Передача лампы Раджниш (Ошо) Бхагаван

Глава 7

Караван все больше и больше

Ошо, когда ты рассказываешь нам истории о своих студенческих годах или о том времени, когда ты был профессором, я часто задумываюсь: как это было — быть одним из тех, кто учился с тобой или у тебя. Я знаю, что я бы точно из-за тебя потеряла голову. Я представляю, что твои товарищи студенты относились к тебе одновременно и настороженно, и с восхищением. Твои же студенты, должно быть, бесконечно любили тебя. Я была заинтересована, когда недавно ты упомянул, что начал с небольшой медитационной группы в университете. Мне всегда нравилось слушать твои рассказы о том, как ты повлиял на жизни окружающих. Я часто задаюсь вопросом, как они становились твоими последователями? Возможно, это один из тех вопросов, которые подпадают под категорию простого любопытства, но я обожаю, когда ты рассказываешь о своих прежних годах. От этого я чувствую, что любила тебя даже до того, как узнала.

Студенты, которые учились со мной, испытывали ко мне смешанные чувства. Обо мне сложились самые разнообразные представления. Большинство однозначно было против меня по одной простой причине, что, по их мнению, я был возмутителем спокойствия. Они поступили туда не для изысканий, они поступили, чтобы получить степень, найти работу, завести семью. Меня же не интересовали ни экзамены, ни степени, я всегда был сконцентрирован на настоящем, на предмете, который изучал в данный момент. Я хотел получить исчерпывающие знания.

Большинство же было против, потому что если каждый предмет изучать настолько тщательно, то завершить программу обучения за три года не представлялось возможным… Ее нельзя было бы завершить даже за двести лет… И они волновались за свои экзамены. Мое отношение и их отношение были абсолютно разными — диаметрально противоположными.

Мне был интересен данный момент, данный предмет; их не интересовал предмет, их интересовали только конспекты, подготовка к будущему экзамену. Я никогда ничего не записывал; точно так же, когда я стал профессором, я не разрешал студентам записывать на своих занятиях, потому что записывать — значит двигаться в будущее. Ты сейчас не здесь, ты готовишься к чему-то другому, что будет происходить в другом месте.

Даже профессора постоянно призывают студентов — и я думаю, что это происходит во всем мире — записывать в конспект самое главное из того, чему их учат, не понимая простого факта, что, пока студент занят записыванием, он не полностью воспринимает то, чему его обучают.

Я сказал своим профессорам: «Я не могу представить, что вы, люди, вместо того, чтобы препятствовать, поощряете деятельность, которая должна оскорблять вас. Вы учите; обучаемые должны быть тотально чуткими, вслушивающимися, вбирающими, впитывающими. Но никого из вас это не заботит. Вы велите им записывать; вы учите их откладывать на будущее».

Преподаватели были против меня, большинство студентов были против меня, но то были заурядные личности.

Были несколько студентов, которые буквально влюбились в меня, — ведь я делал то, о чем из страха они не могли спросить, и то, что они не могли четко сформулировать. И они наслаждались. Я стал, в определенной степени, выразителем их взглядов. Их больше интересовали мои рассуждения, чем то, о чем говорили учителя. Потому что мои рассуждения затрагивали самые корни предмета.

Было и несколько преподавателей, любивших меня. Но очень немногие открыто отдавали должное тому, что мои рассуждения были более вескими, чем их собственные. Они говорили: «Запомни, пожалуйста, что мои рассуждения помогут тебе сдать экзамен. Твои же рассуждения не помогут».

Я им отвечал: «Меня абсолютно не волнует экзамен. Сдам я его или нет — не это главное. Для меня главное в том, чтобы я показал себя искренним, настоящим».

На моем последнем экзамене на степень магистра гуманитарных наук один из моих профессоров был очень обеспокоен, потому что мою диссертацию должен был оценивать старый профессор из Аллахабадского университета, всемирно известный специалист по индийской философской мысли — доктор Ранад. И было давно известно, что получить у него проходной балл — это большее, на что можно рассчитывать. Он был известен этим на всю страну. В основном люди проваливались: его критериям не так просто было соответствовать.

Мою работу тоже должен был читать он, поэтому мой преподаватель индийской философии был очень озабочен. Я сказал ему: «Не волнуйтесь, ведь это мой экзамен, а не ваш!»

Он не мог спать по ночам. Он сказал: «Я знаю, что у тебя будут проблемы. Этот человек немного эксцентричен, но у него такой авторитет, что никто не может возразить ему».

Я сказал: «В этом не будет необходимости. Кто знает, может быть, он ждет меня. Возможно, я соответствую его критериям».

Он рассмеялся и сказал: «Ты его не знаешь. Он завалил стольких людей, за всю свою жизнь он ни разу никому не дал первого разряда. Сейчас он на пенсии. Но благодаря его известности университеты все еще продолжают отсылать ему экзаменационные работы».

Было похоже, что он идет на экзамен, а не я. Мне приходилось утешать его, уговаривать не напрягаться и не переживать.

И я сделал именно то, чего он так боялся… Я сделал именно это, потому что не мог сделать ничего другого. Мои ответы на его билет, на его экзаменационный билет, послужили поводом для спора, чего так боялся профессор: «У него такой авторитет, который никто не поставит под сомнение. А ты можешь создать такую ситуацию, в которой он может почувствовать себя задетым. Он поставит тебе „ноль“; он ставил „ноль“ многим людям».

Первый вопрос был «Что такое индийская философия?» — я ответил коротко: «Такого понятия не существует. Это вопрос, противоречащий истине, он не заслуживает большей траты времени по одной простой причине — философия не может иметь географическое деление; вы ставите географию на ступень выше, чем философию. Что связывает философию с географией? Мышление не имеет географических границ, оно повсеместно. Есть только одна философия, и она всеобщая. Поэтому никогда больше не задавайте такой вопрос».

Конечно, он, должно быть, был потрясен, потому что не ожидал… всю его жизнь люди были обходительны с ним. Теперь он старый, мудрый человек… но на все его вопросы я отвечал аналогично. Когда я рассказал своему преподавателю, как я отвечал, его глаза наполнились слезами.

Я сказал: «Вы сошли с ума! Мне поставят оценку „ноль“, меньше он не может поставить. Но почему вы…?»

Он ответил: «Я сочувствую тебе. Я понимаю тебя. То, что ты говоришь, правильно. Но дело не в том, что правильно; дело в том, что соответствует требованиям, что компетентные люди считают правильным».

