Незаконнорожденная Уэбб Кэтрин

Скорее всего, решила она, муж пойдет в кабак или к карточному столу, и вспомнила, как Ричард однажды сказал, что его отец не был бы и вполовину так беден, если бы не пропивал деньги, которые зарабатывает. «Лицемер. Похоже, ты постоянно увеличиваешь те же расходы». С замиранием сердца Рейчел спросила себя, нет ли ее вины в том, что Ричард ищет развлечений на стороне; но так как ей срочно требовалось уйти из дома, она постаралась обойти больную тему.

– Придешь поздно?

– Вернусь, когда надо будет, – ответил он раздраженно. – Можешь не ждать, и поешь, если проголодаешься.

– Хорошо, – ответила Рейчел.

«Надеюсь, твои дела продлятся дольше, чем мои».

Ричард натянул перчатки и вышел, не сказав больше ни слова. После того как дверь захлопнулась, Рейчел сосчитала до ста, натянула перчатки, надела пальто и направилась к реке.

Перейдя мост, она остановилась и стала оглядываться кругом, высматривая фигурку Пташки в толпе среди хозяев барж, торговцев, лодочников и уличных мальчишек. Уже почти стемнело, и свет факелов слепил глаза, мешая что-нибудь разглядеть. Где-то позади городские часы пробили пять, и Рейчел охватил трепет, граничивший с паникой, когда чья-то рука тронула ее за плечо. Она обернулась и увидела Пташку.

– Я решила, вы передумали, – проговорила та, взяла Рейчел за локоть и повела сквозь толпу.

– Нет, я…

– Скорей, он не станет ждать. Вы принесли еду?

– Что?

– Вы сказали, что принесете еду, – проговорила Пташка и, остановившись, осуждающе посмотрела на Рейчел.

– Я… прошу меня простить. Ричард ушел из дома в самый последний момент… Я не сумела. Не могла думать ни о чем, кроме того, как потихоньку улизнуть из дома.

– Ничего, – ответила Пташка и продолжила путь, пробираясь между куч мусора, лежащего на берегу реки.

Вскоре они добрались до баржи, на которой уплыла Пташка в ту ночь, когда Рейчел за ней следила. Они подошли к ней, и девушка забралась на палубу одним ловким прыжком. Рейчел уставилась на полосу угольно-черной воды между бортом и деревянной пристанью.

– Давайте, прыгайте, – позвала Пташка, садясь на мешки с углем.

Рейчел перевела взгляд на Дэна Смидерза, который смотрел на нее с кривоватой улыбкой, обнажавшей коричневые от курения трубки зубы. У него даже стерлись верхний и нижний клыки, образуя идеально круглое отверстие, точно по размеру чубука.

– Прыгайте, мэм, если желаете прокатиться, – сказал он, продолжая ухмыляться.

Рейчел подобрала юбки и прыгнула на баржу. При этом она потеряла равновесие, не готовая к тому, что палуба под ее ногами покачнется, и упала вперед, на мешки с углем. Дэн Смидерз хохотнул.

– Джентльмен подал бы руку, – холодно заметила Рейчел, но хозяина баржи это развеселило еще сильнее.

– Ага, мэм, – произнес он. – Ясное дело, джентльмен бы подал.

Пташка тоже рассмеялась при виде ее неловкости, хотя и доброжелательно. Когда этой девушке не приходилось быть начеку и она находилась в своей стихии, ее отличала бодрая уверенность в своих силах, которой Рейчел восхищалась и завидовала. Пташка казалась жизнерадостной и неутомимой. Вскоре они уже скользили под ажурными чугунными мостами в садах Сидни, повисшими между отвесными каменными стенами. Сверху доносились возгласы лоточников, влюбленных парочек и просто гуляющих. Их голоса плыли по водной глади, как бесплотные привидения. Рейчел поежилась и завернулась в накидку потуже. Вскоре они миновали город, и их окружила кромешная темнота, если не считать фонарей на носу и корме баржи – двух мерцающих огоньков, едва сдерживающих напор ночи. Не раздавалось ни одного звука, кроме мягкого плеска воды о корпус баржи и приглушенного стука конских копыт. Рейчел посмотрела на загоревшиеся на небе первые звезды, и ее наполнило странное волнение. Ей показалось, будто она вырвалась на свободу. «Все равно придется вернуться домой», – услышала она внутренний голос.

– Сегодня ночью будет сильный мороз, – заметила Пташка, и от ее рта в воздух поднялось бледное облачко пара.

Девушка сидела, положив ногу на ногу, и поигрывала нитью, торчащей из митенки. Фонарь на носу баржи освещал половину ее лица. Другая скрывалась в темноте. «Наполовину юная леди, наполовину девка из таверны».

– Сколько тебе лет, Пташка?

– Примерно двадцать четыре, – пожала плечами Пташка.

– Примерно?

– Точнее сказать не могу. Мой возраст всегда определяли по росту, но девочкой я была высокой, чего сейчас обо мне не скажешь. Так что, возможно, эти подсчеты были неправильными.

– Твоя мать не помнит, когда ты родилась? – смущенно поинтересовалась Рейчел.

– Я ее никогда не видела, так что спросить было не у кого.

– Ты сирота?

– Не знаю, – проговорила Пташка, глядя на Рейчел, и наклонила голову набок. – Однажды в зимний день я пришла во двор фермы, одетая в лохмотья. Я была совсем маленькая, шесть или семь лет. Элис взяла меня к себе и окружила заботой.

– Но если тебе было шесть или семь, ты, наверное, должна помнить прежнюю жизнь?

