Безумие Валиуллин Ринат

– Сыра хочется, а он в мышеловке.

– Почём сыр в мышеловке?

– Ой, дорого. Ты сама знаешь.

* * *

– Что показывают? – сел я на колени к жене и обнял её шею. В руке её вместо пульта была телефонная трубка, которая все ещё хранила тепло состоявшегося разговора.

– А, ерунда всякая. Ты как так незаметно пробрался?

– Интересно?

– Тяжеловато.

– Ты про меня или про фильм?

– Про обоих.

– А что за кино?

– Ничего нового. Он смотрел на неё так долго, так испытующе, что бедняжка успела за это время влюбиться, остыть и даже возненавидеть.

– Счастье слишком быстро входит в привычку, войдёт, покрутит своим розовым хвостом, а тот возьми и отвались. Приделывай его обратно, не приделывай, всё б/у.

– Счастье – это когда нигде не болит и во всём прёт.

– Ну, мало ли у кого что не прёт. Это житейское. По виду он уже не мальчик, я бы сказал дед. Откуда взялась ненависть? – всматривался Артур в старика на экране.

– От его бессилия. Он несчастен. Половое бессилие губит в нём всё мужское.

– Я же говорю, что всё дело в хвосте.

– Он, как баба, закатывает скандалы, пытаясь всю вину сложить на неё, на свою женщину. Самый простой способ для этого – ревность.

– Я вижу. Утро застало его врасплох… в одних трусах, – снова посмотрел я на экран и намеренно сполз по ногам Шилы на пол.

– Я вот всё думаю, если к твоим ногам падает мужчина – это сила земного притяжения или неземного обаяния?

– Это от голода. Что у нас на ужин?

– Коньяк. Я уже начала его есть.

– Проблемы?

– Апатия.

– Ещё бы, такие фильмы смотреть, нахватаешься всякой вирусни, – дотянулся я до пульта, который лежал на диване, и вырубил старика. – И хватит уже париться по мелочам!

– Это всё, что ты мне можешь сказать?

– Нет, это всё, что ты должна научиться делать.

– Я смотрела на небо.

* * *

Прошло ещё несколько часов, за которые мы успели приготовить еду, я занимался мясом, Шила – салатом, выпить по бокалу красного, поговорить о том о сём, поужинать, сложить посуду в раковину, просмотреть в Инете личное, разобрать постель, снова включить и выключить телевизор.

– Хочу в Италию.

– У меня есть для тебя сюрприз.

– На море поедем?

– С чего ты взяла?

– Я море задницей чувствую.

– Айвазовский что ли?

– При чём здесь Айвазовский?

– Он тоже рисовал море, стоя к нему спиной.

– Это точно про тебя, – засмеялась Шила. – Сначала ты мне рисуешь море, а потом разворачиваешься тылом ко мне и сладко спишь.

– Финский залив тебя устроит?

– Как сахарозаменитель, – ответила она, отвернулась от меня, потом долго лежала в задумчивости. По дыханию я слышал, что не спит. Я её понимал. Она хотела уйти под парусом в море, а я предложил перейти его вброд.

– И вообще, мне нравится Рерих, – подтвердила она мои опасения.

– Это где?

– Не где, а кто.

– Ты думаешь, я не знаю этого художника. Я хотел узнать, насколько далеко.

– Это в Индии, в Гималаях. Я раньше думала, что в жизни так ярко, как на его картинах, не бывает. Оказалось, бывает. В долине цветов.

– В Индию часов девять лететь. Ты же знаешь, мне категорически запрещено летать, даже пассажиром.

– Я знаю, от этого мне ещё больше не спится. Всё какие-то мысли.

– Перевернись на другой бок.

– А смысл?

– Покажи проблемам прекрасную задницу.