Но доктор Ранад подтвердил свою репутацию честного человека. Он поставил мне «девяносто девять» и написал особое примечание для проректора, упомянув, что оно должно быть показано и мне. Там было следующее: «Ты потряс меня как никто и никогда. Твои ответы были незаурядными, тебя не заботило, сдашь ты или нет. Ты был тотально в каждом из своих ответов, и было неважно, каков будет результат. Я оценил твою тотальность, я оценил твою энергетику, я оценил твою самобытность — я давно ждал такого ученика».

Проректор позвонил мне. Мой преподаватель сказал: «Должно быть, что-то не в твою пользу, потому что бумаги вернулись. Я иду с тобой». Когда он увидел примечание, он не мог поверить своим глазам. Он сказал: «Сегодня я могу сказать, что чудеса бывают. Я думал, ты получишь „ноль“, а у тебя девяносто девять процентов!»

А доктор Ранад пометил в своей записке: «Я собирался поставить тебе сто процентов, но это выглядело бы, будто я тебе покровительствую; поэтому я снял один процент. Это не значит, что в твоих ответах есть недочеты, это моя старая привычка, привычка всей моей жизни — занижать. Многого я сделать не могу, но сниму хотя бы один процент».

Я в полной мере наслаждался своей студенческой жизнью. Против меня были люди, за меня, безразличны, любили меня… все эти переживания были прекрасны. Все это необычайно помогло мне, когда я сам стал преподавателем. Я мог понимать точку зрения студентов в то самое время, как сам представлял свою.

Мои занятия превращались в дискуссионные клубы. Каждому разрешалось сомневаться, спорить. Время от времени кто-то начинал переживать — как же программа, потому что по каждому вопросу возникало множество споров.

Я говорил: «Не переживайте. Что необходимо — так это оттачивать ваш ум. Программа невелика — вы сможете все прочитать за ночь. Если у вас острый ум, вы сможете ответить и без подготовки. Но если ум у вас не отточен, книга вам ничего не даст: вы даже не сможете найти ответ. Где-то на пятистах страницах ответ затерялся в одном из параграфов».

В России уже провели эксперимент и сделали важные выводы. Они разрешают студентам приносить столько книг, сколько они хотят. Они разрешают студентам во время экзамена просить преподавателя: «Мне нужна определенная книга». И ее незамедлительно доставят из библиотеки.

Они понимают, что старая разновидность экзамена представляла собой лишь проверку памяти; теперь это испытание для вашего ума. Вам нужно найти ответ — и вы сможете его найти, если только вы занимались, спорили, изучали эти книги. Только тогда вы сможете найти ответ. Среди десятков книг вы не в состоянии моментально найти вопрос и ответ на него.

Они были удивлены, обнаружив, что обычные экзамены старого образца — какие проводятся по всему миру — одни студенты сдают лучше других. А в той же группе, но по новой методике — когда доступны все книги — лучше сдают другие студенты, а не те, кто всегда сдавал лучше, потому что теперь это экзамен для ума, а не для памяти. Теперь память уже не настолько полезна. Нужны сообразительность, понимание того, о чем спрашивают, вы должны быть начитанны, чтобы могли либо ответить сами, либо обратиться к книгам. Но время ограничено; и если вы недостаточно сообразительны, то в течение трех часов можете не найти ответа даже на один вопрос.

То явление, что лучше сдает другая категория студентов, а те, кто раньше был первым, получают не такие высокие баллы, низкие баллы, определенно доказывает, что ум — феномен, тотально отличающийся от памяти. Память может породить слуг, рабов, электронные машины, но никак не осмысленных людей.

Поэтому мои занятия и были тотально иными. Все должно было обсуждаться, все должно было быть исследовано настолько глубоко, насколько возможно, под каждым углом, с каждой точки зрения — и принято, только если ум был полностью удовлетворен. Иначе как это принять? Мы продолжали дискуссию на следующий день.

И я был удивлен, когда обнаружил, что если во время обсуждения ты обнаруживаешь логическую систему, всю структуру, тебе не нужно запоминать. Это твое собственное открытие; оно останется с тобой. Ты не можешь забыть о нем.

Мои студенты, безусловно, любили меня, потому что никто другой не давал им столько свободы, никто другой так не уважал их, никто другой не дарил им столько любви, никто другой не помогал им оттачивать свой ум.

Каждый преподаватель переживал за свою зарплату. Я же никогда не ходил сам забирать зарплату. Я давал доверенность студенту и говорил: «Каждый первый день месяца ты забираешь мою зарплату и приносишь ее мне. Если тебе нужна часть ее, можешь взять».

Все те годы, что я провел в университете, тот или другой студент приносил мне зарплату. Человек, выдававший зарплату, однажды пришел ко мне, чтобы просто сказать: «Ты никогда не появляешься. Я надеялся, что когда-нибудь ты придешь, и я увижу тебя. Но, решив, что, возможно, ты так никогда и не придешь, я сам пришел к тебе домой, чтобы понять, что ты за человек. Обычно профессора каждый первый день месяца начинают с того, что с самого утра выстраиваются в очередь за зарплатой. Тебя никогда нет. Какой-нибудь студент может объявиться с твоей подписью и доверенностью, и я не знаю, попадает к тебе зарплата или нет».

Я ответил: «Можешь не беспокоиться, она всегда попадает ко мне». Когда ты доверяешь кому-либо, ему очень сложно обмануть.

За все те годы, что я был преподавателем, ни один студент, кому я давал доверенность, не взял ничего, хотя я им говорил: «Все в твоих руках. Если ты хочешь забрать зарплату, можешь забрать. Если хочешь взять часть ее — можешь взять. Я не даю тебе взаймы, чтобы ты потом вернул. Я не хочу утруждать себя напоминаниями, кто и сколько мне должен. Это твое. Для меня это несущественно». И никогда ни один из студентов не взял и малой толики моей зарплаты.

Всех преподавателей интересовали только зарплата и соперничество за получение более высоких должностей. Я не видел никого, кого бы действительно интересовали студенты, их будущее и в особенности их духовный рост.

Увидев это, я открыл небольшую школу медитации. Один из моих друзей предложил для этого свою прекрасную дачу с садом, где он возвел специально для меня мраморный храм для медитаций. Там могли сидеть и медитировать, по меньшей мере, пятьдесят человек. Многие студенты, многие профессора и даже проректор приходили, чтобы осмыслить, что такое медитация, практиковали…

Но, когда я оставил университет и положил начало течению саньясы, произошли серьезные изменения. Мое основание течения саньясы породило значительные проблемы. Никто из моих коллег-преподавателей, которые были со мной все эти годы, не пришел даже навестить меня. Некоторые из них были индуистами, некоторые мусульманами, некоторые джайнами — а я был бунтарем. Я не принадлежал никому.

