Восемь религий, которые правят миром. Все об их соперничестве, сходстве и различиях Протеро Стивен

Религия или философия? (с. 118) Преодоление хаоса характером (с. 123) • Конфуций (с. 126) • Человечность и приличия (с. 129) • Мэн-цзы и Сюнь-цзы (с. 132) • Неоконфуцианство, новое конфуцианство и бостонское конфуцианство (с. 134) • Тигры Тайшаня (с. 138) • Стать человеком (с. 144)

Для многих жителей Запада конфуцианство по значимости сравнимо с китайским печеньем, в которое вложено предсказание. О конфуцианстве нам известно, вероятно, меньше, чем о какой-либо другой великой религии, а то, что, как нам кажется, мы знаем, нам не нравится. Конфуцианство – архаичные церемонии. Это бессодержательные ритуалы, банальные изречения, устаревший этикет и прочие средства поддержания статуса кво: жены кланяются мужьям, подчиненные пресмыкаются перед начальством, массы неизменно повинуются правящим властям. Можно ли представить себе что-нибудь более чуждое современности и ценностям гуманизма? Благодаря Просвещению и группе Beatles, мы радуемся новому и молодому, а Конфуций, который сам себя называл почитателем старины, велит нам уважать старших и умерших. В эпоху новомодных Эшли и Оливий конфуцианство встает на сторону допотопных Берт и Гертруд. Поэтому, делая выбор между конфуцианством и даосизмом, мы неизменно отдаем предпочтение свободе, спонтанности и естественности последнего. Если поискать в интернете имя «Конфуций», придется листать бесконечные страницы ссылок, начинающихся со слов «Конфуций сказал» (многие из которых почти непристойны или же смысл их убит какой-нибудь грамматической или синтаксической ошибкой), прежде чем доберешься до подлинных цитат. Напрашивается вывод, что само конфуцианство – анекдот.

Однако на протяжении длительного периода человеческой истории конфуцианство обладало более значительной властью, чем какая-либо другая религия. Можно почти с полной уверенностью причислить Конфуция к пяти наиболее влиятельным личностям в истории, зафиксированной в письменных источниках. И несмотря на то, что классические даосистские труды гораздо популярнее на Западе, «Лунь юй» (известный также под названиями «Беседы и суждения» и «Аналекты Конфуция»), авторитетный сборник высказываний и случаев из жизни Конфуция, конфуцианский аналог исламских хадисов, – одна из самых влиятельных книг мира. В сущности, ее власть над людьми со временем усиливается в большей степени, чем власть любых других писаний, – возможно, за исключением Библии. Конфуций еще до Сократа объяснил нам, что истинное знание – это знание масштабов своего невежества. Еще до Иисуса он же дал нам свою версию «Золотого правила нравственности» – «не делай другим того, чего не желал бы себе». Задолго до краха Уоллстрит Конфуций говорил: «Благородный муж знает, что такое нравственность. Низкому человеку известно, что такое выгода». Прежде чем мы полюбили романтические комедии Голливуда (и Болливуда), он советовал: «Куда бы ты ни шел, слушай свое сердце». И еще до импичмента президента Билла Клинтона Конфуций вопрошал: «Если ты не в силах быть честным и верным слову… можно ли рассчитывать хотя бы на то, что в ближайшем окружении не встретишь препятствий?»¹

«Лунь ЮЙ» – одна из самых влиятельных книг мира

Некогда сторонние наблюдатели в один голос утверждали, что конфуцианство, по выражению немецкого социолога Макса Вебера, не просто помеха, а блокада на пути экономического развития². Но теперь, с началом капиталистического бума в Восточной Азии, многие усматривают в послевоенных экономических чудесах в Китае, Японии и Корее незримую направляющую руку Конфуция. Да, Конфуций ценил знания выше, чем прибыль, а почтительность к родителям и преданность, акцент на которых он делал, могли способствовать развитию кланового капитализма в Японии и других странах. Но именно его упор на ценности образования стал мощной движущей силой недавних изменений в экономике Восточной Азии, именно конфуцианские ценности, такие, как трудолюбие, бережливость, преданность семье, обязательность и почтение к власти, выдвинули Китай вперед, помогли ему занять нынешнее положение крупнейшего мирового экспортера, основного покупателя долгов США и главного торгового партнера США, Европейского Союза и Японии.