* * *

Чёрные жемчужины с синим отливом усыпали дно леса. Будто рассыпалось чьё-то великое ожерелье. Кто-то рассыпал, а мы собирали. Лисички выпутываясь из лап зелёного меха, светились от счастья, что наконец выбрались наружу. И теперь отдыхали, утомлённые борьбой, на пушистых волнах зелёного ковролина, под высокими соснами. А здесь мы с ножичками. Артур с Шилой гуляли по лесу, сосредоточившись на грибах и чернике. Богатый воздух, щедрый на кислород, то и дело накатывался волной на лёгкие, оставляя там частичку своей жизненной необходимости, продлевая жизнь, как минимум, ещё на вздох. Иногда я останавливался, наблюдая, как ловкие пальцы Шилы собирали с веток ягоды в небольшое зелёное ведёрко. Особенно крупные она закладывала, словно в ломбард, в свои губы. Я любил её так, что мне и не снилось. Мне снились совсем другие дела. Сон на новом месте всегда был проблемой для меня. Воспоминания, как катушка спиннинга, который я взял с собой и уже успел покидать, разматывалась на бесконечные метры жизни, потом сматывалась обратно. Маленькая золотая рыбка болталась на поводке. Словно испытывая судьбу, я безжалостно выкидывал её в пучину, полную хищников и прочих опасностей, не давая ей полной свободы, управляя ею, то и дело подматывая обратно, тем самым возвращая себя на круги своя. Целью всякой человеческой рыбалки было поймать рыбу покрупнее, среди камней и коряг зацепить нечто большое и прекрасное.

– Ты слышала, как кто-то у соседнего трейлера рыгал с утра? – вырвала неожиданным вопросом меня из чистоты Лапландии Шила.

– Нет. Я, видимо, уснул на тот момент.

– Вчера хорошо посидели.

– Кто?

– Кто-кто? Мы.

– А, я всё думаю о бедняге, которому было плохо с утра.

– Что за дурацкая привычка аккумулировать в себе негатив?

– Ты снова о парне? – засмеялся Артур. Он подошёл к берёзе, которая чудом затесалась среди сосен, и обнял её.

– Я тебя сейчас ударю, – замахнулась на меня Шила зелёной улыбкой ведра.

– Не ревнуй, ягоды рассыплешь. А ёжик был классный. Никогда не видел таких ручных. Я понимаю утки, голуби, но чтобы ёжик за колбасой приходил… Он, наверное, больше нас съел.

– Может, он для детей старался. Они же кормят ежат, отрыгивая.

– Значит, тот финн звал своих на первый завтрак? Дети, сейчас позавтракаем и по машинам.

Шила запустила в меня шишку: «Хватит обнимать берёзу!»

Я успел убрать голову. Шишка попала в ствол.

– Ого, у тебя какой разряд по шишкометанию? – «Она снова меня любит», завибрировало в моей голове.

«Вот такого я тебя люблю, вот такого», – ответила Шила на звонок ещё одной шишкой. Артур снова увернулся.

* * *

Вечерами мы гуляли по финским магазинам, просто так, не имея понятия, что может нас там поразить настолько, что захочется оставить себе. Заходили то в один, то в другой.

– Ты ещё не устал? – обращалась Шила ко мне на выходе из очередного магазина.

– Ни в коем случае, – держался я.

– Надо тебе тоже рубашку купить другую.

– Зачем?

– Должна же я тебя за что-то любить.

– Чтобы хоть за что-то его любить, она покупала ему время от времени новую одежду: то рубашку, то перчатки, то шляпу, то кроссовки, – иронизировал Артур. Я следовал по следам Шилы. Иногда она держала меня на своей руке, словно на поводке, иногда отпускала, отвлекаясь на ту или иную тряпку, как сейчас, и я оставался один в гардеробе материального, не зная, как распорядиться этой свободой. Я бродил меж людей-невидимок, висящих на вешалках в ожидании клиента. Бесполезно трогал на ощупь ту или другую ткань. В мужском отделе было прохладно и пусто, зато в женском шла настоящая жатва. Когда женщине плохо, она идёт по магазинам, чтобы никого не видеть, когда женщине хорошо, она идёт по магазинам, чтобы её видели все. Сейчас рядом с ней был мужчина, который подсознательно искал выход. Для женщины магазин – это релакс, для мужчины – работа, женщина ищет в магазине примерочную, мужчина – выход. Я тоже искал его подсознательно.

За этими мыслями меня подкараулила девушка:

– Can I help you?

Я не растерялся:

– Девушка, не могли бы вы мне найти вот это, примерить? – достал я с полки свой запылившийся английский и указал рукой на рубашку с белыми пальмами на чёрном хлопке, которая висела на манекене.