Люди, приходившие ко мне, — а я продолжал учить медитации — развернули оппозиционную деятельность, потому что теперь это был вопрос их религии, их традиций, их церкви. Они даже не поняли, что я делаю то же самое. То, что мои люди стали носить красные одежды, не означало, что изменилось мое учение. Я всего лишь хотел наделить своих людей отличительным признаком, чтобы их узнавали и признавали по всему миру.

Но они перестали приходить — не только преподаватели, но даже студенты, которые любили меня. И я осознал, что вся наша любовь, все наше уважение, вся наша дружба настолько поверхностны, что если наши традиции, наши обычаи, наши старинные, древние убеждения каким-то образом разрушаются, то вся наша любовь, вся наша дружба исчезают.

Ты удивишься, но даже тот друг, который предложил мне свою дачу и построил специально для меня мраморный храм, прислал записку — он не мог сам встретиться со мной — он прислал мне записку со своим управляющим, что вследствие того, что я не отношусь ни к одному из традиционных направлений, я не должен использовать его владения для своей школы медитации… Как будто все старое непременно ценное. В большинстве случаев, наоборот, чем более старое, тем более гнилое.

Я написал ему: «Я покину твой дом и твой храм. Ты можешь делать с ним что хочешь. Но я уйду с восходом, а не с закатом. И я хочу, чтобы весь мир был с новым, а не со старым».

Истина всегда там, где свежее, молодое, невинное. Она умирает в присутствии осведомленных, эрудированных, умных, так называемых мудрых — тех, кто иной.

После саньясы появилась разграничительная черта. Люди, которые до этого знали меня, постепенно от меня отвернулись. Появились новые люди, новые лица. И так продолжалось на каждой последующей стадии моей работы. Несколько старых лиц исчезнет — несколько новых привносят свежую кровь и энергию в течение.

Со всего мира приходили известия о том, что в каждом центре, даже несмотря на то, что все течение испытывает трудности, — у меня нет дома, у всего движения нет мест постоянного расположения, — из каждого небольшого центра продолжали приходить известия, что все новые и новые люди становятся саньясинами, люди, о которых мы и не думали, что они могут стать саньясинами. Гонения со стороны всех мировых правительств сыграли свою роль. Все, кто бесстрашен, ценит свободу, почувствовал вкус разума, присоединялись к течению.

Некоторые старые лица уйдут, и хорошо, что уйдут. Возможно, они уже не были созвучны мне; их время ушло. Вы можете быть со мной, только если вы живы. То мгновение, когда вы умираете, мы отмечаем. Мы говорим вам «прощай», и вы освобождаете пространство для нового — новой крови, новой жизни, нового цветка, который займет ваше место. Так было всегда…

Многие поколения были со мной, но покинули. Лишь очень немногие остались со мной с самого начала; они самые благословенные. С тех пор, как они пришли, они развели мосты, они забыли, что значит оглядываться назад. Они знают, что пришли к дому, к которому они стремились, которого они искали, и что теперь больше некуда идти.

Несомненно одно: те, кто по той или иной причине отстал в пути, кто двинулся в другом направлении, никогда не встретят снова такой любви, такого света, такого понимания. Они разминулись со мной навсегда. Это моя последняя жизнь, я больше не воплощусь в теле — мне их жаль.

Те, кто со мной, понимают, что упускают те люди, которые по некой незначительной причине, под неким предлогом пошли своим путем. Я никогда никого не прогонял — я всегда гостеприимен. Мне жаль их, потому что на этой планете они не найдут другого такого же места. Они всегда будут упускать, но из-за своего эго они не смогут вернуться.

Все это путешествие исполнено великой радости. Я начал один, и люди приходили и приходили, без моего призыва, без моего приглашения. Караван становился все больше и больше, и теперь он охватил весь мир.

Это количество и стихийный приход людей чрезвычайно напугали всех политиков и религиозных людей. Их страх небезосновательный. Они понимают, что не могут дать того, что люди могут получить здесь; поэтому их усилия направлены на то, чтобы помешать мне дотянуться до людей, помешать людям дотянуться до меня — всякими безобразными способами. В некотором смысле хорошо бы узнать весь этот мир, за который я боролся всю свою жизнь, чтобы сделать его лучше… Но у меня никогда не было такого контакта по всему миру.

Премьер-министр одного острова лично пригласил меня и сказал, что будет счастлив, если я приму его приглашение. Я отправил Джаеша и Хасью посмотреть это место, а когда они добрались туда — только сегодня они известили нас, — премьер-министр запросил взятку в размере одного миллиарда долларов.

Таков наш мир.

Он лично меня приглашает, я посылаю своих людей, чтобы узнать, скольким людям он сможет обеспечить постоянное место жительства, сколько людей смогут ежегодно посещать нас. Когда они прибыли, он незамедлительно — не утруждая себя беседой на другую тему — незамедлительно он сообщил: «Я готов принять вас; но цена — один миллиард долларов наличными».

Таковы наши политические лидеры.

В другой стране мы пытались приобрести замок. Вследствие того, что было упомянуто мое имя, цена мгновенно подскочила. Владелец запросил за этот замок девять миллионов! Он не продаст его за девять миллионов, даже если он будет делать это всю свою жизнь.

И это не все — он запросил почти двойную стоимость… В стране существуют две партии, и каждая партия хочет денег, чтобы ни у кого не было проблем, — правящая партия получает деньги, оппозиционная партия получает деньги. И не раз; каждый раз, когда проходят выборы, они говорят, что нужно дать не менее двухсот пятидесяти тысяч долларов каждой партии.

И эти люди учат морали, чистоте, добропорядочности — и вот их добропорядочность.

Это происходит сплошь да рядом. Я только что отправил Хасью и Джаеша в ту последнюю страну. Я передал записку премьер-министру: «Мы собирались дать пять миллиардов долларов, но не сейчас. Если у вас такой скудоумный премьер-министр, который сначала приглашает нас, а затем просит один миллиард долларов… мы не поедем в вашу страну, мы поедем в другое место».

Осталась одна страна, где у нас есть возможность — один процент; иначе мы вынуждены будем жить на лайнере, океаническом лайнере. И это будет явное осуждение всей Земли и всех наций. Если человек говорит правду — ему нет места на Земле… он вынужден жить в океане.

У нас будет самый большой океанический лайнер, чтобы на нем поместились не менее пяти тысяч человек. Единственное, что меня тревожит: эти ничтожные политики и религиозные лидеры могут начать — раньше такого никогда не было — вводить законы о том, чтобы наш океанический лайнер не смог останавливаться в их портах.