Конфуцианство – западноевропейский термин XVIII века, которому в китайском языке соответствует выражение «жуцзя», или «школа ученых».

Многие усматривают в послевоенных экономических чудесах в Китае, Японии и Корее незримую направляющую руку Конфуция

Под «учеными» здесь подразумеваются знатоки пяти классических текстов, составляющих конфуцианский канон: метафизической «Книги перемен» («Ицзин» или «И-Цзин»³) – руководству по предсказанию событий человеческой жизни по 64 произвольно выпадающим гексаграммам; исторической книги документов «Шу-Цзин» – сборника исторических сведений и речей великих мудрых правителей древнекитайских династий, подробно рассказывающих о достоинствах жизни, подчиненной добродетелям; поэтической Книги песен и гимнов «Ши-Цзин»; древнейшей антологии китайской поэзии; социальной Книги обрядов «Ли-Цзи», регламентирующей этикет, представляющей общество как идеальный союз, направленный на взаимовыгодное сотрудничество; и исторических «Весен и осеней», летописи конфуцианского княжества Лу, в которых подчеркивается важность коллективной памяти для создания стабильного общества⁴.

Из этого «Пятикнижия» в настоящее время в Китае и на Западе наиболее известна книга «И-Цзин». Вероятно, ее популярность объясняется тем, что эта бесконечно занимательная книга гаданий служит также сборником мудрых высказываний о переменах и обстоятельствах, раскрывающих древние тайны рождения, смерти, преображения посредством непрестанного взаимодействия инь (женского начала, теневого, холодного, скрытого, пассивного, мягкого, податливого, Земли) и ян (мужского начала, яркого, горячего, очевидного, агрессивного, твердого, подчиняющего, Неба). Неоднократно переводившаяся на английский книга «И-Цзин» проделала долгий окольный путь в европейскую и американскую поп-культуру, оказала влияние на телесериал «Остаться в живых» (Lost), хореографию Мерса Каннингема, романы Филиппа Пулмана, музыкальные композиции Джона Кейджа и группы Pink Floyd.

Сегодня конфуцианство объединяют с даосизмом и буддизмом под общим названием «трех китайских учений». В отличие от Запада, где ревнивый Бог ревнивых монотеистических религий (иудаизма, христианства и ислама) предписывает людям выбирать одну и только одну религию, в Китае «три учения» мирно сосуществуют, сочетаются и смешиваются. Если иудеи, которые веруют в Иисуса, – абсурд для многих христиан и почти всех иудеев, то недостатка в даосистах, чтящих Конфуция, и конфуцианцах, поклоняющихся Будде, в Китае не наблюдается. Согласно известной китайской поговорке, «каждый китаец носит конфуцианский головной убор, одеяние даосиста и буддийские сандалии»⁵. Или, по другой поговорке, китайцы – конфуцианцы в работе, даосисты на отдыхе и буддисты, когда речь идет о смерти. Поэтому если наугад начать обзванивать жителей Китая и, как делают в Америке во время опросов, спрашивать их, исповедуют ли они религию, и если да, то какую, почти все респонденты затруднятся с выбором только одного ответа.

Конфуцианство – только одно из «трех учений», однако оно в большей степени, чем даосизм, буддизм и даже коммунизм сформировало китайские нравы и китайское мышление. Вопрос о том, как расценивать этот дар – как преимущество или обузу, как тайный ингредиент, придающий особый характер китайской цивилизации, или как смрадный пережиток умирающего феодального прошлого Китая, – остается открытым. Бесспорна лишь значительная роль, которую конфуцианство уже сыграло в образовании китайского склада ума, политики, экономики и общества. На протяжении примерно двух тысячелетий конфуцианство было официальной традицией Китая, его уроки о том, как стать человеком с помощью образования, этики и обрядов, за это время успели изучить и усвоить в Корее, Японии и Вьетнаме. Классическое конфуцианское «Пятикнижие» стало основными текстами китайских школ начиная с 136 года до н. э., и на протяжении тысячелетия с лишним единственный путь к службе в многочисленных государственных учреждениях лежал через экзамен на знание этих текстов. Благодаря движению реформаторов-неоконфуцианцев при династии Сун (960-1279 годы н. э.) четыре основные книги конфуцианства – «Лунь юй», «Мэнцзы», «Да сюэ» («Великое учение») и «Чжун юн» («Учение о Середине») – к 1313 году н. э. вытеснили «Пятикнижие» как тексты для изучения в учебных заведениях и сдачи экзаменов на должность чиновника. Такое положение вещей сохранялось до 1905 года.