– А я все забыла, – снова пожала плечами Пташка. – Думаю, мне это было необходимо. Иногда у меня появляется странное чувство, словно кто-то меня о чем-то предупреждает. Вы назвали бы это чувство интуицией. Она касается людей или каких-то событий. Думаю, это связано с опытом моей прежней жизни, но больше от нее у меня ничего не осталось. Только интуиция и шрамы.

– Шрамы?

– Похоже, в детстве меня много и сильно били.

– О! Это ужасно.

– Поскольку о тех временах я ничего не помню, это меня не тревожит.

– И Элис тебя решила оставить у себя? А она пыталась выяснить, откуда ты родом?

– Если и пыталась, то не особенно в этом преуспела, – усмехнулась Пташка. – Ведь она знала, как со мной обращались. Если родные хотели меня вернуть, почему они меня не разыскивали? А ведь я была совсем маленькая. Стояла зима, и я не могла уйти далеко, потому что на мне не было обуви. Родители, верно, находились где-то рядом и были счастливы от меня избавиться, когда узнали, что Элис взяла меня под свою опеку.

– Так вот отчего у тебя такое странное имя?

– Элис говорила, меня принесли скворцы. Они подняли гвалт, рассаживаясь на дереве, и в тот момент появилась я. На грязном дворе, босая и с перьями в волосах, – проговорила Пташка с улыбкой, и Рейчел поняла, что эта красивая легенда о ее детстве Пташке очень нравится.

– Так, значит, она воспитала тебя как дочь?

– Скорее, как сестру. Элис самой исполнилось всего лишь семнадцать, когда я появилась. Мое воспитание было забавным. Элис обращалась со мной как с родственницей, а Бриджит растила из меня хорошую служанку.

– Кто такая Бриджит?

– Она была экономкой Элис, но также опекуншей и тюремщицей. Ей платил деньги лорд Фокс… – пояснила Пташка и помолчала. – Он нанял Бриджит, чтобы та прислуживала Элис, а еще держала свою подопечную под присмотром на ферме и позволяла ей ходить только до Батгемптона, деревни, рядом с которой мы жили. За всю свою жизнь Элис никогда не бывала дальше ее окраины, – грустно проговорила Пташка и повернула голову в сторону берега, когда резкий лай лисицы прокатился эхом по воде. – За исключением одного-единственного раза, – добавила она так тихо, что Рейчел едва расслышала. – Сегодня мы едем навестить именно Бриджит. Она теперь старая, плохо себя чувствует и сильно сдала с тех пор, как я ее впервые увидела.

От холода Рейчел было трудно дышать, руки и ноги совсем заледенели. Зубы выбивали дробь. Внезапное движение, возникшее в свете лампы, испугало ее, но это была только сипуха[81]. Словно призрак она промелькнула перед ними, бесшумная и белая как снег, а потом таинственно исчезла в ночи. Рейчел взглянула на Пташку: в темноте глаза девушки казались огромными.

– Теперь уже близко, – проговорила Пташка, когда показались желтоватые огоньки освещенных окон. – Видите вон тот дом? – указала она пальцем, и Рейчел смогла разглядеть высокие трубы и прямую линию крыши, примерно в трехстах футах от канала. – В этом доме я выросла. Там мы жили втроем. Девочка, девушка и старуха.

– Бриджит и теперь служит экономкой?

– Нет, она слишком больна, чтобы работать, и живет на средства прихода. У нее нет семьи, да и родных не осталось. Только одна я.

– Тогда ей повезло, что ты ее навещаешь.

– А что еще мне остается? Было время, когда мы друг друга недолюбливали, но… с ней связаны мои самые ранние воспоминания, и она была ко мне добра. Конечно, на свой лад. Так что теперь она – это вся моя семья. Другой у меня нет.

– Ты могла бы выйти замуж и завести собственную семью, – возразила Рейчел.

– Может, когда-нибудь и заведу, – проговорила Пташка, опустила глаза и снова принялась теребить митенку. – Только потаскуны и развратники, с которыми я встречаюсь, не те люди, за которых хочется выйти замуж, – проговорила она извиняющимся тоном, затем подняла взгляд на Рейчел, и та порадовалась, что из-за темноты девушка не видит ее лица.

Когда они добрались до места, Рейчел высадилась с баржи, на сей раз более ловко, чем на нее села, и последовала за Пташкой по мосту через канал. Баржа уплыла на восток, и о ней теперь напоминали только фонари, похожие на блуждающие огоньки[82], пляшущие над темной водой.

– Как мы вернемся назад? – спросила Рейчел, на которую внезапно напал страх.

– Если нам улыбнется удача, нас подвезет лодка. А если нет, то придется идти пешком, это займет не больше часа. Зато согреемся. Когда вам нужно вернуться?

– Не знаю. Иногда муж… – Рейчел умолкла. Она совсем забыла, как хорошо знает Пташка ее мужа. Пожалуй, даже лучше, чем она сама. – Мистер Уикс обычно приходит поздно, – закончила она вялым голосом.

– Да, это похоже на Дика Уикса. Вечно шляется неизвестно где, – сказала Пташка безразличным тоном, и они пошли дальше по безлюдной деревенской улице.

Окна домов были освещены, но не доносилось ни музыки, ни голосов. Эта тишина казалась Рейчел зловещей.

– А куда все подевались? – спросила она шепотом.

– Те, кто не в кабаке, заперлись дома. В конце концов, сегодня канун Дня Всех Святых. Никто не хочет увидеть гуляющих мертвецов.

При свете, льющемся из ближайшего окна, Рейчел разглядела на лице Пташки злорадную ухмылку.

