иной партии. Все политики должны получить клеймо „преступник“. Мы не будем избирать их, мы будем выбирать только неполитизированных людей, талантливых, способных».

Все целиком зависит от Америки, потому что Америка торопится вступить в третью мировую войну. Россия не торопится, потому что Россия знает, что рано или поздно все бедные страны станут коммунистическими. Это не вопрос навязывания коммунизма извне — коммунизм не будет импортирован, люди самостоятельно станут коммунистами. Мир будет принадлежать им без войны. Так зачем воевать? — просто подождать. Вся стратегия России — потянуть время. А Америка боится этого, потому что у Америки нет выхода, Америка продолжает терять своих друзей.

Поэтому опасность исходит из Белого Дома в Вашингтоне. На сегодняшний день это самое опасное место на земле.

Я не знаю, кому принадлежала идея сделать его белым домом.

Это всегда напоминает мне Муллу Насреддина…

Дорога была пуста, за исключением красивой женщины, которая шла домой, а Насреддин следовал за ней. Он был стар, около девяноста лет, и он всеми возможными способами пытался прикоснуться к этой женщине. Наконец женщина повернулась и сказала: «Вам должно быть стыдно! Посмотрите на свои волосы — они все белые, а вы пытаетесь преследовать молоденькую девушку!»

Насреддин ответил: «Поверьте мне, мои волосы белые, но мое сердце — нет, оно все еще черное, черное как никогда. На самом деле, я не знаю, что происходит, оно становится все чернее и чернее. По мере того как я становлюсь старше, оно становится чернее! Сначала я думал и о другом, но сейчас я думаю только о женщинах. Поэтому не смотрите на мои волосы, посмотрите на мое сердце».

Этот Белый Дом, похоже, обладает самым черным сердцем в мире.

У людей Америки все еще есть время предотвратить катастрофу. Если люди Америки не смогут ничего сделать, тогда эти политики загонят всю жизнь на земле на кладбище.

Ошо, есть ли, по-твоему, некоторая вероятность того, что человечество признает или даже примет тебя при жизни? Ты говорил, тебя не волнует, что случится с тобой после того, как ты покинешь тело, но для бедных историков, которые будут биться над непосильной задачей — уловить феномен Ошо, — можешь ли ты сказать что-либо о влиянии твоего присутствия и твоих учений на будущую историческую ситуацию?

И еще: как бы тебе хотелось, чтобы тебя запомнили?

Я бы хотел, чтобы меня простили и забыли. Нет нужды помнить меня. Нужно помнить себя! Люди помнили Гаутаму Будду, Иисуса Христа, Конфуция и Кришну. Это не помогает. Поэтому я бы хотел: забудьте меня всецело и простите меня — потому что меня будет трудно забыть. Поэтому я прошу вас простить меня за причиненные неудобства.

Помните себя.

И не волнуйтесь за историков и всевозможных невротичных людей — они будут выполнять свою работу. Нас это никак не касается.

Ошо, наблюдение за дыханием — вот моя медитация. Я нахожу ее чудесной. Это метод, который нужно отбросить? И, если это так, отпадет ли он сам по себе?

Не мог бы ты побольше рассказать о медитации випассана?

О медитации випассана не скажешь ничего больше. Слово випассана означает наблюдение, особенно наблюдение за дыханием — как оно выходит и как оно входит. Вы просто продолжаете за ним наблюдать, за его движением внутрь и наружу.

И метод не нужно отбрасывать, потому что, когда придет время, он исчезает сам по себе. Когда ваша наблюдательность совершенна, метод исчезает. Все методы, которые я вам дал, таковы, что вам не придется их отбрасывать. Используйте их до совершенства, и в тот момент, когда они станут совершенными, они отпадут сами по себе — как спелый плод падает с дерева. И когда метод исчезает сам по себе, это прекрасно, тогда ваша наблюдательность не задета.

Ты на верном пути, просто продолжай, пока метод не исчезнет сам по себе, и ты останешься просто наблюдателем на холме.

Ошо, я понимаю, когда ты говоришь, что свидетельствование — это не переживание, это всегда то, что остается в стороне от каких-либо переживаний, будь они ментальные или физические. Однако я замечаю во время дискурса, что каждый раз, когда случается свидетельствование, создается некая внутренняя среда, которая влияет на мое тело и психологическое пространство.

Это как если бы я вступал в определенную форму существа, четко выраженную и легко отличимую от тех образов, в каких я переживаю самого себя в другое время.