Для того чтобы работать на китайское правительство, уже незачем знать, «что сказал Конфуций», однако такие конфуцианские ценности, как почтение к древности, уважение к образованности, почитание старших, уважение к родителям, продолжают оказывать заметное влияние на действия обычных людей в сфере политики и бизнеса, в светском общении, в стремлении к гармонии с небом, и не только в Китае, но и повсюду в Юго-Восточной Азии. Невозможно понять современную жизнь материкового Китая, Тайваня, Гонконга, Японии, Южной и Северной Кореи, Сингапура или Вьетнама, не принимая во внимание падающую на эти страны длинную тень конфуцианства. Преклонение китайцев перед Коммунистической партией Китая отчасти объясняется конфуцианской восприимчивостью, как и успехи китайской экспортной экономики, основанной на промышленном производстве. Несмотря на то, что даже в Восточной Азии сравнительно немногие называют себя конфуцианцами, конфуцианская восприимчивость свойственна почти всем тамошним буддистам и даосистам. Сотни миллионов восточноазиатских синтоистов, христиан, мусульман и марксистов также в глубине души конфуцианцы. Как и азиатоамериканцы из «образцового меньшинства», которые демонстрируют превосходные результаты и в учебе, и в работе по меньшей мере отчасти благодаря почтительному, граничащему с верой отношению к таким конфуцианским ценностям, как образование, упорный труд и семья. США часто называют единственной уцелевшей супердержавой планеты, но мощной китайской экономике принадлежит более одного триллиона государственного долга США. Следовательно, эти две страны – партнеры в интимном танце не только должников и кредиторов, но и сторонников христианских и конфуцианских ценностей. По всем перечисленным причинам конфуцианство, несмотря на сравнительную безвестность на Западе, выделяется среди величайших мировых религий, уступая только исламу и христианству и опережая оставшиеся компоненты «трех учений» – буддизм и даосизм.

Религия или философия?

Однако остается неразрешенным вопрос о том, является ли конфуцианство религией вообще. Лишь немногие жители Китая воспринимают его таким образом. Для них конфуцианство – философия,

этическое учение или образ жизни. Китайским правительством официально признано всего пять религий – буддизм, даосизм, католичество, протестантизм и ислам, и конфуцианство в этом списке не значится. У конфуцианства нет официальной религиозной иерархии, подобной Ватикану, нет официальных священников, почти отсутствует общественная приходская жизнь. Конфуцианские храмы посвящены простым смертным. Канонические тексты конфуцианства не называют богодухновенными. В значительной мере эти тексты обращаются к таким приземленным материям, как мудрое правление, и мирским искусствам, например народной песне. Здесь мы видим, как поиски смысла высшей реальности отступают на задний план перед поисками просто смысла.

Как и буддизм, конфуцианство, по-видимому, так и не приняло решение насчет религиозности. Поэтому оно ставит под сомнение то, что мы подразумеваем под религией, и в итоге помогает нам увидеть ее в новом свете. Конфуцианство отличается от многих других религий отсутствием интереса к божественному. Его приверженцы говорят об обезличенной силе, которая называется Небом, наблюдает сверху за тем, как живут люди, придает законность власти правителей; вдобавок известно, что конфуцианцы чтили мудрых императоров, квазибожества минувших золотых веков. Однако Богу-Творцу конфуцианцы уделяют столько же внимания, как и типичный атеист, а официальному богословию – еще меньше. В книге «Лунь юй» раз восемнадцать упоминается обезличенное Небо и ни разу – божество, популярное в доконфуцианском Китае.