– Я не возражала бы против того, чтобы увидеть кого-то из своих близких. Даже в облике призрака, – тихо проговорила Рейчел.

Улыбка Пташки исчезла.

– Да, и я тоже.

В конце улицы они свернули на грязную дорогу, усеянную замерзшими лужами и похожую на тоннель, протянувшийся между переросшими тисовыми живыми изгородями. Наконец показались три выстроившихся в ряд крошечных одноэтажных домика. У каждого было по два маленьких квадратных окошка, расположенных по обе стороны от узкой двери, и по невысокой трубе, словно воткнутой в середину крыши. В воздухе запахло выгребной ямой и старой золой. Пташка размашистым шагом устремилась к среднему коттеджу, постучалась, а затем, не дожидаясь ответа, приподняла щеколду.

– Бриджит, это я! И на этот раз с подругой.

Перешагивая через порог, она быстро взглянула на Рейчел, словно смущенная тем, что употребила слово «подруга». Рейчел последовала за ней, надеясь оказаться в тепле, но, как и в комнате Дункана Уикса, температура в доме Бриджит была практически такой же, как на улице. Воздух был спертый, и единственным источником света служила свеча на полке над плитой, в которой догорали последние угольки.

– Бриджит? – снова позвала Пташка, проходя в комнату, расположенную справа.

Рейчел осталась ждать в первом помещении. На некрашеном полу стояли кривой стол с засунутым под него табуретом, буфет и кресло-качалка, придвинутое к плите. Из другой комнаты послышалось шуршание набитого соломой матраса и сонное бормотание.

– Теперь можно входить, – позвала Пташка. – И прихватите с собой свечку.

Поскольку язычок пламени находился совсем близко от глаз Рейчел, спальня показалась ей утопающей в глубокой тени. Но она все-таки сумела разглядеть Пташку, сидевшую на трехногом табурете рядом с узкой кроватью, на которой лежала иссохшая старуха с острыми, как лезвие ножа, скулами и с темными кругами под глазами. Хозяйка дома набросила на себя такое количество шалей и шерстяных одеял, что было трудно сказать, где заканчивается постель и где начинается тело.

– Бриджит, это Рейчел Уикс, она недавно вышла замуж за Дика Уикса, виноторговца. Миссис Уикс, это Бриджит Барнз. Подойдите ближе, чтобы она могла вас разглядеть.

Рейчел сделала несколько шагов вперед, про себя отметив, как пристально наблюдает Пташка за лицом Бриджит. «Ну конечно. Она хочет увидеть, как та отреагирует на меня. То есть на мое лицо, которое принадлежит мне только наполовину». Но если Пташка ожидала чего-то столь же драматического, как при их первой встрече с мистером Аллейном, то ее должно было ждать разочарование. Бриджит просто долго, не мигая смотрела на Рейчел, пока та не обнаружила, что тоже уставилась на старуху, глядя прямо в ее запавшие глаза. В них отразилось узнавание и глубокая тихая грусть.

– Что ж, меня всегда удивляло, что Бог сотворил такое множество разных лиц. Рано или поздно ему непременно случилось бы создать одно из них дважды, – проговорила Бриджит. Она сказала это, едва дыша. Голос был очень тихий, и воздух, казалось, проникал только в самые верхние части ее легких, так что ей приходилось постоянно пополнять его запас, делая неглубокое вдохи. – Добро пожаловать в наши края, миссис Уикс. Хотя ваше появление может вызвать переполох, если учесть, в какую ночь вы явились.

– Благодарю вас, миссис Барнз, – ответила Рейчел.

– По дороге сюда мы не видели ни души. То есть никого, кто мог бы принять ее за привидение, – добавила Пташка.

– На самом деле мисс, а не миссис Барнз, – уточнила Бриджит. – Я никогда не была замужем. Возможно, если бы я в свое время это сделала, то теперь лежала бы в теплом доме у сына или дочери под заботливо подоткнутым одеялом, а не в этом хлеву. Правда, мне еще грех жаловаться. У меня есть крыша над головой, хоть и предоставленная из милости, а у многих нет и того. – Она остановилась, сделала несколько вдохов, чтобы перевести дух, и закашлялась. – От сырости моя грудь стала совсем плоха, – сказала старуха, не обращаясь ни к кому в частности.

– Ну, может, у меня и нет теплого дома, куда я могла бы тебя забрать, но зато я привезла тебе гостинцы. Ну-ка, посмотри. Вот огарки свеч, вот пиво и кость от окорока, немного сушеной рыбы, груши и… – При этих словах Пташка эффектно вынула из мешка глиняный горшочек. – Мед! И я его не украла. Я его для тебя, Бриджит, купила, – гордо сказала девушка.

– Послушай, девочка, не надо было на меня так тратиться, – проворчала Бриджит, но было видно, что она очень довольна.

– А я вот потратилась, – сказала Пташка надменно. – Так что не возражай и радуйся тому, что получила. Понятно?

Не зная, куда девать горшочек с медом, Пташка сидела, поставив его себе на колени. Потом девушка протянула руку, чтобы разгладить сбившуюся простыню, и Рейчел заметила тревогу, отразившуюся на ее лице.

Следуя указаниям Пташки, Рейчел помогла ей принести побольше дров из поленницы, сложенной позади домиков. Жутковатая тишина, повисшая под темным сводом заиндевевших деревьев, заставила их вернуться как можно скорее.

– А угля нет? – спросила Рейчел, и Пташка отрицательно мотнула головой.

– Его тут и не бывает. Я подумывала стянуть немного у Дэна Смидерза, но он мой друг, а кроме того, едва ли когда-нибудь возьмет снова на баржу, если заметит, что я ворую его товар.