– Такая осталась только у него, – поискав некоторое время необходимое, улыбнулась мне белым полусладким полнотелым лицом продавщица.

– Он не обидится, если мы с него снимем?

– Неужели вас устроит сэконд-хенд? – подхватила моё чувство юмора девушка. Ей не хотелось раздевать манекен.

– А что делать? Очень нужны пальмы. В Финляндии они только у этого симпатичного парня.

– Хорошо, попробую договориться. Давно я не раздевала мужчин, – начала она двигать выставочную статую, чтобы поднять мужчину на руки.

– Ваша миссия – одевать.

– Это точно, – улыбнулась мне девушка, спустив манекен с постамента.

– В Финляндии все девушки такие?

– Какие такие?

– Неожиданно решительные.

– Нет времени ждать, пока он сам разденется, – легким движением своей руки отстегнула она его руку.

– Похоже, ему понравилась ваша бескомпромиссность, он сразу же предложил вам руку?

Девушка сняла с манекена рубашку и, вытащив из неё все булавки, протянула мне кусок ткани:

– Вот, возьмите ваши пальмы.

– Спасибо, – взял я рубашку.

– Штаны не нужны? – засмеялась продавщица, пристёгивая руку обратно к туловищу пластикового парня.

– Пресс взял бы, штаны нет. Это будет перебор, – долго вспоминал я, как будет по-английски перебор, и, не найдя нужного слова, довольствовался «слишком».

– Не волнуйтесь, рубашку я ему сейчас надену другую, с цветочками.

– Завидую вашему мужчине, повезло ему с подругой.

– Этому? – посмотрела она на манекен.

– И этому тоже.

Девушка засмеялась.

– Спасибо вам!

– Не за что, – налила мне ещё бокал полусладкого белого финка и пошла за цветами для менекена. Я с рубашкой в руке начал искать взглядом удовлетворённую трикотажно Шилу.

Когда одежда ей надоела, пошли лавки с домашней утварью, наполненные тёплыми, милыми, вязанными из бежевого уюта вещами. Продавцы улыбались сладко, словно зевали, пытаясь затянуть нас в сказочный сон своих кремовых магазинов.

– Мне очень хочется иметь дом. Такой, чтобы туда всё время хотелось вернуться, чтобы каждая вещь обладала своей силой притяжения, а все вместе они придали бы этой силе столько Ньютонов, что хватило срывать яблоки на любой вкус и цвет.

– Типичная семья фрилансеров или безработных.

– Ты ничего не понимаешь в уюте. – Шила взяла с полки изящную фарфоровую чашку: – Вот, такую хочу, чтобы пить по утрам чай. – Она повертела её в руках, потом перевернула и увидела ценник: – Нет, уже не хочу. Такие жалко будет бить.

– А ты не бей.

– Ты слишком спокойный, чтобы не бить с тобой посуду. А вот это я могла бы сделать сама, – оставила она чашку в покое и переключилась на пустые бутылки, стилизованные под вазы. Потом оглянулась и увидела, что её никто не слушает: – Что ты всё время плетёшься сзади?

– Не хочу забегать вперёд.

– Ты уже забежал, дальше некуда. Наверное, я не буду с тобой больше разводиться.

– Почему ты называешь меня Наверное?

– Кстати, хорошее имя, – улыбнулась она.

– Для сына?

– Да. Наверное, это будет сын. – Она качнула рукой светильник в виде осиного гнезда, который висел на пути её следования, и, извиняюще улыбнувшись продавщице, двинулась к выходу.

– За всю эволюцию суть женщины не изменилась: она хочет родить детей и быть счастливой. Мужчина же просто должен ей в этом помочь, и желательно по любви, а не по скайпу, – шёл я за Шилой. «Ну и что, что мы ничего не купили». Улыбаться мне не хотелось. «Дорого у вас всё». Мы вышли на улицу. Та медленно спускала нас вниз. Магазины стояли в очереди друг за другом вдоль мостовой. Мы здоровались с некоторыми из них за ручку. Потом так же прощались.

– В одну реку хочется войти дважды только в одном случае: если вода тёплая.

– Это ты к чему? – потерял цепочку остроумия Артур.

– Искупаться хочется.