Вопросы о смерти и загробной жизни нагоняют на конфуцианцев зевоту. Британская феминистка и философ Грейс Янтцен утверждала, что религия имеет и должна иметь по меньшей мере одинаковое отношение и к сотворению, и к разрушению, и к процветанию в этом мире, и к спасению от него в мире ином⁶. И хотя чувствуется нечто странное в обращении к этой откровенно патриархальной традиции как к примеру в попытках Янтцен преодолеть то, что она считает мужской увлеченностью смертью, невозможно отрицать тот факт, что в фокусе внимания конфуцианцев находится процветание человека. До Конфуция китайские мыслители чаще рассуждали о Небесах, чем о Земле. После Конфуция ситуация поменялась. Конфуцианцы по сей день увлечены скорее людьми, чем божествами, и скорее жизнью до смерти, нежели жизнью после нее. Их проблемы носят скорее этический, чем эсхатологический характер, им свойственна практичность, а не метафизичность. Назначение обрядов – не вызвать дождь или уберечь нас от грехов, а объединить нас, живых и мертвых, превратить в сообщество. Согласно конфуцианству, интерес к человеческой жизни проявляет даже космос.

Однако конфуцианцы ни в коей мере не пренебрегают обрядами, имеющими отношение к умершим. Как иудеи, которые считают похороны родителей и чтение кадиша по ним одним из важнейших способов соблюсти заповедь о почитании отцов и матерей, обязанность конфуцианцев чтить своих родителей продолжается и после смерти последних. Обряды поклонения усопшим, в том числе поклонение поминальным табличкам на домашних алтарях, они считают главным проявлением почтения к родителям. Но когда от Конфуция ждали рассуждений о духах, божествах и загробной жизни, он неизменно переводил разговор обратно на людей и жизнь в этом мире:

«Чи Лу спросил, как надо служить духам умерших и божествам.

Учитель ответил: "Ты не умеешь даже служить человеку. Как же ты можешь служить духам?"

"А можно, я спрошу про смерть?"

"Ты не понимаешь даже жизнь. Как же ты сумеешь понять смерть?"»⁷

Если философ и богослов Пауль Тиллих был прав, определяя религию как «высший интерес», то какой бы ни была религиозная составляющая конфуцианства, она проявляется здесь и сейчас, в этом мире страданий и преодоления. Конфуцианцы всегда настаивали на том, что Земля – наш дом, настоящее – наше время. Нам незачем ждать грядущей утопии. Мы должны сосредоточиться на поступках, совершаемых в этом мире, и особенно на общественных отношениях – церемониях, этикете, проявлениях нравственности, благодаря которым становится возможной гармония в обществе.

Вероятно, все это придает программе конфуцианства слишком мирской характер, тем не менее имеет смысл рассматривать ее как религию мира сего – попытку найти сакральное, спрятанное на самом виду, в мирском, или, как выразился современный конфуцианский мыслитель (и мой прежний наставник) Ту Вэймин, «относиться к обычному миру людей как к духовному по своей сути»⁸. Если религия – это сакральное в отличие от мирского, дух, противопоставленный материи,

Творец как противоположность тому, что сотворено им, то конфуцианство явно не удовлетворяет таким критериям. Но если мы и можем чему-то научиться у этой традиции, то вовсе не тому, что конфуцианство – не религия, а тому, что далеко не все религиозные люди интерпретируют сакральное и мирское так, как это делают христиане.

Какой бы ни была религиозная составляющая конфуцианства, она проявляется здесь и сейчас, в этом мире страданий и преодоления

В религиоведении прослеживается стойкая и неизученная тяга к необыкновенному и отход от заурядного. В США она проявляется как непреодолимое влечение (в том числе и среди ученых-атеистов) к тем, кто особенно рьяно исповедует религию – к людям, умерщвленным Духом или говорящим языками, для которых религия становится скорее разрывом, чем сплошностью. Эта тяга побуждает нас воспринимать приверженцев евангеличества как более «религиозных» людей, чем либеральных протестантов, считать ортодоксальных иудеев более «религиозными», чем реформистских, а конфуцианцам вовсе отказывать в «религиозности». Но в конфуцианстве нет нерелигиозности, путаницу вносят категории, с помощью которых мы анализируем его. Если мы прислушаемся к словам самих конфуцианцев, если обратимся к их терминологии, то убедимся, что религия может принимать самые разные формы.

