Непокоренный «Беркут» Собына Дмитрий

– Я там продуктовый склад майдановцев видел, когда воду искал, может что-то осталось.

Командир утвердительно кивнул головой, давая свое согласие.

Довольный, Иван шел, согнувшись под тяжестью полиэтиленового мешка, в котором, радуя слух, позвякивали банки. В левой руке он нес пятилитровую баклажку с водой. Сзади с таким же мешком топал довольный Степаненко. Вылазка за продуктами оказалась удачной. На так называемой кухне, в которую протестующие переоборудовали одну из комнат старинного здания, нашлись банки с домашней консервацией, тушенкой, посылаемой из далеких деревень Западной Украины своим освободителям, хлеб, масло, печенье, даже несколько пачек шоколадного масла иностранного производства, его они брать побоялись, все-таки слухи про добавки в еду храбрым майдановцам могут быть не беспочвенные. Все это добро они собрали в валяющиеся тут же полиэтиленовые мешки и, прихватив с собой воды, поспешили обратно к своим товарищам. Здесь их уже встречали с нетерпением голодные милиционеры. Быстро накрыв стол на валяющихся ящиках, они вскрывали банки. Намазывали на хлеб толстым слоем жирную свиную тушенку, накладывая сверху кусочки мяса, и закусывали это изобилие маринованными патиссонами и помидорами.

– Пацаны, идите, перекусите, – позвал Иван вэвэшников, видя, какими голодными глазами они смотрят на раннее пиршество «Беркута». Голодных солдат два раза звать не пришлось. Через несколько минут они, довольные, засовывали в рот огромные бутерброды. К столу подошел мрачный командир.

– Ну, что сказали, командир? – посыпались вопросы.

– Все, отвоевались. Перемирие.

Эти слова, как гром среди ясного неба, всем испортили настроение. Слово «перемирие» они уже слышали не раз и знали, какое значение оно имеет для них.

– Товарищ полковник, держите бутерброд, – предложил чумазый Красилюк, протягивая командиру хлеб с тушенкой.

– Спасибо, Виталик, – поблагодарил полковник, беря бутерброд. Все замолчали, усиленно жуя дары западенцев, расстроенные известием о перемирии. Ведь они так надеялись сегодня закончить майдан и с чувством выполненного долга уехать домой.

– А что у вас бензином воняет? – полюбопытствовал командир, принюхиваясь.

– Ага, я тоже уже давно заметил, – поддержал его Логвиненко, усиленно нюхая воздух возле одного из деревянных ящиков, на которых был накрыт стол. Он снял банки, стоящие на фанерном листе, и поднял его. В ящике аккуратными рядами стояли бутылки с «коктейлями Молотова».

– Вот это сюрприз! – воскликнул Иван.

– Уберите его отсюда, пусть не воняет, – распорядился командир. Ящик оттащили немного в сторону и продолжили ранний завтрак.

После сытной еды бойцов разморило и они искали, где можно прилечь. Некоторые особо тщеславные давали интервью бродившим здесь корреспондентам, снимающим шокирующие кадры противостояния. Спрятав от любопытных глаз лицо под маской, Иван завалился около мирно храпящего Худякова и моментально вырубился.

В автобусе было жарко, накочегарили так, что сидели в свитерах, а горячие парни – в футболках. Вчера водилы заправили баки под завязку, поэтому соляру сильно не экономили. Иван сидел около дверей, уже давно сильно хотелось в туалет, но выходить на улицу, где сырой ветер гнал черные хлопья сажи от горящих на майдане покрышек, очень не хотелось. Через час естественные надобности взяли верх над нежеланием выходить на улицу и Иван, крикнув: – Если что я в туалете, – быстро, чтобы не запустить морозный воздух в автобус, выскочил на улицу. Двери за спиной закрылись, отрезая от тепла и комфорта. В спину ударил порыв ветра, как бы поторапливая. Со стороны майдана постоянно бухало и были видны вспышки разрывов. Иван быстро добежал до биотуалета. Дверей на нем не было, их оторвали активисты майдана, укрепляя свои баррикады, еще удивительно, что туалет не уволокли. По-быстрому справившись, Журба побежал назад к автобусу, кутаясь в засаленный, прожженный бушлат, стараясь сохранить остатки тепла. Подбегая к автобусу, он увидел, как из машины командира вылез боец.

Весь он был какой-то новенький, чистенький, румянец на щеках, только в глазах были растерянность и интерес, читался вопрос: «Куда я, б…ть, попал?». Еще не было налета серой землистой усталости на лице от всего происходящего, под глазами не собрались несмываемые тени от копоти чадящих шин. Форма была чистенькая, не порванная, а обгорелые берцы не расплылись на ноге бесформенными говноступами. С удивлением милиционер осматривал разбитый и обожжённый Крещатик. На его лице отражалась вся гамма чувств: растерянная заинтересованность и недоверие к происходящему. Резкий порыв ветра прижал плывущий поверху вонючий дым к земле и бросил новичку в лицо. Вдохнув порцию ядовитого дыма, боец закашлялся. Иван засмеялся.

– Что, Вовчик, не привык еще ты к чистому Львовскому воздуху, кашляешь? Ничего привыкнешь. Мы уже вдоволь надышались.

Вновь прибывшего Журба узнал сразу – это был Гривник Вова из второй роты. По меркам спецназа он был полноват. Небольшое брюшко и пухлые щеки могли обмануть тех, кто его не знал, но Ивану было известно, что Гривник с его комплекцией свободно садился на шпагат и прыгал как маленький резиновый мячик, а еще он был веселый балагур и почти никогда не терял оптимизма и чувства юмора. Увидев взгляд Вовы, Иван сказал «Welkom to Hell, Вовчик!». Гривник повернулся на звук голоса.