– Мне тоже. В славе, например. Мне почему-то всё время казалось, что я рождён, сделан для чего-то грандиозного, важного, что я обязательно буду известен, но вот время проходит, а известности как не было, так и нет. И скорее всего уже не будет, наверное.

– Наверное обязательно будет знаменит. Вот увидишь.

– А я?

– Ты не одинок, миллионы людей хотят быть известными, конкуренция бешеная.

Скоро магазины нам надоели, мы вышли из них из всех сразу, свернув на улочку, которая спустила нас к зелёному парку, в котором, как заведённые, пели финские птицы. Песни их были о главном, об умении радоваться жизни, переживая невзгоды, а для того, чтобы научиться летать, достаточно расправить крылья. Там мы встретили пустую скамейку и сели. Вспомнили, как праздновали в этом парке, который был одним большим катком, пару лет назад Новый год, как катались здесь на коньках меж деревьев и целовались до посинения.

Сумасшедший поэт читал стихи вслух, стоя рядом с каким-то памятником.

– Я же тебе говорю. Сумасшедшая конкуренция. Готов ли ты сойти с ума ради этого? На полном ходу.

– Пожалуй, нет.

Скоро поэт пропал так же внезапно, как и явился, только шарф зеленел на чьём-то гранитном барельефе. Мы подошли поближе. Тот оказался тоже поэтом.

– Преемственность.

– Думаешь, тоже психопат?

– Стихопат, – поправила меня Шила.

– Стихи на финском звучат как-то иначе. Что-то рифмы я не заметил. Может, это и не стихи были вовсе, а проза жизни.

– Всё зависит от того, как их записать. Стихи мутировали: если вначале они были правильными и в рифму, то постепенно они стали более универсальными, пока в один прекрасный день наконец не обрели независимость от рифмы.

– Выключай филфак.

– Это не филфак, это сенсоры. Хотя пять лет на филфаке, в этом прекрасном курятнике сплетен и рассаднике чувств, где, как известно, один парень на десять девчат, не прошли даром.

– Вижу, они прошли по тебе. Думаешь, тот поэт один из счастливчиков?

– Однозначно, ты видел, как он вдохновенно читал.

– Жаль, непонятно было о чём.

– Все стихи о любви. Отсюда его сенсорное понимание женщин, – начала фантазировать Шила.

– Допустим, что за пять лет учебы он так или иначе был втянут в их личное пространство, в их бабский космос. Что дальше?

– Он даже не сопротивлялся, просто летел по орбите, а вокруг одинокие планеты, загадочные галактики и неприступные звёзды. Он смотрел на них, общался, отрывал их, других, и себя, тоже другого, более чувственного, что ли.

– А потом он встретил её, и пошла поэзия. Страдания, мучения, терзания, сигареты, пиво, вино, спирт, и стихи, стихи, стихи.

– Надо же было чем-то закусывать чувства. В любви всё на грани – реального и вымышленного, рационального и безумного, мужского и женского. Думал, что пишет для себя, на поверку оказывается – для них, для неё. Кто ещё, как не мужчина, должен писать женщину?

– Только он, – погладил я руку памятнику, и, видимо, не первый и не последний, потому что палец, в отличие от остальной бронзы, стал уже золотым от частых прикосновений. – Почему я пошёл на лётчика? Читал бы тебе сейчас стихи.

– Ни в коем случае. Для мужчины филология – это не наука, это чувство женщины.

– А авиация?

– Её возвышение.

В знак одобрения этих слов я обнял за талию Шилу и уткнулся в её копну волос.

– Золотые руки, – тоже не удержалась и взялась за палец поэта Шила. Его указательный палец блестел точно так же, как лапы и морды у бронзовых грифонов на набережной Невы напротив Академии художеств. Тем поклонялись вечные студенты, этим – временные поэты.

– Почему же вы бросили писать в столбик? – поднял Артур голову и обратился к поэту, хитро глядя в его тёмные бронзовые зрачки.

– Метаморфозы творчества привели меня к тому, что, если писать в столбик, это было похоже на стихи, а если экономить на бумаге и тянуть, словно лямку, строчку, то это уже сплошная проза, – ответила за него Шила. – Ну, представьте, едете вы по дороге, а там всё столбы, столбы, – скучно.