Но это тоже… Всему миру будет полезно увидеть их истинное лицо, увидеть, что они способны убить пять тысяч человек, позволив им голодать, без воды, без пищи… Они говорят: «Возлюби врага своего», они говорят о прекрасном — а их поведение попросту отвратительно.

Ошо, в американском журнале в одной из статей Мать Тереза изображается как бунтарка в иерархии института католической церкви, где господствуют мужчины. Если Мать Терезу почитают как равную таким, как Жанна д’Арк, да поможет Бог католической церкви!

Человек, который изобразил Мать Терезу как бунтарку, не знает значения этого слова. Она рабыня в иерархии католической церкви, где властвуют мужчины. Она никто. Ни одна женщина никогда не была папой и никогда не будет. Да и какая она бунтарка? — Она склоняется перед польским папой и целует ему руку. Это бунт? И она продолжает поставлять католикам сирот, чтобы увеличить их поголовье… поголовье — значимый фактор в политике, настолько, что никто не смотрит на весь мир.

Недавно я понял: из-за того, что мусульмане рожают больше детей — естественно, потому что они могут иметь четырех жен, — Израиль очень обеспокоен. Мусульманский океан вокруг все больше и больше. Поэтому Израиль, наверное, сейчас единственная страна во всем мире, чье правительство разработало систему поощрений за рождение детей, заявляя, что каждый должен иметь не менее четырех. Их не заботит мир, что население и так уже слишком велико. Их единственная забота — исключительно их внутренняя политика: мусульман не должно быть слишком много, а евреев слишком мало.

Существует политика популяции. Католическая церковь насчитывает по всему миру семьсот пятьдесят миллионов человек — самое численное объединение людей по религиозному признаку. И Мать Терезу восхваляют не потому, что она бунтарка, но потому, что она подобострастный человек, который поставлял католической церкви все больше и больше сирот, обращал бедных индусов в католиков. Поэтому папа благословил ее.

Я бы принял это обозначение, если бы папа склонился перед Матерью Терезой и поцеловал ей руку; тогда это что-то значило бы: что католическая, предводимая мужчинами иерархия считает Мать Терезу выше папы. Но она просто орудие в руках возглавляемой мужчинами церкви. Она не занимает никакого положения. Но за то, что она так помогла росту популяции, они устроили для нее Нобелевскую премию, они устроили для нее и другие награды, докторские степени. Тебя не должно это обманывать; это всего лишь политические игры.

Один из моих саньясинов, экономист из Англии, получил Нобелевскую премию. Наши саньясины сказали ему: «Ты теперь нобелевский лауреат… Никто не сделал большего вклада в современное понимание человеческих отношений, преображения человека, чем Ошо. Попробуй добиться Нобелевской премии для него».

Он ответил: «Вы думаете, я не пробовал? Я сказал: „Не присуждайте ее мне; я его ученик. Позвольте отдать Нобелевскую премию Ошо“. Но его имени, только имени было достаточно, чтобы ввергнуть всех в состояние шока. В комиссии повисла гробовая тишина. Мои друзья посоветовали: „Не упоминай больше это имя в присутствии комиссии. Это никак не связано с тем, насколько большой вклад человек сделал или делает, — это политика. Пока нет политической поддержки — получить Нобелевскую премию невозможно“».

Я сообщил саньясинам: «Пусть он скажет комиссии, что, даже если они захотят присудить мне Нобелевскую премию, я откажусь, потому что знаю — все это политический спектакль. И я не хочу, чтобы меня классифицировали как Мать Терезу и других похожих глупцов».

На самом деле, Мать Тереза против женского освобождения, поэтому тот, кто написал эту статью, либо несведущ, либо хотел возвеличить Мать Терезу. За этим стоят политические мотивы: она против освобождения женщин по одной простой причине — она против контроля над рождаемостью. Она против предохранения, а предохранение — величайшая возможность для женщины освободиться от мужчины; иначе женщина навсегда останется зависимой, рабыней.

Если вы будете поддерживать убеждения Матери Терезы, то женщина будет рожать ребенка за ребенком, женщина останется только матерью, постоянно беременной. Вся ее жизнь уйдет на рождение детей и их воспитание. Она не сможет стать экономически независимой, она не сможет получить образование, она не сможет конкурировать с мужчиной ни в одной области.

Предохранение может способствовать возникновению ситуации равноправия женщины и мужчины, потому что предохранение освобождает женщину от постоянной беременности, освобождает ее от зависимости. Она может быть экономически свободной, финансово, и, в конце концов, она сможет настаивать, что замужество не так уж и необходимо: «Если мы любим — мы вместе; если мы не любим — мы расстаемся по-доброму». Даже вопроса о противостоянии не возникает.

И если кто-то называет Мать Терезу бунтаркой, то он просто глупец. Она одна из самых ярых реакционерок в этом мире.

Для бунта нужна настоящая сила воли.

Она же традиционна, ортодоксальна, консервативна… Верующая в непорочное зачатие Христа, верующая в воскресение Иисуса Христа, верующая в то, что христианство — наивысшая религия, верующая в то, что спасутся только христиане, — и вы называете эту женщину бунтаркой!

Тогда кто же я?

Ошо, сидя в темноте, я становлюсь все более и более легким, все более и более пустым, как мыльный пузырек, подскакивающий на траве. Веселье поднимается из самого моего живота — желание поиграть с этим мыльным пузырьком, и я чувствую себя обладающим. Я так счастлив быть с тобой. Ошо, когда я принял саньясу, ты научил меня чувствовать себя обладающим, это лучший дар в моей жизни. Даже более того: после того как это случилось несколько раз, я вспомнил, что это часто случалось, когда я ребенком лежал ночами в своей кроватке. Это то, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что возвращаешь нам то, что у нас всегда было?

Да… Тысячу раз да!

Глава 8

Перемены — закон жизни

Ошо, пару лет назад Элвин Тоффлер написал книгу под названием «Шок будущего». В ней он рассказывает, что мир, окружающий нас, меняется быстрее, чем когда-либо. И даже так: ход этих изменений постоянно ускоряется. Он рассказывает, как половина американцев меняют дома, по меньшей мере, каждые пять лет; как люди меняют мужей, жен, работу, города и профессии со все увеличивающейся скоростью… Не говоря уже об обычных вещах, от машин и до стирального порошка, которые изменяются с ошеломляющей частотой. Еще он отмечает ужасающий рост информации, научной и не только. Человеческие знания, как он говорит, удваиваются каждые десять лет, и то время, за которое они удваиваются, становится все короче. По сравнению с относительно неизменным миром наших родителей, бабушек и дедушек это, безусловно, новое явление. В прежние годы говорили, что ощущение стабильности было необходимым для нормального развития и предупреждения психических расстройств. Эта стабильность, очевидно, ушла навсегда. Даже если мы избежим некоторых из катастроф, угрожающих человечеству, кажется, что в этом быстро меняющемся мире здоровыми останутся только медитирующие — единственные из всех, кто будет способен жить в радости в центре циклона. Что ты об этом думаешь?