– Да, натворили вы тут дел. Ну, ничего, в сорок пятом пленные немцы все отстроили, что разрушили, и эти восстановят. Ты знаешь, по телеку все совсем по-другому выглядит, чем вживую. Производит впечатление.

Спецназовцы крепко обнялись.

– Ты когда приехал? – спросил Иван.

– Восемнадцатого, вчера вечером, на поезде. В общаге у вас переночевал, а сегодня командир заехал, забрал на Крещатик.

Иван, взглянув на автобус, задал вопрос:

– Тебе в какой автобус сказали садиться?

– Да ни в какой.

– Ну, тогда пошли к нам, обещаем горячий чай и наше радушие, – засмеялся Иван, подхватывая сумку, с которой приехал Вова. В сумке что-то звякнуло.

– Осторожно, домашнюю консервацию побьешь, – предупредил Вова. В автобус Иван зашел через задние двери.

– Кого я вам привел! – крикнул Журба, пропуская вперед Гривника.

– О! Вовчик, – сразу полез обниматься Гена.

– Какими судьбами? – спросил Кольницкий. Все стали обнимать Гривника, пожимать руку. А он с удивлением смотрел по сторонам, вроде все свои пацаны, а узнаются с трудом. Грязные закопченные лица, на которых своей белизной выделяются белки глаз и белозубые улыбки, рассеченные лбы, щеки и подбородки, потрескавшиеся, обветренные губы. На лице каждого майдан оставил свой отпечаток. Только радушие и счастье от встречи с товарищем сразу узнавалась. Сразу посыпались вопросы.

– Ну что там дома?

– Как город?

– Как доехал?

– У вас там тоже такой дурдом творится? Вова не успевал отвечать на вопросы друзей.

– Подождите, все вопросы потом, а сейчас перекусим, я жрать хочу. Я домашней консервации привез, сальца, мамка лоток вареников положила. Сейчас на стол накроем, – перебил товарищей Вова.

– О, це добре, добре, мы еще сегодня не ели, – поддержал друга Одас, перелезая с места водителя в салон. Вова вытащил из сумки трехлитровую банку.

– А вот и солененькие огурчики, – обрадовался Ахтыркин.

– Помоги ему, Мишаня, достань огурцы, – с нетерпением в голосе сказал Гена.

– Чем? Этим? – засмеялся Лапатый, показав черные от сажи руки, – мылом уже не отмываются. Гена посмотрел на Вову.

– Достань ты, у тебя руки самые чистые во всем автобусе.

Быстро накрыли на стол и все жадно стали уплетать домашние разносолы. Немного утолив голод, Гена спросил:

– Ну что там дома? Как оперативная обстановка?

– Да так же, как и у вас, только поспокойнее. А где Саркис? Он же вроде с вами в автобусе был, ему сестра торт печеночный передала. Сказала сама пекла.

– Вчера ранили его. Огнестрел в ногу, крови много потерял. В госпиталь увезли. Вчера как наступали, еще девять огнестрельных ранений и человек двадцать-двадцать пять с травмами «скорые» увезли. Видишь, в автобусе как свободно, места хоть отбавляй, – мрачно усмехнулся Иван.

– Располагайся на свободных седушках, только вещи мужиков назад переложишь, мы их потом в их комнаты занесем.

– Двухсотых хоть нет? – взволнованным голосом спросил Вовчик.

– Бог миловал, – перекрестившись, ответил Гена.

– У запорожцев вера одного бойца почти в упор застрелили картечью, – сказал Кольницкий.

– Пусть земля ему будет пухом.

Все в автобусе замолчали, думая каждый о своем.

– Ладно, – прервал тишину Иван. – Убираем и собираемся на службу. Вове мешок Саркиса отдайте. Подгонишь там все под себя.

– Ты смотри, как на тебя сделано. Что, Вова, уже освоился? – поинтересовался командир, проверяя личный состав, построенный на улице. Гривник, стоящий в строю, выделялся своей чистенькой формой, как белая ворона, притягивал взгляд. Надетый сверху на бушлат бронежилет топорщился на животе, а пухленькие щечки, прижатые шлемом, наплывали на глаза, делая их узкими.

– Так точно! – браво ответил Гривник.

– Тогда пошли, посмотришь на майдан или на то, что от него осталось.

Нестройной толпой во главе с хромающим командиром «Беркут» пошел в сторону поднимающегося вверх столба черного дыма, четко указывающего направление на майдан. После того, что здесь было буквально еще несколько часов назад, сейчас это был рай – после ада. Перемирие, которое попросила оппозиция, соблюдалось по мере сил обеими сторонами. Перед баррикадами стояла жидкая шеренга солдат, опирающихся на щиты, за ними находился «Беркут». Рассаживаясь кто где, на сложенных из всего, что попадалось под руку сидениях, бойцы группировались по интересам. Гривник смотрел по сторонам, подыскивая чистое место, но грязь и копоть были везде. На такие мелочи никто не обращал внимания. Бойцы сели в кружок. Иван ковырял палкой разлезшийся ботинок, Ахтыркин где-то нашел пачку влажных салфеток и теперь безрезультатно пытался оттереть сажу, въевшуюся в руки, рядом Степаненко стругал ножом деревяшку.

– Я когда был в общаге, Васигу встретил. Он вещи собирал, – проговорил Гривник, осторожно отодвигая от себя грязный кусок полиэтилена.