– Что для вас литература?

– Если стихотворение для меня – это мгновение, попытка поймать эмоцию, то проза – попытка её удержать и приручить.

– Вы счастливы? – посмотрел я уже на Шилу.

– Разве может поэт быть счастливым? Счастливый поэт – это не поэт.

– Это поэтесса, – обнял я Шилу, поворачивая её от памятника на выход из парка. – Жизнь наладится, стоит только сломать стереотипы.

– Или стереотипа, – поцеловала она меня в щёку.

– Я уже давно сломлен. Смотри, какие на небе облака.

– Да, только не начинай про небо, а то это на два-три дня. Я помню и про перистые, и про кучевые. А мы ещё не всё здесь попробовали.

– Ты спускаешь меня с небес на землю.

– На воду. Слушай, а лебеди, они же и вчера здесь качались на волнах, – стала присматриваться к парочке лебедей, качающихся на глади озера, Шила.

– Какая верная пара. Любо-дорого посмотреть. Смотри, как они привязаны друг к другу?

– Я бы сказала – ко дну. Пластиковые. Бутафория. Я думала, хоть за границей всё настоящее.

– И вправду, синтетические, – стала очевидна подмена… – Не грусти.

– Я им, как дура, хлеба взяла. Покормить.

– Ты так расстроилась, будто никогда в жизни не видела пластиковых союзов, – пытался найти глаза Шилы своими зрачками Артур. Но те смотрели куда-то вдаль, на другой берег озера.

– Я бы так не хотела, – ветерок грусти пробежал по лицу Шилы, когда они уже отошли от воды.

– А что бы хотела от жизни?

– Клубники, – быстренько взяла она себя в руки.

– Я знаю одну полянку.

Встроенные друг в друга, перебирая брусчатку, мы двинулись к рыночной площади, где на прилавках зажигательно клубилась ароматная ягода.

* * *

Струны были тяжёлые, но настройщик не сдавался, он настойчиво пытался приручить инструмент. Он тянул арматуру за арматурой, подвязывая их тут и там, делая стяжку под заливку цементом. Сосед строил дом в одиночку и уже вырастил на своём участке второй этаж.

– Сибариты пьют чай и смотрят любимую картину: как надо работать, – смеялся Марс жирным от шашлыка ртом, то и дело подливая вино и успевая переворачивать мясо на костре.

– Ты смеёшься над ним, а ведь скоро он нам закроет небо. И будет уже не до смеха. Либо будем смеяться уже в темноте.

– Ты о политике в общем?

– Я о частном.

– Нам не закроет, мы же лётчики, ты разве забыл? – приобнял он меня по-дружески, потом снял с огня очередной шампур и стянул с него вилкой в тарелку горячее мясо. Затем слизнул жирный жареный сок с пальца и воткнул шпагу в землю.

Мы сидели с Марсом и его женой в их загородном доме. Шила со мной не поехала. С некоторых пор она начала избегать встреч с Марсом, ссылаясь на разные обстоятельства. Хозяева сделали вид, что расстроились, но потом привыкли ко мне одинокому: сначала было вино с мясом на костре, потом чай с плюшками и футболом дома. Марс, как сосуд, наполовину наполненный вином, говорил громче и больше всех. Футбольное поле служило фоном к его дебатам, словно это его на трибуне поддерживала толпа. Мы с Викой то и дело переглядывались после очередной, не всегда уместной, остроты Марса. Смех уже не лез в рот. Марс веселил сам себя, ему было с нами скучно, он пил, будто это могло как-то развеселить его, он много говорил, будто это могло развеселить нас. Он замолкал, только когда острые моменты возникали у ворот. Алкоголь уносил Марса всё дальше от нас, оттолкнувшись от спорта и политики, он начал развивать тему высокой любви на собственном примере:

– О сексе я знаю не так уж и много, то, что заниматься им приятно, но не безопасно.

– Начинается, давайте о сексе без меня, – собирала Вика лишнюю посуду со стола.

– Как же о сексе без женщин? – засмеялся Марс.

– Тише. Пойду уложу малыша. – Вика ушла наверх укладывать малыша.

Едва футбол закончился, Марс переключил программу. Там шли трейлеры с гуманитарной помощью, будто трейлеры к новому фильму о милосердии и сострадании.