В отличие от христианства, вбивающего клин между сакральным и мирским – вечным «городом Бога» и преходящим «городом человека», – конфуцианство гордится творческим смешением того и другого. В конфуцианстве действительно есть трансцендентный аспект. Просто конфуцианцы помещают его в мире, а не за его пределами. Наиболее близкой к западным представлениям о трансцендентном и «совершенно ином» Боге является конфуцианская идея Неба (тянь), которое, несмотря на обезличенность, тем не менее обладает волей. Однако трансцендентность неизменно обнаруживается «здесь и сейчас» в истории человека и в самом человеческом теле. То, что мы называем сакральным и мирским, с конфуцианской точки зрения вечно переходит одно в другое, претерпевает процесс взаимного проникновения – это «имманентная трансцендентность»⁹.

По всем перечисленным причинам конфуцианство можно назвать религиозным гуманизмом. Со светскими гуманистами конфуцианцев роднит целенаправленная сосредоточенность на материальном мире. И тех, и других жизненные вопросы интересуют гораздо больше погружения в высшую реальность. Но если светские гуманисты настаивают на бессодержательности мира сакрального, конфуцианцы добиваются насыщения нашего мира привнесенным извне сакральным – чтобы усматривать Небо в человечестве, придавать человеку ценность, не поддающуюся количественной оценке, чтить повседневность. В конфуцианстве мирское сакрально. Или, как говорит Ту Вэймин, «путь Неба неотделим от людских дел»¹⁰.

Из всех аспектов религии наименьшее внимание конфуцианцы уделяют богословию. Традиционно конфуцианцы рассуждают о Боге так же непринужденно, как французские политики, а представления о трансцендентном Творце, командующем с небес, так же чужды конфуцианцам, как само конфуцианство – большинству читателей из стран Запада. Однако конфуцианцы утверждают, что источник нашей человеческой натуры – Небо, что правильная жизнь – это жизнь, проведенная в соответствии с особенностями нашей натуры, и что состояние правильности предписано Небом.

Только когда мы ведем социальную жизнь, мы становимся людьми

В конфуцианстве также отступают в тень мифологический аспект, так старательно культивируемый в индуизме, и эмпирический аспект, который так ценят суфии. Однако конфуцианцы проявляют неподдельный интерес к другим аспектам религии: институциональному, материальному, и главное – к этическому и ритуалистическому. Ведь одна из отличительных особенностей конфуцианцев – их убежденность в том, что этика и церемония неразрывно связаны. Так что конфуцианство хоть и выглядит странным отпрыском в семействе религий, тем не менее принадлежит именно к этому семейству.

Вероятно, наиболее важные компоненты ДНК, подтверждающей родство конфуцианства с другими представителями семьи религий, – это вера в личное преображение. Один из моих друзей однажды заметил, что измениться фундаментально, по-настоящему, возможно лишь двумя способами: обращением в христианство и обращением к психоанализу. Но конфуцианцы считают, что их традиции также способны фундаментально изменить человека. Стать человеком в полном смысле этого слова может каждый. Но поскольку добродетель нуждается в соседстве, задача осуществления этого проекта выпала не нам одним.

Автор недавней рецензии на одну книгу в духе «нью-эйдж», написанную самопровозглашенным медиумом, сетует, что почти все в нынешней сфере духовности «побуждает эгоцентричных людей становиться еще эгоцентричнее». Приверженцы «нью-эйдж» непрестанно твердят, что все мы неразрывно связаны друг с другом, и при этом почти все они продолжают жить «в пузыре эгоизма», подчеркивает рецензент Гордон Хейбер. «Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь посещал экстрасенса, чтобы научиться проявлять щедрость к окружающим»¹¹. О конфуцианстве можно наговорить всякого, но именно эта проблема перед ним не стоит. Если даосисты рассматривают общество как преграду к процветанию человека, то конфуцианцы придают общественной жизни первостепенное значение. Как писал Ту Вэймин, «самопреобразование… – поступок, имеющий общественное значение»¹². Только когда мы ведем социальную жизнь, мы становимся людьми.