– Да, с Ромой неприятный оборот вышел. Вчера, когда мы от Октябрьского вниз на Крещатик спускались по ступенькам, по нам стрелять начали. Он как увидел первого раненного, всего в крови, в ступор впал.

– Не пойду вниз, пока автомат не дадите, – уперся и ни в какую. Его командир взвода уговаривал и пацаны, а он все свое талдычит: «Дайте оружие, пойду», а какое у нас оружие кроме «Фортов»? – рассказал Иван о вчерашнем происшествии.

– Командир его сначала в автобус отправил, чтобы панику не сеял, а после сказал собирать вещи и ехать домой. Такие бойцы не нужны, – закончил за Ивана рассказ Степаненко. Все замолчали, думая каждый про свое.

– А я Ромку не осуждаю. Не каждый может вперед идти, когда рядом товарищ весь в крови, раненый орет, высказался в поддержку Васиги Ахтыркин.

– Но ты ведь шел вперед, не дал заднюю, – начал злиться Иван. Ахтыркин пожал плечами, мол, бывает, и улыбнулся.

– Получается Саркис, которого подстрелили, должен идти вперед, а он нет, будет в стороне наблюдателем стоять, смотреть, как товарищей расстреливают, а потом им в госпиталь апельсины носить или цветы на могилку.

Раскрасневшийся Журба умолк, гневно раздувая ноздри. Товарищи, опустив глаза, молчали. Со стороны баррикад начали бахать фейерверки, выстрелы огненными кометами понеслись в сторону милиции. Гривник, еще не привыкший к подобному, испуганно вжал голову в плечи. Один из салютов упал под ноги Ахтыркину. Увидев это, Вова вскочил и, развернувшись, закрыл уши руками. Миша равнодушно отвернул в сторону лицо. Ба-бах! Взрыв осыпал милиционеров мелкими искрящимися огоньками.

– Все равно, я думаю, что Васига молодой, ну испугался, – как ни в чем не бывало, продолжал спорить Ахтыркин.

– Американец тоже не старый, шел вместе со всеми и назад не побежал, – продолжал стоять на своем Иван.

Гривник, немного смутившись, сел назад на свое место. Увидев смущение товарища, Степаненко успокоил:

– Привыкнешь. Мы поначалу тоже в разные стороны разбегались, а потом привыкли. Хуже, когда петарду или взрывпакет бросают, они к ним шарики приматывают. Если увидел, лучше беги.

– Да я не испугался, просто как-то неожиданно все произошло, – храбрился Вова.

– Здесь все неожиданно происходит, – засмеялся Ахтыркин.

Смена за разговорами пролетела незаметно. Гривник умудрился вымазать свою чистую форму и теперь, матерясь, пытался на ходу вытереть рукав, растирая сажу еще сильнее.

– Можешь не тереть, скоро вся такая будет, – смеясь, успокоил Каустович.

Опираясь на автобус, их встречал Кольницкий.

– Ну как нога? – спросил Иван у друга, помогая ему запрыгнуть в автобус.

– Нормально, уже опухоль спадает, – ответил Андрей.

– Может, все же в госпиталь поедешь. «Скорая» в госпиталь отвезет. Там врач посмотрит, рентген сделают, – Журба снял бронежилет и бросил его на сиденье.

– Там и так полный госпиталь. Вчера только из нашего автобуса пятерых увезли. Пройдет. Я мазью мажу, что фельдшер дал, уже не так болит.

– Вань, у тебя телефон несколько раз уже звонил, – крикнул Одас, как всегда ковыряясь во внутренностях автобуса.

– Блин, жена Находько. Она как чувствует, что Гену ранили. Он телефон выключил, а я ей сказал, что он уехал продукты получать и телефон разрядился. Телефон опять зажужжал.

– Алло!

Из трубки послышался женский крик, вперемешку со слезами. Иван молча, с виноватым видом слушал упреки, обвинения и всхлипы, звучащие из трубки. Одас, услышав доносившиеся из трубки звуки, еще глубже залез во внутренности автобуса. Наконец трубка в руках Журбы замолчала, послышались гудки.

– Жена Находько узнала, что Гену ранили, – виновато пояснил он Одасу, сидящему за рулем с грязными руками и смотревшему на него сочувственным взглядом. В руках у Ивана опять завибрировал телефон. Он посмотрел на экран: «любимая».

– Уже созвонились, – обреченным голосом сказал Иван. – Да!

Из трубки один за другим неслись вопросы, на которые он еле успевал отвечать.

– Со мной все в порядке. Гену немного ранили в ногу. Сидим в автобусе.

– Игорек, скажи что-нибудь, а то мне не верят, – попросил Журба, протягивая трубку Одасу.

– Да в автобусе мы, успокойся, – крикнул Игорь в трубку и быстро вернул ее назад.

– Алло! Убедилась? Все нормально. Я тебя не обманываю.

Послушав еще наставления и быстро попрощавшись, Иван отключил телефон.

– Ух! Заморился, – тяжело опускаясь на сидение, произнес милиционер. – Все равно, что вагон цемента разгрузил.

– Да, и не говори, с ними тяжело, – засмеялся с другого конца автобуса Ахтыркин.

– Когда нам теперь заступать? – спросил Степаненко.

– В девять вечера, а потом под утро.