– Так вот, – вспомнил Марс, на чём остановилась его философия. – То, что дети рождаются из капусты, я услышал ещё в детстве, но только сейчас понял, о чём говорили взрослые. Без капусты какие дети! Именно – бедные, голодные и несчастные. Когда в семье нехватка, дети начинают радоваться не чувствам, а вещам. Отсюда и меркантильность и мелочность. Возможно поэтому, наперекор судьбе, с сексом я вёл себя бесцеремонно и ребёнок, зачатый в лучших традициях страсти, заставил меня церемонию эту осуществить. Технически это был брак по залёту, и можно было продолжить, сказав, что я долетался… или она. Мы ставили опыты друг на друге. А дети – они подопытные своих родителей. Ведь так, – обращался ко мне Марс. Я уже не понимал, ретушировал ли он события на экране или высказывал что-то своё свежеиспечённое.

– Ты в личном или в общественном? – кивнул я ему на экран.

– Да какая разница. Дети, они всегда дети, будь то страны, будь то ясли. – Марс был пьян, это было заметно по развязанному языку, который то и дело терял и путал гласные и согласные, а вместе с ними и нить разговора. Хотя я всем сердцем пытался его понять.

* * *

Я переживал своё, прораставшее во мне, чувство отцовства.

– Спит, – приложил я ладонь Шиле к животу.

– Конечно спит, не буди его.

– Не буду, – поставил я ударение на последний слог и вспомнил, как перестукивался с малышом вчера, будто через стенку с осуждённым на девять месяцев без права переписки, без прогулок, без света. «Какую же надо иметь психику, чтобы выдержать такой кошмар». Я начал понимать, почему дети плачут, стоило им только выбраться на свободу. Их переполняли пережитые в застенках эмоции. Космонавтик в тёмном вакууме сырой галактики, связанный лишь пуповиной со своей станцией. «Сегодня снова взорвался ракетоноситель на старте, он должен был доставить еду космонавтам. Те, брошенные на произвол орбиты, испытывали судьбу и голод, перейдя на режим жёсткой экономии. Надо будет сегодня заехать на рынок, купить мяса и орехов для станции, для нашего космонавтика». Станция спала. «Констанция» – промелькнул в моей голове Дюма и тройка его мушкетёров, которую гнал Д’Артаньян, подстёгивая её зажатым в руке колье. Моя рука поднялась от живота к шее Шилы и нащупала цепочку. «Подвески на месте».

– В гости хочу. Почему нас никто не зовёт в гости? – пробурчала сонно Шила.

– Не жалеют, не зовут, не плачут, – изменил я немного известные слова.

– Только что подумала то же самое.

– Они меня теперь боятся. А ты не пьёшь, – какой от нас прок. Марс, кстати, приглашал нас к себе за город.

– К Марсу не хочу. У Марса я уже была.

Артур не придал значения словам. Ладонь его остановилась между шеей жены и её налившейся грудью, до сна уже было рукой подать.

* * *

– Может, в шахматы сыграем? – поднялся Марс из кресла, подошёл к серванту. И, не слушая меня, достал доску, высыпал фигуры на стол. Стал расставлять себе белые: – Дети, они наши подопытные, а подопытные всегда пользуются чужим опытом, боясь совершать свои ошибки. И, пользуясь им, этим чужим опытом, тех самых других людей, передают его следующим. Сначала ты входишь в их мир, в их затхлую квартирку, заваленную делами, которые начаты и брошены, знакомствами случайными и выгодными, связями, которые тут и там сползают лианами с полок и ниш, потом идёшь дальше. Воздух тяжёлый, он проводит тебя на кухню, где куча гниющей посуды, на жирной скатерти стаканчик настойки из полыни ошибок, трудных и потных желёз трудолюбия, на стене, как реликвия, грабли. Айда, наступай, пока есть силы, здоровье и вера в светлое будущее.

– Не боишься проиграть? – ничего не понял я из этого красивого монолога.

– Кто, я? Тебе – нет. Ты же лучше меня играешь.

– Да ладно тебе.

– Я сто лет уже не играл.

– Ну, давай, – начал я расставлять чёрную лакированную армию.