– У меня есть немного денег. Надо было у него купить, – проговорила Рейчел и принялась подкладывать в топку ветки потоньше, чтобы огонь снова разгорелся.

– Откройте обе заслонки, а то вам понадобится час, чтобы его разжечь! – крикнула Бриджит из спальни.

В чайнике не оказалось воды, и Пташка, вздохнув, отправилась на улицу, к насосу. Рейчел, оставшаяся наедине с Бриджит, внезапно почувствовала себя неловко.

Какое-то время она стояла посреди кухни, пока Бриджит не позвала ее обратно в спальню.

– Господи, как я ненавижу эту темень, – проворчала старуха. – Еще только ранний вечер, а кажется, будто глубокая ночь. Мои глаза ничего не видят уже к четырем дня! И это будет длиться до самого апреля.

Рейчел заняла место Пташки на трехногом табурете.

– Весну ждать придется еще долго, – проговорила она.

Бриджит хмыкнула:

– Простите, что не встаю. Я не такая уж развалина, как может показаться с первого взгляда, но сегодня грудь давит и силы куда-то ушли. Это наваливается, а потом вновь отпускает, день на день не приходится. Может, это моя последняя зима, а может, и нет. – Она говорила о смерти как о чем-то само собой разумеющемся, без страха и жалости к себе. – Ваше лицо пробуждает давнюю боль. Старое горе. Почему вы пришли?

– Я… я служу в доме у Аллейнов в Лэнсдаунском Полумесяце. Читаю книги Джонатану Аллейну, а кроме того, являюсь… кем-то вроде его компаньонки…

– Джонатану Аллейну? Значит, Пташка до сих пор не удосужилась его отравить или запустить гадюку ему в постель? – язвительно проворчала Бриджит.

– Нет. Пока нет.

– Что ж, я не удивлена. Несмотря на ее озлобленность и хлесткие заявления, она все-таки разумная девушка. У нее там хорошая работа, и она это знает. Куда ей податься, если, не приведи бог, придется уйти от Аллейнов?

– Я… не знаю. Похоже, своего хозяина она ненавидит. И хозяйку тоже.

– Ей приходится ненавидеть Джонатана Аллейна. А что еще остается? В том, что Элис нет с нами, она винит его. Проще признать в нем убийцу, чем согласиться на другую версию.

– Так вы готовы его оправдать?

– Скорее да. Но кто разберется, как обстояло дело, в особенности теперь, когда прошло столько лет? Они вечно секретничали и встречались без моего ведома. По мере сил я на все закрывала глаза. Кто я была такая, чтобы мешать их планам? Лорд Фокс вышвырнул бы нас всех на улицу, если бы узнал. Но Элис любила Джонатана искренне, от всего сердца. А я любила ее, – проговорила Бриджит и, пожав плечами, кашлянула.

– Кажется, все, кто знал Элис, ее любили. Все, кроме Джозефины Аллейн.

– Да, Элис любили все, кто ее знал. Джозефина Аллейн встретилась с ней лишь однажды. Ее ненависть направлена на то, кем Элис являлась, на то, воплощением чего она была, а не на саму эту девушку.

– И кем же была для нее Элис?

– Подкидышем, конечно. Незаконнорожденной дочерью богатого человека, зачатой в грехе и не имеющей права на фамилию отца.

Сердце в груди Рейчел затрепетало.

– Что вы знаете о рождении Элис? – спросила она, и ее горло сжал непонятный страх.

– Догадаться, в чем дело, можно было, не имея семи пядей во лбу. Однажды ее вверили моему попечению, маленькую девочку с солнечной улыбкой и шелковистыми волосами. Ее доставил сам лорд Фокс, передал мне из рук в руки, и я увидела, как он ее оберегает. Какой мужчина станет относиться к ребенку с такой нежностью, если в нем не течет его кровь?

– Вы хотите сказать, Элис приходилась лорду Фоксу дочерью?

– Я не могу этого доказать, и речь об этом никогда не заходила. Но с чего бы богатому и знатному человеку тратить деньги на безродную девочку? Да еще держать ее вдали от всех? Как говорят, подальше от чужих глаз…

– Сколько лет исполнилось Элис, когда он ее к вам привез? Когда вы ее впервые увидели? – продолжала расспрашивать Рейчел, наклонившись вперед и буравя Бриджит пристальным взглядом.

Старуха нахмурилась в раздумье.

– Она была совсем маленькой. Не больше трех лет от роду. Я так и не выяснила, где она находилась до этого. Знала, что лучше не спрашивать… – Внезапно глаза Бриджит увлажнились, рот искривился, и, когда она заговорила снова, слова стали неразборчивыми, словно ее душили слезы. – Я стала для девочки такой же матерью, как та, которая ее родила, кем бы она ни была. И матерью, и нянькой, и служанкой. Разве Пташка когда-нибудь об этом вспоминает? Эта девчонка ведет себя так, словно она единственная, кто скучает по ней.

Рейчел прикрыла глаза. «Три года… Аби… неужели это была ты?» Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы сохранить самообладание.

– Как вы думаете… Элис мертва?