И наоборот, в течение дня я могу практиковать обратный процесс: я вспоминаю ту среду с ее физическими и ментальными проявлениями, и это вызывает пространство свидетельствования.

Мог бы ты вернуть меня на верный путь, если этот неверен?

Нет, он не неверный — он совершенно правильный. Свидетельствование, безусловно, создает свою собственную среду, и вскоре свидетельствующий начинает распознавать особые черты, которые при этом создаются. И процесс можно перевернуть: вы можете создать эти особые характеристики среды: покой, пространство, тишину, — и внезапно появится свидетельствование.

Это два полюса одного явления; если вы овладеете одним, второй уже в ваших руках. Вы можете поймать его с обеих сторон. И это прекрасно — иногда менять: уловить свидетельствование через среду. Обычно и свидетельствование, и создание среды — оба пути абсолютно правильны.

Но подлинно это явление или нет, будет определяться тем, создается ли оно обратным процессом — ты создаешь среду, и случается свидетельствование. Это и есть очевидность, доказательство того, что ты на верном пути.

Ошо, вечером я завожу будильник и доверяю ему разбудить меня, когда наступит утро. Иногда мне кажется, что мастер как будильник, что в любой момент он может зазвонить как сумасшедший и пробудить меня от моего духовного оцепенения.

Ошо, я просто жду, когда ты зазвонишь?

Миларепа, я звоню не переставая, а ты продолжаешь переворачиваться с боку на бок, продолжаешь натягивать на себя одеяло.

Чего ты хочешь? Что будильник набросится на тебя и сорвет с тебя одеяло да еще брызнет тебе в лицо холодной водой? Что еще я должен делать? Но сон таков — духовный сон, — что ты начинаешь толковать даже будильник.

В обычном сне вы тоже это делаете. Когда срабатывает будильник, вам снится, что вы в храме и звонят колокола. Это проделки вашего ума. Он вводит вас в заблуждение: это будильник, не храм, не колокольный звон.

Духовный сон гораздо глубже и гуще. Во-первых, трудно услышать — и даже когда вы его слышите, существует масса способов истолковать его как нечто иное.

Перестаньте истолковывать его. Сделайте это своим намерением, когда вы бодрствуете — иногда вы по-настоящему бодрствуете, когда вы здесь, со мной, бывают даже моменты, когда вы касаетесь четвертой стадии пробуждения. В эти моменты примите решение, что вы не забудете. Это решение нужно просто подкреплять снова и снова в моменты пробуждения — тогда однажды вы проснетесь.

Это данное от рождения право каждого — пробудиться. Это внутренне присущее нам качество. Но все зависит от вашей решительности.

Я видел, как люди заводят будильник на четыре часа утра, а потом, во сне, они выключают его и продолжают спать. А утром они не помнят. Они смотрят на часы: «Что случилось? Я же заводил будильник». И я вынужден был говорить им: «Твой будильник разбудил меня, и я видел — ты его выключил».

Я видел, как люди швыряют свои будильники — с такой злостью, потому что в четыре часа человек пребывает в таком прекрасном сне, и этот будильник кажется ему просто врагом. Люди ломали свои будильники, это происходило прямо на моих глазах. И я говорил: «Ну и ну!» А они продолжали спать дальше. А утром они выясняли: «Что случилось? Кто швырнул мой будильник?»

Духовный сон, несомненно, гораздо глубже. Поэтому ваши решения должны приходить не с обычным бодрствованием; вы должны решить проснуться, когда вы действительно чувствуете себя пробужденным. Тогда решение проникает глубоко, туда, где ваш духовный сон.

Все пробудятся. У каждой ночи есть свое утро, у каждого человека есть свое просветление.

Вопрос только в том, когда вы этого захотите.

Вы действительно этого хотите?

Тогда это может случиться даже без будильника. Тогда это может случиться прямо сейчас.

Это случилось на Шри-Ланке… великий мистик находился при смерти, он собрал своих последователей. У него были тысячи последователей, которые слушали его на протяжении многих лет. А все учение буддистских мистиков — это випассана: наблюдательность, свидетельствование.

Прежде чем покинуть тело, он сказал: «Теперь я ухожу. Меня не будет завтра здесь, чтобы снова велеть вам наблюдать, свидетельствовать, быть пробужденным; поэтому, если кто-то готов, он должен встать, и я могу забрать его с собой».