Книга Элвина Тоффлера уже устарела. Он пишет, что в Америке люди меняют все каждые пять лет. Теперь это время уже три года: каждые три года они меняют работу, супруга, город, не говоря уже обо всяких мелочах, которые меняются каждый день. Рост уровня знаний, по его словам, удваивается каждые десять лет; теперь он удваивается каждые пять лет.

Это правда, что в прошлом была стабильность. Но это неправда, что стабильность — существенное условие нормального роста человеческого существа. Стабильность хороша только для посредственностей, только для неполноценных, потому что посредственности и неполноценные никогда не хотят никаких перемен, потому что любая перемена — это лишние хлопоты. Им снова надо будет учиться, а учение для них — проблема.

В прошлом мир был очень приветливым к посредственностям, очень удобным для них; чему бы вы ни научились в детстве, оставалось правильным до самой вашей смерти. Но никакие перемены не сулят посредственному уму удобства.

Новое явление действительно опасно, но не для человечества как такового; оно опасно только для толпы, которая не может идти в ногу с переменами. Прежде чем они привыкнут к чему-либо, оно уже меняется. Они всегда позади. Они могут потерять рассудок, стать ненормальными.

Для людей, обладающих интеллектом, изменяющийся мир — правильный мир, потому что понимание хочет новых эмоций, новых испытаний, нового вдохновения. Старый мир такой возможности не предоставлял.

Поэтому я не соглашусь с Элвином Тоффлером: он думает о человечестве как о целом. Но это неправильно: человечество делится на тех, кто хочет оставаться в рамках привычного, и тех, кто стремится к новым высотам, к новым звездам.

Прошлое было страшным для этих людей — для искателей. Прошлое было против них. На самом деле, много открытий было сделано в прошлом, но они утаивались в интересах толпы. Они были опасны, потому что несли перемены, а основная часть человечества боится перемен больше, чем смерти, потому что смерть — это избавление, глубокий сон, а перемены — это проблемы.

Три тысячи лет назад в Китае изобрели печатные станки. Но никогда их широко не использовали; они использовались только в королевских семьях. Обычные люди продолжали писать книги своими руками. Считалось, что отдать печатный станок — достаточно невинное изобретение — массам опасно, потому что тогда будет доступно столько книг, что посредственный ум будет не способен совладать с ними; он впадет в исступление. Чтобы избежать этого, печатные станки скрывали.

Порох был изобретен две тысячи лет назад. Но его никогда не использовали на войне по той простой причине, что солдат — самый отсталый член общества. Он должен быть отсталым; это требование общества, что он должен быть отсталым. Его обучение нацелено на воспитание посредственности, чтобы он никогда ничего не подвергал сомнению, никогда ни о чем не спрашивал, никогда ничему не говорил нет. У него нет своего ума. Приказы приходят свыше, а он просто выполняет.

Его приучали к старому способу ведения войны; его обучали стрелять из лука и тому подобное. Порох будет совершенно новым для него, и он не сможет использовать его или использует неправильно. Лучше оставить все как есть; он отлично управляется и с луком…

В Индии почти пять тысяч лет назад выявили, что по сравнению с лошадью слон — неправильное средство передвижения во время войны: лошадь более подвижная, быстрая.

Слон не может двигаться так же быстро, не может менять положение так же быстро. А самое страшное, если несколько слонов испугаются — тогда те, кто впереди, будут топтать свою же армию. Лошади никогда такого не сделают; лошади гораздо более умные. И даже если бы они так сделали, это не привело бы к смерти людей. Но, когда по людям бегут слоны, людям приходит конец.

Слоны привыкают к определенным боевым действиям. Например, к стрельбе из лука они были готовы, а к пороху нет. Когда враг подключил огнестрельное оружие, они были в прострации; они не могли понять, что происходит. Они развернулись и побежали на свою армию, убивая своих же людей. Именно из-за слонов Индия терпела поражение за поражением.

Индийцы знали, что лошади лучше, но применение чего-то нового противоречило старому образу мысли. За слоном был авторитет, старинный, имеющий долгую историю авторитет; людей учили, как управлять слоном, что не то же самое, что управлять лошадью.

Шкура слона настолько толстая, что для того, чтобы переместить или развернуть его, вам приходится пользоваться специальным багром; только он может заставить слона изменить направление или прийти в движение. Хлыст не поможет: слон не почувствует его. Его шкура очень толстая, а он огромный. Слоны хороши для королевской процессии, но не для битвы, где требуется более маневренное, скоростное движение.

Умная лошадь бежит даже от тени хлыста; нет нужды подгонять ее.

Но пришлось бы поменять весь процесс обучения… они сознательно продолжали использовать слонов и продолжали терпеть поражение от каждого посягающего на их страну. Но не поменяли своего образа жизни.

Было удобно, потому что все было незыблемо. То, что говорил вам отец, всегда было правильно, и его отец говорил ему то же самое. Поколению за поколением говорили одно и то же; разумеется, это обязано было быть правильным. Стольких людей невозможно обманывать такое длительное время… должно быть, кто-то просто придирается.

Вера лежала в основании старого общества, и это срабатывало.

Новый мир не для средних умов.

Тоффлер не видит этого различия — человеческие существа не равны. Их можно уравнять экономически, им можно дать политическое равноправие — равную свободу самовыражения. Но то, что они будут выражать, покажет, что они разные. То, что они будут делать с данной им свободой, покажет, что они разные. То, как они будут использовать свое равноправие, продемонстрирует вам, что они неравны.

Он же берет человечество как одно целое; вот где ошибка в его исследовании.

Прошлое общество было нормальным для посредственностей и ненормальным для обладающих интеллектом: у обладающих интеллектом не было простора для деятельности. Вам не разрешалось ничего изобретать: «Бог уже сотворил все. Все, что нужно, уже создано Богом».

Священник в церкви читал проповедь и поучал: «Все, что нужно, создано Богом».