Бриджит резко взглянула на гостью, услышав ее сдавленный голос, и покачала головой:

– Элис сбежала. У бедняжки для этого было достаточно причин. Наверное, она поняла наконец, что ей не выйти замуж за мистера Аллейна. Я ничего о ней не слыхала после того утра, когда она ушла из дома. Элис любила прогулки… В том, что Элис решила немного размять ноги, не было ничего необычного. Вскоре после того, как стало светать, скрипнули половицы и входная дверь хлопнула. На западе небо оставалось еще темным. Помнится, тогда я подумала: «Не надо сегодня рано вставать. Элис вышла пройтись. На обратном пути она принесет яйца, которые снесли куры, а Пташка затопит камин и плиту». Вот каковы были мои мысли, когда я лежала, разнежившись и пригревшись. А оказалось, что я тогда последний раз слышала шаги Элис. Зря она потом не прислала нам ни единой весточки! Ей следовало бы помнить, что мы о ней беспокоимся и сохраним любые секреты, которые она нам доверит. Зря она молчала все эти годы.

Сказав это, Бриджит покачала головой, но в ее голосе слышались скорее нотки боли, нежели упрек.

– Вас удивляет, что она этого не сделала?

– Да. Однако письма порой теряются, – пожала плечами Бриджит.

– Аллейны уверены, что она с кем-то сбежала, но Пташка настаивает, что Элис никого не любила, кроме Джонатана. Что она никогда не была ему неверна.

– Она сама себя обманывает, – резко возразила Бриджит.

– Что вы хотите этим сказать?

– Мне самой это не слишком нравится, как и ей, но я верю в то, что видели мои глаза. А видели они Элис с другим мужчиной.

– С другим мужчиной? – переспросила Рейчел, и ее сердце забилось быстрее. «Лишь бы она оказалась жива».

– Конечно, я бы устроила им нагоняй, если б знала. А тогда я была… довольна. Я видела его только однажды, да и то со спины. Они стояли у трактира, на мосту через канал, и что-то обсуждали. А затем пошли к реке. Разговор у них был длинным и… не очень любезным. Скорее это был спор, почти ссора. Когда они уходили, я все время не сводила с него глаз, но он ни разу не обернулся, так что его лица я не видела. Я обрадовалась. Удивилась, но обрадовалась. Сами понимаете, ей не дали бы выйти замуж за Джонатана. Вам, конечно, об этом уже сказали? Джозефина Аллейн наверняка об этом упоминала. Джонатану запретили на ней жениться. Элис была никто. И, кроме того, она могла оказаться его родственницей… а если даже не так, все равно занимала неизмеримо более низкое положение в обществе. Наверное, Элис и Джонатан планировали убежать или заключить тайный брак, но ведь они полюбили друг дружку еще в детстве. Так что молодой Аллейн давно мог осуществить задуманное, если действительно собирался это сделать. Разве не понятно? Именно это я и пыталась ей внушить. Хоть она и не желала меня слушать. Если бы он и вправду хотел взять ее в жены, он сделал бы это. Любовь к нему способна была навеки разбить ей сердце. Поэтому, когда я увидела, как она разговаривает с тем, другим, у меня отлегло от сердца.

– Но кто он был? Как выглядел?

– Это мог быть кто угодно! Например, незнакомец, который остановился, чтобы узнать время, только и всего! – воскликнула вошедшая Пташка. Она стояла в дверях с полным чайником в одной руке и с ведром, в котором плескалась вода, в другой. Костяшки пальцев побагровели от холода, а глаза метали молнии.

– Я знаю, что я видела, Пташка! Тут было что-то совсем другое!

– Ничего ты не знаешь! Что ты можешь знать?

– Да как же не знать мне, няньке, которая ее вырастила и знала все секреты, даже те, которые она не торопилась мне раскрывать?

– Они собирались сбежать! Элис и Джонатан! И обещали взять меня с собой… Если ты видела ее с другим мужчиной, то, наверное, он им в чем-то помогал. Может, это был друг Джонатана, приехавший, чтобы рассказать Элис о плане, который ее жених не решился доверить бумаге.

– Если ты способна в такое поверить, то ты просто дурочка! – отрезала Бриджит, затем откашлялась и продолжила уже более спокойно: – Зачем все усложнять и искать мудреного ответа, когда простой лежит на поверхности?

– Потому что… – начала Пташка и остановилась, переводя дух. – Потому что Элис меня любила. Называла сестрой. Она бы не оставила меня здесь, не оставила лорду Фоксу. Она обещала.

– Элис тебя любила, это верно. И меня она тоже любила, хоть и по-своему. Но мы с тобой считали, что Джонатана Аллейна она любит больше всех, а как раз его-то Элис и предала. Я ее видела и знаю, что глаза меня не обманывали.

Взгляды Пташки и Бриджит схлестнулись в молчаливой битве. Их голоса звучали устало, и Рейчел поняла, что их спор разгорается регулярно, каждый раз причиняя боль обеим. Пташка отвернулась и поставила чайник на плиту. Рейчел молча сидела в тени, сгустившейся вокруг кровати, все еще потрясенная новостью, что Элис появилась в Батгемптоне в возрасте трех лет, а не новорожденной. Сердце у нее колотилось так сильно, что, казалось, дрожало все тело. Бриджит посмотрела на гостью и, похоже, заметила ее состояние.

– Но вы не ответили на мой вопрос, миссис Уикс, – проговорила она. Рейчел подняла глаза, ощутив нелепое чувство вины. – Почему вы сюда приехали?

За словами старухи последовала тишина, и Рейчел почувствовала, как навострила слух Пташка. Вдруг ей захотелось все рассказать. Захотелось поделиться с кем-нибудь надеждой, пока еще хрупкой и шаткой, будто карточный домик, который развалится, если кто-то его заденет. Рейчел вдруг показалось, что, если она заговорит о своих мыслях вслух, надежда окрепнет. А может, даже превратится в нечто большее, чем просто надежду. Рейчел набралась храбрости, облизнула губы и заговорила.