Серое промозглое утро вынуждало настроение раскисать под холодными струями дождя. Сбившись в кучу, бойцы прятались, накрываясь кусками клеенки. Вода собиралась на ней, скатывалась вниз небольшими ручейками, прямо под ноги сгорбившимся милиционерам, пытающимся урвать еще кусочек сновидений. Зубы выбивали мелкую дробь, ноги, стоящие в лужах, уже полностью промокли, а отсыревший за два часа бушлат не мог сохранить остатки тепла. Все с нетерпением ждали смену, поочередно вглядываясь в дымную мглу Крещатика. На баррикадах началась какая-то подозрительная активность. Полупотухшие костры разгорались сильнее, выбрасывая столбы черного жирного дыма, прибиваемого дождем к земле и мешающего дышать, заставляя милиционеров опять надеть защитные маски, прикрывающие рот. Оживление движения на баррикадах и грохот, раздающийся оттуда, не внушали оптимизма в души спецназовцев. Привыкшие за время, проведенное в Киеве, к разным гадостям со стороны радикалов, милиционеры с опаской поглядывали на клубы дыма, ожидая очередного подвоха. Майор Барсуков встал с колеса, на котором сидел, и посмотрел в сторону, где стояли автобусы.

– Смена идет!

Эти приятные для слуха слова заставили всех зашевелиться. Бойцы вставали, разминая затекшие ноги, струшивали воду с клеенок, передавая их подошедшим милиционерам.

– Как обстановка? – поинтересовался у Ивана один из только что заступивших.

– Да ничего, пока тихо.

Над ними, опровергая его слова, разорвался фейерверк, рассыпая огоньки.

– Правда, опять костры распалили. Приходится дымом дышать.

– Нам к этому не привыкать. Лишь бы эти, – кивнул он головой в сторону радикалов, – из нор не вылезли.

Спецназовцы попрощались, пожелав остающимся спокойной службы, и разбрызгивая лужи, быстро пошли к автобусам. В груди у Ивана было какое-то щемящее чувство тревоги. Он повернулся и помахал рукой остающимся товарищам, ему помахали в ответ.

В автобусе было уютно, как дома, правда, черный дым с майдана добрался уже и сюда. Он висел сизым туманом в салоне и драл горло, вызывая сухой чахоточный кашель.

– Надо куда-нибудь переехать. Где дыма нет, – предложил Ахтыркин.

– Ну да, а то на майдане дышали, теперь здесь опять дышать будем, – поддержал идею Каустович. Он как раз развешивал влажный бушлат на поручнях автобуса. Иван был согласен с товарищами.

– Сейчас схожу, с командиром переговорю.

– Одас, вставай. Заводи автобус и печку включи, – Журба бесцеремонно потряс за плечо спящего в спальном мешке водителя. Кокон зашевелился и из него вылезла голова Игоря.

– Уже пришли?

– Мы сейчас тебя на улицу выбросим, если печка не начнет работать, – грозно крикнул Логвиненко.

Полусонный водитель завел автобус. Иван открыл дверь и вышел на улицу. Раннее утро было таким же серым, как и мир, в который оно приходило. Облака, из которых на многострадальную землю лил дождь, посветлели на востоке. Черный дым, ползущий по Крещатику со стороны майдановских баррикад, просачивался во все щели, отравляя все живое. Спотыкаясь о разбросанный везде мусор, боец быстро побежал к машине командира. Постучал в окошко. Никто не открывает. Заглянув в лобовое стекло и убедившись, что внутри никого нет, он осмотрелся по сторонам.

– Кого ищешь? – услышал он голос из-за спины. Повернувшись, увидел улыбающегося Краховецкого.

– Командира видел? – грубо спросил Журба, который был недоволен, услышав в голосе Максима сарказм. Улыбка сошла с лица милиционера.

– Он у нас в автобусе сидит, с пацанами общается. Иван, хмурый и раздраженный от летящих в лицо холодных дождевых капель, подошел к ПАЗу. Нажал потайную кнопку, их недавно установили на всех автобусах. Водители устали открывать и закрывать двери за постоянно снующими туда-сюда милиционерами и совместными усилиями упростили себе жизнь, поставив кнопки на открывание и закрытие дверей. Полковник сидел за столом в окружении бойцов и весело болтая, завтракал. Увидев в дверях Журбу, он улыбнулся и позвал:

– Заходи быстрее, не выпускай тепло. Ты меня ищешь или к ребятам зашел? – И добавил:

– Садись за стол. Перекусишь, чем Бог послал. Из вежливости Иван хотел отказаться, но в животе предательски заурчало. На столе он увидел, кроме уже приевшихся тушенки и консервов, мелко нарезанные кусочки сала, несколько сочных луковиц и любимое блюдо командира – домашняя олийка с солью. Полковник любит макать в нее черных хлеб. Увидев обалдевшие глаза бойца, командир пояснил:

– Сегодня с Родины гостинец привезли. Родственник проездом в Киеве был. Присоединяйся.

Обмакнув черный хлеб в олию, захрустел зажаренной горбушкой. У Ивана потекли слюнки. Дважды его упрашивать не пришлось. Взяв сало, черный хлеб и кусочек луковицы, он, довольный, принялся за еду.

– Эх, к такой закуске и бутылочку не мешало бы, – смеясь, высказал мысль Иваненко Виталик.

– Я тебе дам бутылочку. Ты на службе, – улыбаясь, сказал командир. Он понимал, что Виталик шутит, к службе бойцы относились серьезно.

– Приедешь домой, будет тебе там бутылочка.

– Да я за эту, – боец достал двухлитровую баклажку «Бон-Буасона».

– А…а. Ну тогда наливай. Полковник подвинул стоявшую возле него чашку.