Преодоление хаоса характером

Конфуцианство возникло в один из самых хаотичных периодов китайской истории. Правление династии Чжоу (1046-256 годы до н. э.) ознаменовалось водоворотом событий, Китай распался на феодальные княжества, ведущие кровопролитные войны. Поэтому не стоит удивляться тому, что гармония превратилась в вожделенную цель. Различные китайские школы придерживались каждая своей стратегии восстановления порядка из хаоса. Реалисты стремились к достижению гармонии с помощью силы закона, наказаний, оружия. Моисты считали, что гармонию обеспечит всеобщая любовь без различий. Даосисты оправдывали спонтанностью отход к природе. Но конфуцианцы наметили другой путь. Реалистам они сказали, что сила породит только недовольство. Моистам – что любовь положит конец войне разве что в утопии. Даосистам – что отход от общества в себя выглядит эгоистично и безответственно. Стратегией конфуцианцев стало вовлечение, вовлечение, вовлечение – стремление вплестись в шум и суматоху политики и общества, особенно в этическом и ритуальном аспектах. В отличие от религиозных традиций, уделяющих основное внимание отношениям между человеком и божеством, конфуцианство сосредоточилось на отношениях между людьми – да, и на нравственности, а также на этикете, обрядах, приличиях. Мы не рождаемся и не растем в изоляции, отмечали конфуцианцы, и лишь посредством взаимодействия с другими человеческими существами становимся в полной мере людьми.

Одно из конфуцианских откровений гласит, что между работой над собой и гармонией в обществе нет противоречий. Подобно современным евангелическим христианам, конфуцианцы говорят: если хочешь изменить общество, сначала придется изменить отдельно взятых людей. Но возможно ли это? Конфуцианцам всегда была свойственна граничащая с фанатизмом вера в способность человека совершенствоваться вплоть до приближения к идеалу. Изменения возможны. Каждый из нас может стать образцовым конфуцианцем – «цзюньцзы», или «примером для подражания» (то же выражение часто переводят как «углубленный человек», «благородный муж», «незаурядный человек»), образцом, влияние которого способно изменить общество к лучшему¹³. Словом, каждый из нас может преуспевать и тем самым привнести порядок и гармонию в равной мере в общество и космос.

Но как этого можно достичь? Если коротко – с помощью образования, под которым Конфуций подразумевал скорее формирование характера, нежели приобретение знаний. В соответствии с эпитетом Конфуция «первый Учитель», конфуцианцы всегда подчеркивают важность работы над собой посредством образования. Мы можем совершенствовать себя и свое общество, изучая древние классические труды, подражая мудрецам, изучая церемонии и обычаи, проявляя добродетели. Следовательно, конфуцианское образование – это не изучение какого-либо ремесла, а освоение искусства быть человеком. Люди – ученики, и мы, учась, в большей степени становимся собой. Но в одиночку этой цели не достичь. Детям нужны родители, студентам – учителя, супруги и друзья нуждаются друг в друге.

Когда на семинаре, который я веду, речь заходит о странствиях в мировых религиях, между моими студентами вспыхивают бурные споры о том, как лучше странствовать, в одиночку или в компании, – споры, которые быстро перерастают в разговор о том, кто по своей природе люди – одиночки или общественные животные. Какими мы созданы – чтобы жить отшельниками или поддерживать отношения? Характерное для эпохи Просвещения представление о собственном «я» как хозяине самому себе не имеет смысла с точки зрения конфуцианца, убежденного во взаимозависимости всего, что есть в мире. Конфуцианцы не только не разделяют мирское и сакральное, но и творчески размывают границу между «я» и обществом. «Я» – отнюдь не обособленная частица, утверждают они, а центр обширной паутины взаимоотношений с родными, обществом, народом и миром. Без этой сложной экосистемы наложенных друг на друга сетей взаимных обязательств возможно существование эго, но не «я».