– У меня была сестра. Ее звали Абигейл. Мы родились близняшками, причем совершенно одинаковыми, – поведала она.

Молчание за стенкой стало еще более красноречивым.

– Она любила лиловый цвет, я помню это совершенно отчетливо, – продолжила Рейчел. – Лиловый, как цветки лаванды. А мой любимый цвет был желтый. В последний день, когда я ее видела, мама вплела в наши волосы ленточки под цвет наших любимых платьев – светло-желтого на мне и лилового на Аби…

Тот день выдался теплым и солнечным. Он был полон света, воздуха и казался нежным, как материнская ласка. День перешептываний и приглушенного смеха сквозь прижатые ко рту детские пальцы. Кристофер, их брат, еще не родился. Двум девочкам принадлежал весь мир, а их родители казались звездами, вокруг которых он вращался. У них было два языка – на одном они разговаривали друг с дружкой, а на другом с остальными людьми. Их язык был языком интуиции, языком странных певучих звуков. По правде сказать, слова им требовались едва ли. Когда одной чего-то хотелось, другая понимала ее без слов. Они были достаточно взрослыми, чтобы гулять вместе, бегать взапуски, забираться с ногами на стулья и стрелой летать по лестницам. Достаточно взрослыми, чтобы любить сказки, песенки, кукол и игрушечных лошадок. У них уже имелись любимые цвета, любимая еда – но не более того. В тот день они собирались навестить бабушку с дедушкой, что само по себе казалось не таким интересным, как путешествие в карете, которая должна была их везти.

Девочкам нравилось в ней ездить. Но, несмотря на уговоры, им никак не удавалось сидеть на кожаных подушках спокойно и прямо. Они ерзали и подпрыгивали, то и дело вытягивая шеи, чтобы выглянуть из окна. А еще вставали на сиденьях на колени или играли на тряском, грохочущем полу. Анна, их мать, только улыбалась. Ее радовал восторг дочерей, и она просила няньку не слишком их распекать. А еще им нравились лошади. Перед тем как отправиться в путь, каждую из девочек по очереди брал на руки отец, подносил к конским мордам, и детские пальчики с восторгом гладили жесткие завитки шерсти между глазами, закрытыми шорами. «Постарайся держать руки подальше от их ртов, Аби», – предупреждающе звучал голос отца, Джона Крофтона. Им нравился острый запах, идущий от лошадей, особенно после того, как те пробегут немалое расстояние и на их могучих плечах появится вспененный пот. Кони были ярко-рыжие, с белыми ногами, с кремовыми гривами и хвостами. Отец купил их довольно дешево. Считалось, что рыжие лошади с белыми ногами приносят несчастье. «Вздор и пустая болтовня», – сказал Джон Крофтон. Больше всего девочки мечтали проехаться на облучке, рядом с кучером. Тогда они смогли бы глядеть, как развеваются гривы, радоваться цоканью копыт, слушать, как скрипят рессоры. А еще ощущать, как ветер развевает волосы, и дивиться тому, что весь мир проносится мимо, словно на крыльях.

Но даже их либеральная маменька была непреклонна: ездить на облучке им не позволялось, так же как и высовываться из окна. Ну, кроме тех случаев, когда лошади идут шагом и у дороги нет ни деревьев, ни живых изгородей, ветки которых могут хлестнуть девочек по глазам. Одно из подходящих для этой шалости мест находилось неподалеку от брода, там всегда ехали медленно и осторожно. Дорога ныряла в речку Байбрук и исчезала на ее каменистом дне, а примерно через тридцать футов на другом берегу вновь показывались ее грязные колеи. Было начало лета, весна выдалась богатой на ливни, да и потом несколько дней шли проливные дожди, такие сильные, что, когда вновь засветило солнце и прогретая земля стала сохнуть, вся округа словно задымилась. Вода в Байбруке прибыла; там, где находился брод, она поднялась выше обычного и неслась стремительным потоком. Вода искрилась зеленоватыми бликами над каменистым ложем, и в ней отражались молодые березки, склонившие ветви к быстрым струям. Они услышали, как Лентон, их кучер, натянул вожжи и прикрикнул на лошадей, заставляя их идти медленнее. Раздались всплески – это карета въехала в воду.

– Я первая, – разом крикнули девочки, горя желанием поскорее высунуться в окно.

Отец снисходительно улыбнулся.

– Сейчас первая Рейчел, – рассудил он. – Потому что ты, Аби, первая ласкала лошадей перед тем, как мы выехали.

Джон Крофтон опустил окошко как можно ниже и посадил Рейчел себе на колени, чтобы та могла ухватиться за дверцу и выглянуть наружу. Брызги, летящие из-под копыт, падали на лицо, словно капли дождя. Она смотрела вниз, на белые шлейфы, тянущиеся от ног лошадей, вспенивающих воду, и жадно вдыхала аромат конского пота, смешивающийся с терпким запахом кожаной сбруи. Вода дошла лошадям до колен и поднималась все выше, закрыв полностью белые «чулки» на ногах. Хвосты, концы которых подхватило течением, были изогнуты на сторону. Карета еще больше замедлила ход и едва ползла, качаясь из стороны в сторону, когда наезжала на скрытые под водой камни. Рейчел взглянула на седой затылок Лентона. Кучер сидел, выпрямив спину и расставив ноги. Он вцепился в поводья и не давал лошадям ускорить шаг. Затем карета медленно накренилась, когда левое колесо наехало на дне реки на какое-то препятствие, и наконец встала. Рейчел вцепилась в дверцу кареты, потому что какая-то сила потянула в другом направлении. Руки отца крепче ухватили ее за талию. Рейчел охватил восторг – и вместе с тем она чувствовала себя в полной безопасности.