Иваненко ловко налил в нее пенящийся сладкий напиток.

Виталик Иваненко в подразделение на должность командира взвода перевелся буквально месяц назад, тоже из «Беркута», только из другой области. Своей открытостью и радушием, готовностью помочь, буквально сразу завоевал доверие товарищей. Спортивный, крепко сложенный, без лишнего жира, с проседью в черных непокорных волосах, орлиным носом и веселыми искорками в глазах. В нем чувствовалась уверенность – такие нравятся женщинам. Его можно смело показывать в передачах про «Беркут».

Вот и сейчас, видя уставшие, потухшие глаза своих подчиненных, Иваненко старался шутками поднять им настроение.

– Вань, ты что-то хотел? – закончив ранний завтрак, спросил командир.

– Так точно, товарищ полковник, может, немного дальше переедем? В автобусах дыма полно, дышать нечем, – высказавшись, Иван немного смутился. Шаблонные, военные фразы въелись у него в кровь и постоянно вырывались: «так точно», «никак нет», хотя в некоторых ситуациях можно просто сказать: «да», «нет».

– Я и сам уже об этом думал. Сейчас переедем. Иди, скажи водителю, пусть заводит автобус, – распорядился командир. Журба улыбнулся, вспомнив одну веселую историю.

В одном из районов города произошла драка и грабеж. Наряд, где старшим был Иван, получил ориентировку: описание подозреваемых, и одна из особенностей, что это военные контрактники по гражданке. На одной из улиц они заметили подходящих под описание молодых парней. Попросили у них документы. Они дают паспорта, но надо как-то узнать, военные это или нет. И тут один из сержантов задает простой вопрос:

– А вы военные?

Один из парней, не задумываясь, отвечает:

– Никак нет! Вопросы были исчерпаны.

Громко урча и разбрызгивая лужи, автобусы вытягивались в одну линию, парковались, прижимались к бордюрам по Грушевского. Здесь воздух был гораздо чище, еще не пропитан дымом горящих колес. Проветрив автобус, бойцы укладывались спать, стараясь урвать кусочек сна, который у них забрала служба. В предрассветной мгле за окном сновали мокрые фигуры людей. Налетающие порывы ветра покачивали автобус, укачивая спящих бойцов.

Проснулся Иван внезапно, как бы выныривая из глубокого сна в окружающую действительность. Открыв глаза, он еще некоторое время не понимал, где находится и почему так холодно. Двери в автобусе были открыты, и температура в салоне и на улице была одинаковой. Журба зябко передернул плечами и посмотрел в раскрытые двери. На улице, прямо напротив дверей, было столпотворение. Растерянные лица товарищей, всматривающихся вдаль и внимательно вслушивающихся в рацию, из которой неслись какие-то крики и вопли – все это сразу не понравилось только что проснувшемуся бойцу. Накинув бушлат, он выскочил на улицу. Жмурясь от бьющего в лицо ветра, осмотрелся по сторонам. Здесь была непонятная суета, колонны вэвэшников бежали вверх по Грушевского, милицейские автобусы резко выворачивали с Крещатика и спешили поскорее укрыться за баррикадой из бетонных блоков, выстроенной прямо поперек улицы. В воздухе висела тревога и напряжение от непонимания. Все это переходило в панику. Никто ничего не понимал, выхватывались отдельные кадры, общую картину в этом хаосе представить было сложно.

– Что случилось? – спросил Иван у стоящего возле дверей Одаса.

– Не знаю. Послушай рацию, – посоветовал растерянный товарищ.

Он повернул голову, провожая взглядом испуганную толпу бегущих срочников. Иван прислушался к крикам, несущимся из радиостанции, которую держал в руках Игорек. «Сука, по нам стреляют!» «Прикройте, бл…ть, у нас два трехсотых! Нас преследуют!». «Двадцать шестой! Двадцать шестой! Я ухожу!». Непонятные выкрики неслись в эфир, из них было ясно одно – милицию атакуют и расстреливают. Иван почувствовал, что его лицо приобретает такое же выражение, как и у товарищей, непонимающе-растерянное. Неизвестность и непонимание происходящего пугало. Сон как ветром сдуло. К стоящим на улице милиционерам подскочил майор Силенков.

– Все в автобус! Бл…ть, я сказал все в автобус, – закричал он, не стесняясь в выражениях. Толкая друг друга, бойцы бросились в открытые двери.

– А ты что стоишь? Давай на…й за руль! – заорал майор на впавшего от криков в ступор Одаса.

– Заводи! – выкрикнув напоследок, он побежал дальше.

По поведению зам. командира было видно, что он тоже не владеет ситуацией и от этого такой раздраженный. В автобусе поднялся гвалт, все старались высказать свою версию происходящего, выдвигая различные предположения и строя догадки. Автобусы потянулись по Грушевского, разбрызгивая глубокие лужи. Их обгоняли автобусы с милицией и грузовики с вэвэшниками. Проехав Кабмин, они, прижавшись к бордюру, останавливались. С примыкающей к Грушевского улицы выскочили человек двадцать «Беркута», нескольких из них, окровавленных, тащили товарищи. Стоя в открытых дверях только что остановившегося автобуса, Иван среди выбежавших бойцов увидел своего старого друга.

– Санек! – крикнул он, выскочив навстречу. Один из бойцов остановился и стал высматривать, кто его зовет. Остальные побежали за последний автобус и там что-то выглядывали, держа раненных на руках. Иван подскочил к другу.

– Привет, братан!