Все переглянулись, думая, что, возможно, кто-то может быть готов. Всего один человек поднял руку, но не встал. Из этих тысяч один человек поднял руку. Мистик сказал: «Даже это приносит мне огромное удовлетворение».

Тот человек сказал: «Не поймите меня неправильно — я только поднял руку. Я хочу спросить — прямо сейчас я не готов, потому что мне нужно столько всего сделать. Мою девочку нужно скоро выдавать замуж, мой мальчик заканчивает университет, моя жена больна, нужно как-то помочь. Я поднял руку, только чтобы попросить вас, так как вы уже не будете доступны, сказать мне, что нужно делать».

И мистик воскликнул: «Я говорил об этом всю свою жизнь! Где ты был?»

Тот ответил: «Я приходил каждый день, но что поделать? — всю ночь меня терзают всевозможные беспокойства. Только в вашем присутствии я обретаю покой и засыпаю. Поэтому я не слышал, что вы говорили. Я жду каждого утра, чтобы прийти сюда, потому что это единственное место, где я обретаю покой и засыпаю. И так как завтра вас здесь не будет, я просто хочу спросить, что нужно делать».

Но ни один человек не был готов встать и уйти с мастером.

И мастер рассмеялся. Он сказал: «Я просто пошутил! Я никого не могу взять с собой. Но я смотрел, слушали вы меня или нет. И этот человек прав. И он прав не только в отношении себя, он прав практически в отношении каждого. Так что я снова объясню випассану».

Он сказал: «На этот раз, пожалуйста, не засыпайте, оставайтесь пробужденными, потому что это последний раз. Завтра меня здесь не будет. Не прибегайте ни к каким утешениям — „он просто шутит, он будет здесь, он не может нас покинуть“ — я точно ухожу».

И пока он рассказывал о випассане, он смотрел по сторонам, в особенности на того человека, который поднимал руку. Он крепко спал! Это стало глубоко взаимосвязанным: мастер, говорящий о випассане, стал началом сна; в тот момент, когда мастер начинал говорить о випассане, тот человек чувствовал такое умиротворение…

Мистик сказал: «Это бесполезно — вы не услышите меня, пока не придет ваше время. Возможно, в какой-то жизни…»

Не обязательно нужен мастер. Если вы пробуждены, тогда что угодно может сработать как будильник. Твоя символика верна: мастер — это будильник, но даже будильник мастера не может работать без вашего содействия, вы должны быть с ним, доступны, готовы. Это лишь вопрос тотальной решимости в полностью пробужденном состоянии ума.

Глава 30

Это кресло пусто

Ошо, перед лицом безмерной тайны жизни с ранних времен человечество обращалось к оракулам. Об этом много известно на протяжении всей истории — например, оракул в Дельфах. Люди спрашивали совета у звезд, чтобы узнать о судьбе человека, ведьмы или ворожеи гадали на чайных листьях и даже на черепашьих панцирях. «Книга перемен» и карты Таро Алистера Кроули часто используются в наши дни.

Мы используем твои карты Таро в качестве медитации, помогающей нам двигаться из головы в сердце в нашей повседневной жизни. Но кажется, что все оракулы теперь указывают на настоящее.

Сам факт твоего существования в этот момент этой Вселенной помогает сделать нашу участь легче, предлагая лишь два решения: исчезнуть или нет.

Ошо, пожалуйста, не мог бы ты высказаться по этому поводу?

Существовало великое недоразумение между жизнью и временем. Считается, что время состоит из трех категорий: прошлое, настоящее, будущее, — но это не так. Время состоит только из прошлого и будущего.

А вот жизнь состоит из настоящего.

Поэтому те, кто хочет жить, — для них нет другого пути, кроме как проживать этот момент. Только настоящее существует. Прошлое — просто коллекция воспоминаний, а будущее — не что иное, как ваше воображение, ваши мечты.

Реальность — это здесь-и-сейчас.

Для тех, кто хочет думать о жизни, о житье, о любви, — для них прошлое и будущее вполне прекрасны, потому что они дают им бесконечный простор. Они могут украсить свое прошлое, сделать его таким прекрасным, каким захотят, хотя они его никогда не проживали: когда оно было настоящим, их там не было. Это всего лишь тени, отражения. Они были постоянно бегущими и, пока бежали, что-то заметили. Они думают, что жили. В прошлом только смерть реальна, не жизнь. В будущем тоже реальна только смерть, не жизнь.