Один маленький мальчик пришел со своим отцом. Он встал и сказал: «А как же поезда? Бог не создавал их, а они нужны. Вы сами ехали на поезде, чтобы попасть в церковь. Мы, чтобы попасть в церковь, ехали на поезде. Как же поезда?»

На мгновение священник застыл. Потом он заглянул в Библию и нашел там предложение: «Бог создал все, что ползает». Он сказал: «Ясно написано: все, что ползает, сотворил Бог. Здесь упомянуто не все, но поезда — ползающие. Это убедительно доказывает, что Бог создал поезда».

Все создал Бог. Человеку же не позволялось.

И это было нормально для посредственностей, для глупцов. Им это нравилось. Никто не мог им сказать, что они заурядные, что они глупцы, потому что не было разницы между ними и обладающими интеллектом, гениями.

Сегодня вы можете видеть пропасть между ними.

Для гения нынешний мир постоянных перемен — то, чего он ждал тысячелетиями. Но для посредственности он очень сложен: она не может ужиться в нем, так как все меняется слишком быстро, и она теряется.

Например, в прошлом не было развода; брак заключался раз и навсегда. Ты женился — и пути назад нет; ты женился на всю жизнь. Даже вопросов не возникало.

В тех странах, которые все еще живут в прошлом… например в Индии, в деревнях никто никогда не думает о разводе, хотя конституция это предусматривает. Даже слово «развод» никогда не употребляется. Разводы случаются только в очень небольшой группе образованных людей, которые размещаются только в больших городах, таких как Бомбей, Калькутта, Мадрас, Дели. Остальная Индия ничего не знает об этом.

Для заурядного человека удобно иметь одного мужа, одну жену, знать друг друга, знать привычки друг друга, приспособиться друг к другу. Брак может быть несчастливым; это не имеет значения. Но, во всяком случае, он стабилен, что хорошо для детей, хорошо для общества — это вносит стабильность в общественные традиции и условности.

Но для человека, который по-настоящему любит, это общество не было нормальным: любовь изменчива; с этим ничего не поделаешь. Так же, как мы принимаем каждое новое изменение в мире… Сменяются времена года — что вы можете с этим поделать? Приходит лето, приходит осень, зима — что вы можете с этим поделать? День сменяется ночью, молодость сменяется старостью… Все сущее меняется.

В противовес этому изменяющемуся миру мы создали бутафорское стабильное общество. Это было противодействие существованию.

В жизни все преходяще, а мы пытались создать нечто постоянное. Посредственности это принесло величайшее счастье, потому что однажды установленное оставалось навсегда. Но для тех, кто искал не просто жену, которая бы заботилась о детях, не просто жену, которая бы стала фабрикой по изготовлению детей, не просто жену, которая бы занималась домашним хозяйством, это было ненормально. Эти люди страдали.

Те, кто ищет женщину как человека, те, кто ищет любви, должны принять, что любовь может измениться. Это жизнь; это не искажение, созданное обществом.

Это цветок, который расцветает с утра, и к вечеру закрывается. Он не из пластика.

Те, кто ищет настоящий цветок с его ароматом и его чувственностью, должны принять то, что перемены — это закон жизни, уникальный закон.

Это значит, что новое, изменяющееся общество предоставляет возможность искренним, непритворным, понимающим людям. Они могут жить вместе, если им это нравится, или могут разойтись.

Это не будет безрассудством; это самое разумное, что можно сделать. Если любовь проходит, какой смысл жить вместе? Зачем притворяться? Зачем говорить друг другу неправду: «Я люблю тебя»?

Дейл Карнеги в своей книге «Как приобретать друзей и оказывать влияние на людей» советует каждому мужу не менее трех раз в день говорить своей жене: «Я тебя люблю». Чувствуешь ты это или нет, не в этом суть; повторять нужно механически. Как только выдается удобный момент, чтобы повторить, — повторяй.

Никакой разумный человек не станет этого делать.

Все эти советы превращают человека в лицемера. В Америке тысячи книг такого плана, которые превращают человека в лицемера.

Я слышал, как-то Генри Форд просматривал в книжном магазине новые издания, а Наполеон Хилл… Он хорошо пишет, его книги впечатляют, но все это лицемерие. В своей книге «Думай и богатей», бестселлере, он предлагает вам представить себя богатым — и вы разбогатеете. Созданный вами образ рано или поздно станет реальностью. Вы до сих пор бедны, потому что не можете визуализировать. Научитесь думать и богатеть, и больше ничего делать не надо. Вам нужно просто закрыть глаза и постоянно думать, представлять себе кадиллак, и вдруг однажды он появится у вашего порога.

Его книга только вышла, и он продавал ее со своей подписью. Он был счастлив, когда зашел Генри Форд, и сказал: «Я бы хотел презентовать вам свою книгу».

Генри Форд посмотрел на название — «Думай и богатей», — а он знал не понаслышке, что богатеть — напряженный труд; дело не в том, что ты думаешь. Он сказал: «Я приму твою книгу после небольшого вопроса. Ты приехал сюда на автобусе или на своей машине?»

Хилл ответил: «На автобусе».

Генри Форд сказал: «Вопрос исчерпан. Держи свою книгу. Сначала представь себя в личном автомобиле. В тот день, когда твоя визуализация материализуется, принесешь ее. А мне она не нужна: я Генри Форд. У меня больше богатств, чем ты можешь себе представить, и я не думаю, что мне нужно еще больше. Поэтому подари ее кому-нибудь другому».

Как красиво он доказал человеку несостоятельность его теории: ты приехал на общественном транспорте, у тебя нет своей машины, и ты осмеливаешься писать книгу, которая рассказывает, что просто мыслью, визуализацией, регулярным представлением можно материализовать свои желания.

Неважно, сколько раз ты будешь повторять, но если любовь ушла, то она не вернется. Она никогда не возникала благодаря твоим стараниям. Она не то, что сделал ты. Так случилось; она пришла и завладела тобой. Но однажды ты понимаешь, что ее больше нет. Она не была тем, что сделал ты, поэтому ты не можешь ничего сделать, чтобы предотвратить ее уход.

Для человека, обладающего интеллектом, просто прекрасно, что все быстро меняется. Перемены будут постоянно увлекать его.

Выполняя одну и ту же работу всю жизнь, вы становитесь роботом; вы начинаете делать все автоматически. Думать нет необходимости.

В нашем теле есть автоматическая часть. Сначала вы думаете, пробуете, а потом это перемещается в автоматическую часть. В системе Гурджиева эта автоматическая часть играет очень важную роль.