Под образованием Конфуций подразумевал скорее формирование характера, нежели приобретение знаний

Несмотря на бескомпромиссную общинность, конфуцианство не препятствует личному совершенствованию. В сущности, самосовершенствование – неотъемлемая часть конфуцианства. Но конфуцианцы утверждают, что мы становимся собой, как и преображаем общество, лишь с помощью других людей.

Путь к социальной гармонии лежит через преуспеяние человека, а преуспеяние человека возможно при правильном построении взаимоотношений с окружающими его людьми.

Согласно конфуцианцам, эти взаимоотношения в силу необходимости иерархичны.

Когда Джон Уинтроп, первый губернатор колонии Массачусетского залива, собирался сойти на берег со своего корабля «Арабелла» и вместе с пассажирами стать жителем Новой Англии, он произнес речь о том, как важно знать свое место и оставаться на нем. «Священный и мудрый промысел всемогущего Бога так определил состояние человечества, чтобы в нем всегда были и богатые, и бедные, и занимающие высокое положение и облеченные властью, и подчиняющиеся им люди незавидного положения», – сказал Уинт-роп. В дебрях Нового Света хватало опасностей и без анархии, сопряженной со стремлением взойти по социальной лестнице. Там богатые должны были оставаться богатыми, а бедные – бедными, и при этом всем полагалось «работать сплоченно, как единому целому»¹⁴. Конфуцианцы тоже считают иерархию необходимым ингредиентом социальной гармонии.

Когда Конфуция спросили, с чего он начал бы, если бы его призвали управлять государством, он ответил, что для начала исправил бы имена. Выражение «исправление имен» в действительности указывает на два принципа: во-первых, вещи надо называть своими именами, во-вторых, они должны соответствовать своему названию. «Да будет правитель правителем, подданный – подданным, отец – отцом, а сын – сыном»¹⁵. По утверждению Конфуция, чаще всего дисгармония и беспорядок в обществе возникают в тех случаях, когда люди либо не знают, какую роль они играют, либо их поступки не соответствуют роли.

Как правило, конфуцианцы различают роли в отношениях пяти типов: правитель-подданный, родитель-ребенок, муж-жена, старший брат-младший брат, друг-друг. Считается, что все эти пять типов взаимоотношений характеризуются обоюдной зависимостью и взаимовыгодой, а не просто подчинением одной из сторон. Родители и правители заботятся о своих детях и подданных, в то время как дети и подданные выказывают преданность и уважение родителям и правителям.

Наряду с пятью типами взаимоотношений важны и пять добродетелей: человечность, справедливость, порядочность, мудрость и преданность. Усердное взращивание этих пяти типов взаимоотношений и пяти добродетелей ведет к порядку в обществе, но согласно конфуцианцам, все эти отношения и добродетели также порождают истинного человека. И в этом случае опять-таки требуются совместные усилия.

Конфуций

Конфуция (латинизированная форма Кун Фу-Цзы, или «учитель Кун»; 551–479 годы до н. э.) часто называют основателем конфуцианства, однако сам он считал себя скорее носителем древних истин, чем изобретателем новых. Его удивительная жизнь пришлась на так называемый период Ста школ в Китае, или, если пользоваться общепринятой терминологией, на Осевое время, когда по земле ходили Сократ и еврейские пророки. Примерно в то же время жил и Будда.

Уточнение подробностей биографии Конфуция – непростая задача, однако принято считать, что он родился в 551 году до н. э. в Цюйфу, в княжестве Лу (на территории современной провинции Шаньдун), в семье, располагавшей скромными средствами. После смерти отца, повлекшей за собой бедность, Конфуций с головой погрузился в учебу. Еще в юности он прославился, как разносторонне одаренная личность, китайский Джефферсон; благодаря своим познаниям в церемониях, искусстве стрельбы из лука и управлении колесницей, в каллиграфии, математике, поэзии, истории и музыке (он играл на струнном инструменте гучжэне), он стал первым частным учителем в Китае. Целью его наставлений, опирающихся на классическое «Пятикнижие», были формирование характера и самосовершенствование. Подобно Сократу, он вел преподавание в форме бесед, и ученики отмечали, что ему особенно удаются провокационные вопросы.