Товарищи крепко обнялись, похлопав друг друга по спине. Руки и грязная форма друга были в подсыхающей крови.

– Что случилось? Вы откуда? – посыпались вопросы.

– С Институтской. Нас здесь должны автобусы подобрать. Сука, восемь раненных, – выругался Александр, высматривая автобусы.

– Может, помощь какая нужна? – поинтересовался стоящий за Журбой Степаненко.

– Да нет, – отказался спецназовец, видя, что окровавленных бойцов потащили к стоящим с включенными мигалками «скорым», где им оказывают помощь и загружают в машины. С Садовой появились чумазые, растерянные вэвэшники, некоторые были в крови, других тащили под руки. Выскочив на Грушевского, одни запрыгивали в подъезжавшие машины, другие бежали в сторону Арсенальной площади, третьи, наоборот, вниз в сторону стадиона «Динамо». Снизу, со стороны Институтской были слышны сухие звуки одиночных выстрелов. Везде были видны паника, хаос и неразбериха, видно что-то случилось, но что конкретно, не понимали.

– Водички можно? – попросил Саня.

– Конечно, – Ахтыркин протянул бутылку минералки. Жадно попив, милиционер начал рассказ.

– Стояли мы на Институтской, недалеко от Стелы. Впереди шеренга вэвэшников, а мы за ними. Слышим, бахает что-то, поначалу значения не придали, фейерверки постоянно взрываются, уже привыкли, а тут вдруг видим, солдаты падать стали. Бросают щиты, хватают раненных и бежать. Мы еще ничего не поняли, «перемирие» же, с баррикады посыпались майдановцы – больше полусотни, как пираты, идущие на абордаж, с палками, битами, топорами. Сразу «монолит» ставим, а со стороны радикалов стрелять начали. Было слышно, дробь по щитам барабанит. Одного нашего зацепило, но не сильно. Отступаем, пятясь назад. Смотрим, одни остались. Отморозки с майдана увидели, что «Беркут» отходит, и с диким ревом на нас. Мы бежать. Пока по Институтской вверх бежали – восемь раненных. Огнестрелы в спину. Я тебе, братан, скажу, когда сзади слышишь выстрелы и возле уха пуля свистит, любого спринтера обогнать можно, – печально усмехнулся рассказчик. В это время подъехал большой «Неоплан», к которому бросились стоявшие бойцы.

– Ладно. Все, давай, пока, братан! Остальное по телефону расскажу. Созвонимся!

Друзья крепко обнялись и Саша, немного прихрамывая, побежал в автобус. Иван с грустью смотрел вслед уезжающему другу. Почти все пассажиры их автобуса вышли на улицу. Некоторые с тревогой поглядывали в сторону улицы, с которой уже перестали появляться растрепанные милиционеры и только слышались сухие щелчки выстрелов. Иван смотрел в сторону Верховной Рады, откуда продолжалось паническое бегство народных избранников. Из высоких дубовых дверей черного входа выскакивали знакомые по телевизору лица. Сейчас они вовсе не были похожи на бесстрашных бойцов, устраивающих битвы около трибуны. Растерянные, постоянно озирающиеся по сторонам, они бежали к ожидающим их машинам, не замечая высыпавших из автобусов грязных, оборванных милиционеров, с иронией смотревших на начавшийся исход из Рады. Добежав до ожидающих их «лексусов» и «мерседесов», они запрыгивали в машину, которая срывалась с места и, визжа дымящейся резиной, уносилась прочь. Вместе с депутатами бежал и обслуживающий персонал: секретарши в блестящих длинных норковых шубах, молодые парни в блестящих лаковых туфлях. Кто победнее, спешили в сторону метро, другие садились в свою машину и, набрав еще пассажиров, поскорее уезжали. Все торопились. Вид окровавленных, грязных и главное растерянных милиционеров не придавал уверенности, а звуки выстрелов, эхом гуляющих по улицам правительственного квартала, подгоняли не хуже кнута.

Портфель в руках грузно переваливающегося на коротких ногах мужчины внезапно раскрылся, и из него посыпались бумаги, устилая белыми листами грязную тротуарную плитку. Остановившись, он лихорадочно собирал их, запихивая обратно в портфель. Пробегающие мимо люди не замечали побагровевшего от прилагаемых усилий человека, никто не остановился ему помочь, валяющиеся бумаги бесцеремонно втаптывали в грязь. Видя всю тщетность своих попыток собрать разлетевшиеся листы, тяжело пыхтящий мужчина, засунув под мышку портфель, бросился к ожидающей его машине.

В окружении офицеров, командир возле своей машины пытался дозвониться в министерство.

– Б…ть! Никто трубку не берет или «по за зоной досяжности».

Нервозность от сержантов уже передавалась офицерам и командиру. Хотя вида они старались не показывать, но было видно, все нервничают, не понимая, что делать дальше. Полковник выругался вслух, и когда немного отпустило, опять начал набирать телефонные номера. Бойцы нервно поглядывали по сторонам, громко обсуждая между собой возникшую ситуацию, высказывали догадки и строили версии происходящего. С прилегающих улиц уже никто не появлялся, а по Грушевского пролетали одиночные автобусы и машины, вызывая в сердцах милиционеров тревогу и заползающий туда холодный, липкий страх. Самое страшное, что не слышно выстрелов со стороны Институтской. Постепенно человеческий поток, изливающийся из Верховной Рады, начал уменьшаться и скоро совсем иссяк. Все замерло в тревожном ожидании. Люди попрятались, а по пустынным улицам ветер гнал легкий мусор, застревающий в лужах и цепляющийся за ограды. Извечное человеческое любопытство брало верх над инстинктом самосохранения и из-за шторы, то тут, то там выглядывало любопытное лицо киевлянина.