– Но! – раздался голос кучера, негромкий и спокойный. – Давайте, милые.

Лошади налегли на постромки, но карета не трогалась с места.

– Верно, колесо попало в щель между двумя камнями, – обратилась к мужу Анна Крофтон. – Ты что-нибудь можешь разглядеть?

– Ну-ка, перебирайся на сиденье, малышка, и дай мне взглянуть, – отозвался отец. Но Рейчел не хотела покидать отцовские колени, с которых ей все было так хорошо видно, и она вцепилась в дверцу.

– И я хочу посмотреть! Моя очередь! – внезапно крикнула Аби, хватаясь за край окна. Вслед за этим она подпрыгнула, подтянулась на обеих руках, чтобы выглянуть, и налегла всем весом на дверь. В этот миг карета внезапно дернулась вперед и выпрямилась. В тот же миг защелка открылась, дверь распахнулась, и Аби вывалилась наружу.

– Абигейл! – раздался голос матери, переходящий в пронзительный изумленный крик.

В следующее головокружительное мгновение Рейчел тоже почувствовала, что падает, но руки отца судорожно схватили ее за талию, да так сильно, что ей стало больно. На миг она увидела бегущую воду и мокрый, черный борт кареты рядом с ней. Затем ее втянули внутрь, бросили на кожаные подушки и предоставили самой себе.

– Абигейл… Лентон, лови ее! Лови ее, господи, лови! – крикнул Джон Крофтон, стоя посреди реки.

Вода была ему выше колен, и он боролся с течением. Отец покачнулся, не в силах найти надежную опору, и ухватился за колесо, чтобы не упасть. Лошади, испуганные внезапным шумом, мотали мордами и норовили встать на дыбы. Лентон был полностью ими занят и изо всех сил натягивал вожжи.

– Абигейл! О, моя девочка! Моя девочка! – билась в истерике Анна Крофтон.

Ее голос казался Рейчел незнакомым, чужим. Мать, высунувшись из кареты, раскинула руки и даже растопырила пальцы, как будто могла дотянуться до Аби и спасти ее от опасности. Увы, глубокая река неслась быстро, а сестры умели только залезать на кресла и сбегать по ступенькам, но никак не бороться с волнами. Рейчел стояла позади матери на качающемся полу кареты и смотрела на воду. Совсем далеко, у самого поворота русла, под ветками наклонившихся деревьев мелькнуло и пропало из виду лиловое пятнышко.

– Она утонула? – спросила Пташка, и ее слова заставили Рейчел вздрогнуть всем телом. В них заключалась суровая правда рассказанной истории.

– Мы были вынуждены это признать. И горевали так, как если бы она утонула… Но мы так и не нашли ее тела. Отец с кучером прошли вдоль всего берега Байбрука до того места, где он впадает в Эйвон, – а его устье находится у самого Батгемптона, – по дороге спрашивая об Аби в каждой деревне и на каждом хуторе. Но никто из жителей не видел упавшую в воду девочку ни живой, ни мертвой. Мы были в ту пору совсем маленькими. От того дня в памяти остались только какие-то обрывки – цвет, крики, запахи. Из моей памяти почти стерлось падение сестры, но цвет ее платья и то, как оно красиво выглядело в воде, я помню совершенно отчетливо. И у меня навсегда осталось чувство… – Рейчел замолчала и резко вздохнула. – У меня осталось чувство, что она не умерла.

– Значит, когда вам рассказали об Элис Беквит, на которую вы так похожи, вы решили, что она могла оказаться вашей сестрой? – спросила Бриджит.

– Несчастье произошло в долине Байбрука менее чем в десяти милях отсюда, и эта река течет здесь, впадая в Эйвон! А теперь и вы подтвердили мою догадку, сказав, что Элис передали вам в возрасте трех лет или около того… Разве не так? Это наверняка была Аби!

– Бедная девочка, – покачала головой Бриджит. – Понимаю, почему вам так хочется поверить в чудо. Но вы просто похожи на Элис и не выглядите в точности как она. А кроме того, Элис связывали с лордом Фоксом узы родства, я в этом не сомневаюсь.

– Но как вы можете это знать!

– Нет, конечно, я не знаю этого наверняка. Успокойтесь и не горячитесь так сильно, миссис Уикс!

– Как тут не волноваться, если я, возможно, нашла сестру, пропавшую двадцать шесть лет назад? – с отчаянием в голосе возразила Рейчел, чувствуя, что ее охватывает паника. Ей показалось, что Аби исчезает, ускользает от нее. «Останься, дорогая».

– Нет, вы ее не нашли, – сказала Пташка, ее мрачный силуэт застыл в дверном проеме. – Элис давно мертва. Вы ее не нашли.