Вы можете наблюдать это. Когда вы учитесь водить машину, в самом начале очень трудно… почти невозможно. Вы должны смотреть вперед на дорогу, чтобы не попасть в аварию и никого не сбить. Вы должны ехать по правой стороне, поэтому вы должны постоянно следить за рулем. Вы должны соблюдать определенную скорость, поэтому вы должны постоянно следить, с какой скоростью вы едете. А еще вы должны чувствовать свою ногу, жмущую на педаль газа. И не терять из виду тормоз, потому что в любой момент может что-либо случиться, и тогда вам придется тормозить.

Столько всего… и в таком безумном движении вокруг. Если вы будете смотреть на тормоз, вы забудете, что должны смотреть вперед. Вы не должны смотреть на тормоз; должна работать ваша нога.

Это кажется невозможным. От вас требуется столько всего, столько всего одновременно. Одно вы успеваете — другое упускаете; справляетесь с другим — упускаете что-то еще.

Но немного практики, и все приобретенные навыки переходят в область автоматики. Тогда вы можете петь, можете курить, можете слушать радио, можете разговаривать с другом — вы можете делать все… А ваше тело само управляет автомобилем. Вам больше не надо концентрироваться на этом; все происходит автоматически. Не только машина на автомате, вы на автомате.

Посредственность находит, что, как только вы довели что-то до автоматизма, пора остановиться. Познавать новую работу, познавать новую жену… вы прекрасно знаете свою старую жену; хорошая она или плохая, какой бы она ни была, вы знаете ее. А теперь это нечто неизвестное. И как оно будет, вы не знаете. А новая работа означает новое обучение, новый город означает поиск новых друзей, поиск нового общества.

Но если каждые три года вам нужно будет что-то менять, ваша жизнь не будет терять остроты, будет становиться все богаче и богаче.

Поэтому я не думаю, что быстрота перемен представляет собой опасность для одаренного человека. А все развитие человечества зависит от одаренных людей; толпа не сделала ничего для прогресса или эволюции.

Поэтому Тоффлеру нечего беспокоиться… разве что он сам принадлежит к числу заурядных людей. И, мне кажется, он принадлежит, иначе ему было бы понятно, что мы приходим в мир, где каждый должен оттачивать свой разум, чтобы выжить. Даже у посредственности есть потенциал, но она не прикладывает никаких усилий. Но если мир меняется, ей придется прикладывать усилия.

Я вижу разницу… В Индии любой молодой человек — если он образован — разбирается только в географии, истории, математике… Но он не разбирается в плотничном деле, он не разбирается в музыке, он не разбирается в кулинарии, он не разбирается больше ни в чем.

А на Западе такой же молодой человек того же возраста знает гораздо больше, потому что западной молодежи приходится готовить себя к миру, который нельзя принимать как данность. Сегодня есть возможность быть музыкантом; завтра такой возможности не будет, и вам придется быть плотником, или водопроводчиком, или поваром. Это ценится больше.

Например, наша коммуна в Америке… Мы не можем организовать такую коммуну в Индии, потому что либо мы получим совершенно необразованных, неумелых людей, которые не смогут ничего делать без надзора, приказов, указаний, постоянных напоминаний — но и тогда не получится прекрасное творение, это будет топорная работа, либо у нас будут образованные люди, которые не смогут сделать даже этого. Они скажут: «Мы знаем географию, мы знаем историю, мы можем рассказать, когда Сократ женился, мы можем рассказать, когда его отравили — какого числа и в котором часу».

Но не это нужно для того, чтобы организовать коммуну. Они не могут построить дом, они не могут уложить дорогу, они не могут возвести плотину, они не могут посадить деревья. Они убоги в этом смысле. Единственное, что они могут, — это быть чиновниками.

Это все очень сложно, потому что Индия все еще живет в непоколебимом прошлом, когда все всегда остается неизменным.

Этот вихрь, поднявшийся на Западе, необычайной значимости. Это не кризис, это критический момент. Это великий шанс для талантливых, а также возможность для тех, кто до сих пор жил неизменной жизнью, научиться чему-либо на примере этих изменений. Они не сделают их беднее, они сделают их богаче. Человек должен уметь многое, а это возможно лишь тогда, когда он идет по жизни, меняя профессию за профессией.

Людвиг Витгенштейн, один из самых авторитетных философов, отказался от должности профессора в Оксфорде, потому что захотел стать учителем в школе. Профессором он уже был. Он сказал: «Я понял, что хочу научиться чему-нибудь новому — например, как общаться с маленькими детьми». Его не волновала зарплата, его больше волновало самообразование. А в конце концов он бросил школу и стал рыбаком.

В Индии такое невозможно, чтобы кто-то опустился от профессора до учителя, а потом от учителя до рыбака. Люди подумают: «Какой же это прогресс?» Но я говорю, что это прогресс, потому что этот человек владеет тремя профессиями, и он обогащается благодаря таким различным видам деятельности.

Мужчина любит женщину или женщина любит мужчину — чувство прекрасно, пока оно живо, но все это не должно тянуться, когда оно уходит. Тогда лучше поменять спутника, потому что каждая новая женщина и каждый новый мужчина будут иными и привнесут в вашу жизнь новые проявления, новые откровения.

Люди, которые много раз влюблялись, необыкновенно богаты, поскольку ни один возлюбленный не похож на другого. И это должно стать мерилом для всего.

Нет никакой опасности в этом изменчивом мире, который открывается перед нами. Он уже здесь. И скорость будет продолжать расти — поэтому вам нужно научиться быстро адаптироваться к новой ситуации. Это придаст вам гибкости, это сделает вас более чутким. Вам придется искать пути, которыми вы прежде не ходили, потому что положение дел изменилось.

Если вы будете меняться снова и снова, за одну жизнь вы проживете тысячу жизней, и ваша жизнь не станет банальным повторением одного и того же от рождения до смерти — каждый день новый рассвет, каждый день новый цветок в вашем саду. По мне, это вовсе не плохо.

Будет трудно посредственностям, ведь миллионы лет они жили в спокойствии. Пришло время им встряхнуться и пробудиться.

Миллионы лет они управляли одаренными людьми. Пришло время поставить их на надлежащее место. Теперь тот, кто способен адаптироваться к новому способу жить, любить, работать, реализует свои способности, свои таланты.

Новый Человек должен быть многогранным. И эта ситуация — всего лишь безусловная необходимость появления на Земле многогранной личности.

Ошо, очень досадно, что существование наделило женщин ежемесячным испытанием, которое носит название менструации. Это одно из тех ощущений, когда ты знаешь, что оно приближается, как и все эти эмоции и помешательства, которые его сопровождают. И самое сложное — это оставаться способной наблюдать и не отождествлять себя с ним, во всяком случае для меня. Весьма забавно, но даже мужчины в это включаются и отождествляют себя с тем состоянием, в котором мы в тот момент находимся.