– Всем строиться! – прозвучала по рации команда.

Нервы у бойцов были натянуты, как струна, поэтому повторять дважды необходимости не было, дружной гурьбой двинулись в сторону командира, привычно выстраиваясь буквой «П».

– Слушаем внимательно! – громко, так, чтобы всем было слышно, сказал командир. Галдеж среди милиционеров сразу прекратился, над строем повисла тишина, даже боялись дышать, внимательно слушая, что скажет человек, который их построил.

– В главке трубку никто не берет! – продолжил говорить командир, четко проговаривая слова. – Команда от самого главного нам выдвигаться на Новые Петровцы, в усиление Ирпенской роты «Беркута», охраняющей Межигорье. По пути заедем, заберем вещи. Пусть лучше в автобусах будут. Всем все понятно?

Строй дружно ответил:

– Так точно!

Иван заметил, как на ближайшем окне закачалась занавеска: кто-то, подсматривающий за «Беркутом», быстро спрятался, напуганный громким ревом полусотни глоток.

– Командир, хоть вы поясните, что происходит? – раздался громкий голос из строя.

– Мне известно то же, что и вам. Есть информация, что небольшие группы радикалов, вооруженных огнестрельным оружием, стреляют в милицию. Поэтому! – перекрикивая поднявшийся после его слов шум в строю, командир закашлялся. Все умолкли, ожидая пока он прокашляется.

– Все водители, едем быстро, нигде не останавливаемся! К окнам поставьте щиты и навалите вещи. В случае обстрела автобуса падайте на пол, а водитель газ на полную. На сборы в общаге десять минут. У кого «Форты» – прикрывают! Ясно?

– Так точно! – уже веселее взревел строй.

– По машинам! – отдал приказ полковник и, развернувшись, быстро пошел к своему автомобилю.

Взревев двигателем, автобус вслед за остальными полетел по пустынным столичным улицам, громкими сигналами распугивая одинокие машины. В салоне царила деловая суета. Милиционеры прислоняли к окнам щиты, наваливая на них все, что имелось в наличии.

В ход шло все: несколько ящиков НЗ – тушенки, хранимой Ахтыркиным у себя под сиденьем, мешки со сложенной в них защитой и шлемами. Через несколько минут автобус представлял из себя баррикаду на колесах. Возле дверей сидели милиционеры с «Фортами», заряженными последними резиновыми пулями. Начавшийся поначалу разговор как-то сам по себе затих, все настороженно всматривались в холодные улицы Киева, каждую минуту ожидая стрельбы. Одас быстро летел за колонной, их автобус был замыкающим. Чем ближе они подъезжали к окраинам, тем более оживленными становились улицы. Люди уже не перебегали от подъезда к подъезду, а, не боясь, шли по тротуарам, машины не шарахались в сторону при виде летящих милицейских автобусов. На городских окраинах как будто и не знали, что в правительственном квартале идет стрельба и умирают люди. Народ торопился по своим делам. Хотя многих горожан захлестнула эйфория революционной победы, мимо проезжающие водители при виде автобусов с «Беркутом» громко сигналили, выражая свое негодование их присутствием. Глядя на все происходящее за окном, Иван вспомнил зиму 2004 года, когда «Беркут» уезжал домой после победы Ющенко. Точно такие же пьяные молодчики за рулем, размахивая флагами Украины и оранжевым флагом с подковой и надписью «Так!», громко сигналя, провожали милицейские автобусы почти до самого выезда из Киева. История ничему не научила киевлян, как и тогда они праздновали чужую победу, принимая ее за свою. Завтра наступит послереволюционное похмелье и позднее раскаяние, когда цены взлетят вверх, а экономика, наоборот, понесется в пропасть, утаскивая за собой и уровень жизни. В правящей колоде произойдет рокировка и на сцене появятся старые – новые лица. Все это уже было, только немного под другим соусом – без крови. В этом городе не хотят учиться даже на своих ошибках, назначая виноватых. Правильно говорит народная пословица: «В чужом глазу соринку видим, а в своем бревно не замечаем». Эти мысли быстро пронеслись в голове Журбы, уже на подъезде к общежитию.

– Десять минут на сборы! – вслед бегущим к зданию милиционерам прокричал майор Силенков.

Вооруженные «Фортами» бойцы рассредоточились вокруг автобусов, прячась за деревьями. Некоторые водители проезжающих автомобилей, увидев за деревьями вооруженных людей, разворачивались и быстро уезжали обратно, другие, наоборот, увеличивали скорость, громко сигналя. Заскочив в свою комнату, Иван с Андреем быстро, не разбирая, сбрасывали вещи в сумки, торопясь уложиться в отпущенное время.

– Тащи сумки в автобус, а я Генкины вещи соберу! – крикнул Иван, передавая товарищу свой огромный баул. Быстро собрав вещи раненого друга, он подхватил тяжелую сумку и побежал на выход. В дверях толпились милиционеры с сумками, рюкзаками, кульками. Выскакивая на улицу, они бежали в автобусы. Иван заметил, что за деревьями уже стояли другие бойцы, поменявшие товарищей. В салоне вещи складывали возле окон, стараясь усилить защиту: неизвестно, что ждало их впереди. Он посмотрел на часы, прошло всего восемь минут, а в автобусе, забитом сумками, были уже почти все. В салон заскочил Одас, бросив на пол громко звякнувший пакет.