Все оставшееся время Рейчел молчала. Она перешла от кровати к плите, которая теперь наконец давала немного тепла, и сидела рядом с ней, пока Пташка варила суп из сушеной рыбы и горсти ячменя, найденного в буфете, потом она отнесла тарелку с супом Бриджит. Рейчел наблюдала, как Пташка кладет на плиту гладкий плоский камень, чтобы тот нагрелся, пока она метет пол, затем она завернула его в тряпье и положила под одеяла, поближе к ногам Бриджит. Потом девушка заварила чай и разлила по трем чашкам, положив в каждую по ложечке меда. Все это время она болтала с Бриджит, рассказывая новости, касающиеся работы у Аллейнов; гадала, какую еду может дать Бриджит здешний приход прежде, чем Пташка приедет снова; выслушивала сплетни о какой-то парочке, которую застукали целующейся позади церкви. Об Элис и Джонатане они даже не упоминали, словно заключили между собой договор. Об Абигейл они тоже молчали, Рейчел казалось, что они обходят эту тему, как горный поток обтекает упавший в него камень, словно речь шла о чем-то щекотливом и почему-то постыдном. Рейчел, расстроенная и напуганная, чувствовала себя в дурацком положении. «Что, если верить в то, что сестра жива, никакая не глупость? Ведь Джонатан нашел записку… и Бриджит видела Элис с незнакомым мужчиной. Что, если она действительно убежала и где-то живет с ним? – Эта мысль была такой сладкой, что казалась почти невыносимой, и Рейчел сглотнула. – Даже если в ее памяти не осталось воспоминаний о раннем детстве, она меня все равно узнает, как только увидит».

Лодок, плывущих обратно, нигде не было видно, поэтому Пташка и Рейчел направились в Бат пешком, шагая по бечевнику бок о бок. Свет луны, поднявшейся в холодном небе, окрашивал в странный серый цвет и канал, и окружающую местность, и глаза, и кожу – даже огненные волосы Пташки. Долгое время никто из них не говорил. Холод пробирал до костей, и они шли быстро.

– Мы пройдем мимо дерева влюбленных? – спросила наконец Рейчел.

Пташка покачала головой:

– Нет. Оно растет в другом месте, у реки. К тому же глупо идти туда в темноте. Если в такое время года споткнешься… Можно сходить в другой раз, днем, если вы хотите.

– Да, мне бы хотелось, – проговорила Рейчел и помолчала, прежде чем продолжить. – Наверно, это было просто ужасно – не знать, что случилось с Элис. Ужасно и тогда, и теперь.

– Да, – подтвердила Пташка с ноткой недоверия в голосе. – Но я-то знаю, что с ней произошло.

 И все-таки ты не уверена. Это… может быть способом переживать свое горе. Или, скорее, отодвинуть его, направив в другое русло. После того как мой маленький брат умер, отец не пропустил ни одного врача в Англии, прося объяснить, в чем заключалась причина смерти. Ему требовался точный ответ, как называлась болезнь, которая забрала его сына, как она развивалась и как ее можно было предотвратить. Это… помогло ему на какое-то время отвлечься, но не вернуло Кристофера.

– Я знаю, что ее не увижу, – кратко шепнула Пташка. – Я лишь хочу справедливости.

– Если она мертва, то справедливость ей мало поможет. Ты жаждешь ее только ради самой себя.

– Выходит, убийца должен ходить неотмщенным, а его преступление для всех оставаться тайной?

– Нет. Я лишь хочу сказать, что… ты не должна позволять горю себя ослепить. Не следует настаивать, чтобы тебе непременно дали ответ, ведь, может статься, его просто не существует. Или он у тебя уже есть.

На мгновение Пташка потеряла дар речи, а когда наконец заговорила, ее голос стал тихим, низким и злым:

– Какой ответ?

– Почему ты не рассказывала мне, что Бриджит видела Элис с другим мужчиной?

– Потому что это не имеет никакого значения! Это была невинная встреча! Элис была хорошенькая… Мужчины часто обращали на нее внимание.

– Но Бриджит знала ее не хуже, чем ты. Разве она могла ошибиться в том, что видела? И как насчет записки из дупла дерева влюбленных, о которой мне говорил мистер Аллейн? Если сопоставить эти два факта, не выходит ли, что…

– Нет! Ничего не выходит! Это придумано для отвода глаз, неужто не понятно? Вы просто хотите думать, что она убежала и что она ваша чудом спасшаяся сестра. Но Элис нет в живых, она мертва! – громко крикнула Пташка и ускорила шаг, словно желая перегнать Рейчел.

– Ты… знаешь, нельзя верить сразу и в одно, и в другое, – проговорила Рейчел, пытаясь не отстать. Эту мысль она не собиралась озвучивать, но вернуть сказанное уже было нельзя. Она сжала кулаки, ожидая ответа Пташки.

– Что вы имеете в виду?

– Нельзя думать, что Элис ни в чем не повинна и в то же время убита Джонатаном Аллейном. Нельзя всю вину за ее исчезновение перекладывать на него одного.

– Говорите ясней.

– Они любили друг друга, это всем хорошо известно. Любили много лет. Не хочешь же ты сказать, что Элис отвергла бы Джонатана, когда он вернулся с войны, только из-за его взбудораженного состояния? Разве ты не говорила, что она была самой доброй девушкой на свете, готовой прощать абсолютно всех?

– Да, она была такой.

– Тогда разве она оттолкнула бы человека, явившегося к ней в таком жалком виде? Даже притом что он совершал в Испании дурные поступки. – Наступило молчание. – Ну, оттолкнула бы? – продолжала настаивать Рейчел.

– Нет, – наконец с неохотой выдавила из себя Пташка.

– Тогда какая у него причина ее убивать? – Снова настала тишина. – Единственная возможная причина могла заключаться в том, что она действительно попыталась оставить его ради другого.

– Нет! Фокс, наверно, запугал Элис или каким-то образом вынудил ее так поступить.

– Но ты мне сама говорила, что она готовилась восстать против Фокса и убежать с Джонатаном. Тебе не хочется с этим согласиться, и я тебя понимаю. Но Бриджит видела, как она разговаривала с другим мужчиной, а Джонатан нашел записку – приглашение встретиться, которое написал Элис какой-то человек с незнакомым почерком.

– Это не доказательство! И где она, эта записка?