Как нам наблюдать за тем, что является такой интимной стороной нашей природы?

Техника наблюдательности одна и та же независимо от того, наблюдаете вы за чем-то вне себя или за своей собственной природой — она все равно вне вас.

Я знаю, это сложно, потому что вы больше отождествлены с ней; она настолько интимна. Но проблема не в наблюдательности, проблема в отождествлении. Отождествление должно быть разрушено.

Когда ты чувствуешь, что у тебя скоро начнется менструация, попробуй пронаблюдать, осознать, что она с собой несет — гнев, депрессию, ненависть, конфликтность, раздражительность. Наблюдай — но не просто наблюдай, но и скажи мужчине, которого любишь: «Скоро это придет ко мне. Я буду стараться быть осознанной, но если начнется отождествление, тебе не нужно включаться в это, просто наблюдай. Ты вне его».

А мужчина должен знать: когда у женщины менструация, ей тяжело, она нуждается в вашем сочувствии.

И то же самое должна сделать женщина, потому что, возможно, вы не знаете, но у мужчин тоже ежемесячно бывает подобный период. Из-за того, что он не имеет никаких внешних проявлений, веками никто и не догадывался, что мужчина проходит через такой же цикл. Так и должно быть, потому что он и она — две части одного целого.

И мужчина тоже на четыре или пять дней ежемесячно проваливается в темную пропасть — вы хотя бы можете переложить всю ответственность на свою менструацию. Он не может сделать даже этого, потому что его менструация исключительно эмоциональная — он испытывает те же эмоции, что и вы. И так как внешне это никак не проявлялось, никто никогда не задумывался об этом. Но теперь это установленный факт: каждый месяц он проходит через те же переживания, что и вы. Поэтому он не имеет никакого превосходства в этом плане, и вы вовсе не несчастны по сравнению с ним.

Трудности возникают, когда вы любите мужчину и достаточно долго с ним живете. Постепенно ритмы ваших тел начинают звучать в унисон. Поэтому, когда у вас месячные, у него свои месячные тоже. Это создает настоящие проблемы: вы оба в темной пропасти, оба в депрессии, в грусти, в отчаянии. И вы перекладываете ответственность друг на друга.

Поэтому мужчине нужно определить, когда начинаются его месячные. А чтобы это определить, нужно каждый день делать записи в дневнике о своих ощущениях. И вы обнаружите период в пять дней, когда вы постоянно были в депрессии, в плохом настроении, готовы к ссоре. Понаблюдав так два или три месяца — делая записи в дневнике — вы придете к очевидному выводу: вот эти пять дней. Доведите до сведения вашей женщины: «Вот мои пять дней».

Если они не совпадают с женскими — это хорошо, вам повезло, потому что проблем будет вдвое меньше. Мужчина может наблюдать, как женщина мечет громы и молнии и делает разного рода глупости. Он не должен в них участвовать, не должен искать ответ, не должен реагировать. Он должен сохранять спокойствие и показать женщине, что он сохраняет спокойствие, что означает: «Надо быть осознанным».

Если же данные периоды совпадают — это настоящая катастрофа. Но и в таком случае вы оба можете оставаться осознанными. Вы видите, что он тоже страдает от своего менструального синдрома, и нехорошо нагружать беднягу еще больше. А он в свою очередь понимает, что страдаете вы и что «лучше самому нести свой груз».

Просто будьте наблюдательны.

Скоро появится возможность… Мировые религии препятствовали этому, иначе менструальный синдром мог бы сойти на нет — и у женщины даже легче, чем у мужчины.

Если вы принимаете противозачаточные препараты, возможно, он исчезнет. Для большинства женщин таблетки — идеальное средство: синдром сходит на нет. И в этом нет никакого вреда; предохраняйтесь.

Всего несколько дней назад я слышал, что изобрели препарат и для мужчины — он тоже сможет принимать свои таблетки.

Но это изменит только ваше физическое состояние. Что гораздо важнее, так это оставаться осознанным. Если в этой ситуации вы сможете оставаться осознанным и не сливаться с ним — это будет гораздо более значимо.

Таблетки снимут вашу физическую боль. И я полностью поддерживаю это. Нет необходимости терпеть неоправданную физическую боль, если ее можно облегчить. Найдите препарат от физической, биологической боли.

И мужчина должен это сделать, потому что он переживает тот же синдром. Бедняга не осознавал этого миллионы лет, потому что не было никаких внешних проявлений. Но есть психологические проявления, и они точно такие же.

Поэтому в первую очередь надо вычислить, когда у него наступает этот период. Если есть в продаже таблетки для мужчин, то он должен их принимать.

А осознанность ты можешь практиковать тысячами других способов. Нет нужды неоправданно терпеть телесную, физическую боль. Безусловно, лекарство может прекратить твои страдания, а также предохранит от беременности — что тоже хорошо, потому что мир не нуждается в дополнительном увеличении населения.

А тем временем стремись к осознанности.

Ошо, когда я стал саньясином, я начал гораздо сильнее ощущать, что существование заботится обо мне. Существование заботилось обо мне всю мою жизнь? И если так, то почему я почувствовал это сильнее, когда познакомился с тобой?

Существование заботится обо всей твоей жизни, потому что ты его часть. С тех пор как ты со мной, оно не стало заботиться о тебе больше, просто ты стал более осознанным; прежде ты этого не осознавал.

Изменения произошли в твоем сознании. Не существование стало больше заботиться о тебе, просто теперь ты можешь чувствовать, осознавать это.

(Сильный шум этажом выше.)

У кого-то наверху месячные?..

Знаете вы это или нет, существование постоянно заботится о вас.

Если вы знаете, то испытываете чувство благодарности.

В вашей благодарности — благоговение.

В вашей благодарности — пробуждение.

Существование одинаково заботится обо всех. Оно заботится о самой крошечной былинке так же, как о самой большой звезде. Но бедняги не могут этого осознавать. Вам повезло: вы осознавать можете.

Осознанность порождает в вас новое состояние — благодарность. А для меня благодарность — единственная возможная форма благоговения.

Ошо, ты упоминал о такой медитации, когда нужно час пристально смотреть в зеркало. Лучше смотреть мягким, несфокусированным взглядом или всматриваться? Лучше смотреть в левый глаз или в правый? Или сразу в оба? Еще ты говорил, что пары могут смотреть в глаза друг другу. Мои вопросы касаются и этого метода. Прокомментируй, пожалуйста.