– Засунь под сиденье, – сказал он Кольницкому, сам перелезая на место водителя. Андрей, подхватив кулек, охнул под тяжестью.

– Ты что, весь металлолом в округе собрал? – поинтересовался он у водителя.

– Запчасти и ключи. Ремонтировать чем-то надо, если вдруг поломаемся, – ответил Одас, стараясь завести двигатель, который чихал, плевался и кашлял.

– Ну, давай, давай! – уговаривал его водитель. Наконец, прокашлявшись, мотор заработал. Все облегченно вздохнули, никто не хотел оставаться здесь лишней минуты.

– У нас все! – доложил по рации Иван.

Автобусы в сопровождении машины командира вытягивались на дорогу. Опять они неслись по неприветливому городу, сопровождаемые звуками автомобильных сигналов. Информации, что сейчас происходит в городе, почти не было. Отрывочные сведения, выдернутые из новостей, которым уже никто не доверял, картину прояснить не могли, а только создавали предпосылки для догадок и слухов. Было ясно одно: по городу гуляют вооруженные, распоясавшиеся боевики, милиция еще удерживает некоторые правительственные здания, но ситуацию в целом уже не контролирует. На выездах из Киева радикалы устанавливали свои блокпосты, воцарялась анархия.

Перед Новыми Петровцами, где раньше постоянно стоял пост ГАИ, сейчас было пусто. Немного дальше в служебной машине дремали два инспектора. Увидев, как автобусы спецназа вытягиваются в линию, паркуются у обочины, они решили уехать, чтобы не искушать судьбу. Ведь последние два дня «Беркут» и неприятности стали словами синонимами. Милиционеры, притихнув, молча сидели в автобусах, на улицу никто не выходил. Из машины вышел командир. Нервно прохаживаясь вдоль дороги, он постоянно всматривался в сторону Межигорья. Через несколько минут подъехала служебная машина. Переговорив с сидящими в ней, полковник показал жестами водителю первого автобуса ехать за ним. Колонна въехала в элитный поселок. Мокрые особняки, стоящие по обеим сторонам дороги, большими окнами неприветливо смотрели на проезжающие машины. Ветер раскачивал голые ветви деревьев, как бы выгонял уставший «Беркут», вслед за которым, словно полчища саранчи, могли нахлынуть радикалы. Роскошные усадьбы хотели мира и спокойствия. Быстро въехав на огражденную территорию неоконченной стройки, автобусы выстраивались в ряд, прижимаясь задом к высокому зеленому забору. На улице ходили спецназовцы с оружием.

– Теперь полегче будет, – посмотрев в окно, сказал Каустович.

– Ну да, хоть кто-то с оружием, кроме радикалов, – подержал его Степаненко, выходя во двор и крепко потягиваясь. Автоматы в руках у бойцов роты «Беркута», охраняющей Межигорье, придавали уверенности. Милиционеры выходили из автобусов, здоровались с коллегами, разминались, кто-то закуривал, сладко затягиваясь сигаретой. Напряжение последних часов постепенно спадало, слышался смех и шутки. Еще неизвестно, что их ждет впереди, но ощущение – вокруг свои, успокаивало бойцов. Иван, рассматривая высокий забор из гофрированного железа, позади автобусов, поинтересовался у стоящего рядом Кольницкого:

– Интересно, а правда, что за этим забором фазенда Януковича?

– Правда, правда! – вместо Андрея ответил проходивший мимо боец.

– Мы ее уже не один год охраняем, – пояснил спецназовец, протягивая для рукопожатия руку.

– Иван, – представился Журба, пожимая руку.

– Виктор, – ответил боец.

– Вы, если чая хотите или в туалет надо, не стесняйтесь. Вон, это наша казарма, – указал он на небольшое здание.

– Спасибо! – поблагодарил Журба.

– Ладно. Я побежал. Мне на патруль пора выезжать.

– На какой патруль? – не поняв, переспросил Иван.

– У нас возле Межигорья автопатруль катается. Сейчас моя очередь на службу заступать, – пояснил боец.

– Строиться! – прозвучала команда. Милиционеры быстро сформировали строй возле командира.

– Станьте поплотнее, – распорядился полковник, поглядывая в сторону возвышающихся за забором особняков. – Еще плотнее.

Бойцы окружили командира плотным кольцом. Он негромко, так, чтобы слова не были слышны дальше стоящих по кругу милиционеров, начал говорить.

– Пока находимся здесь в усилении. За забор никто не выходит. Силенков, расставьте посты наблюдения. Смотреть в оба, что сейчас происходит в Киеве и вокруг – точной информации нет. Телефоны в главке не берут.

Строй спецназовцев загудел, высказывая недовольство полученной информацией про главк.

– Все успокоились, – чуть громче произнес полковник. – Я сейчас по гражданке поеду в Киев. Может, что-то выясню. Приеду, вам расскажу. Олег Викторович, вы за старшего, если обстановка меняется, звоните мне на телефон. Командуйте! Я уехал, – командир, пройдя через расступившихся милиционеров, пошел в сторону казармы. В круг вышел майор Силенков.

– Сейчас распределим посты. Офицеры вам доведут график. Водители! – повысил майор голос. – Автобусы должны работать, как часы. Готовые выехать в любую минуту. Разойдись!

Иван вместе с офицерами, которых в строю осталось не так уж и много, пошел распределять посты и график дежурства. Вернувшись назад, он застал радующую глаз картину. Товарищи в одной из стоящих во дворе беседок накрыли стол и сейчас живо обсуждали происходящее в стране.