Обычно Конфуцию приписывают редактирование и написание части классического «Пятикнижия», однако текст, который ассоциируется с Конфуцием у большинства людей, «Лунь юй» (буквально «беседы»), был составлен его учениками. В «Лунь юй» Конфуций называет хаос бедой для человека, а порядок – способом избавления от этой беды. В качестве методов исцеления он указывает на нравственное учение, обычаи и церемонии.

Конфуций побуждал каждого ученика стремиться стать «цзюньцзы» (примером для подражания), а для этого культивировать «жэнь» (человечность) и «ли» (обычаи, церемонии, приличия). С его точки зрения цель образования – не подготовка работников, умеющих пользоваться приспособлениями, а побуждение учеников развиваться, совершенствоваться, становиться людьми, способными понимать добродетели и олицетворять их.

Конфуций пытался действовать и на политической арене, но его усилия в этой сфере принесли плоды лишь спустя долгое время после его смерти, когда при династии Хань (206 год до н. э. – 220 год н. э.) конфуцианство официально заняло господствующее положение в государстве. Деятельность Конфуция в сферах политики и образования свидетельствует о том, что он не был аскетом и не вел преимущественно созерцательную жизнь. Он любил рыбалку, охоту и песни, ценил искусство, был не прочь выпить и вкусно поесть. Семейный человек, муж и отец, он отличался практичностью и, согласно одному из самых известных отрывков «Лунь юй», к семидесяти годам добился, чтобы его долг и желания звучали в унисон.

Конфуций умер в семьдесят с небольшим, при обстоятельствах, которые наверняка стали бы разочарованием для менее выдающегося человека. Несмотря на преданность тысяч учеников, на политическом поприще он потерпел фиаско. Поэтому не стоит удивляться тому, что его последние слова проникнуты смирением с оттенком горечи: «Разумный правитель не приходит к власти; в этом царстве нет никого, кто выберет меня наставником. Пришло мое время умереть». Перед самой смертью голос Конфуция окреп, в нем появились поэтические нотки, ощущалось влияние прилива как ян, так и инь. Глядя на священную гору Китая, Тайшань, он произнес:

В конфуцианских храмах всего мира ежедневно совершают жертвоприношения в память о Конфуции, но чтят его не как святого и не как чудотворца. Некоторые даосисты поклоняются ему как божеству, но конфуцианцы не обожествляют его. Подобно тому, как приверженцы тхеравады чтят Будду как указавшего путь, а не божество, так и конфуцианцы поклоняются Конфуцию как великому нравственному учителю. Они даже спорят, удалось ли ему достичь состояния мудрости (сам он никогда не претендовал на титул мудреца). Но все соглашаются с тем, что Конфуций был образцовым учеником и наставником, обратившим взоры в прошлое, особенно на мудрого правителя древности Чжоу-гуна, у которого он учился формированию характера и обеспечению мира и спокойствия. В извечном смирении Конфуций утверждал, что всего-навсего добросовестно передает ученикам наставления великих мыслителей. «Я передавал то, чему учили меня самого, ничего не прибавляя от себя», – говорил Конфуций¹⁷. В некотором смысле роль, которую он играет в конфуцианстве, подобна роли Мухаммада, передавшего Коран мусульманам, и роли Моисея, передавшего закон израильтянам, нежели роли основателей религиозных учений, таких, как Иисус или Будда, озарения которых легли в основу соответствующих писаний.

Но вместе с тем Конфуций был и преобразователем, который помог направить развитие древнекитайской культуры, чтимой им, по пути от иерархии рождения к иерархии заслуг. Он принимал учеников, которые не могли платить ему ничем, кроме вяленого мяса и благодарности. Самый выдающийся из его учеников был простолюдином. Конфуций утверждал, что не только потомки знатных родов, но и каждый человек способен взрастить в себе добродетели и стать мудрецом. Поэтому Конфуций был не только «передатчиком», как Моисей и Мухаммад, но и «преобразователем», подобно Иисусу и Будде.

Человечность и приличия

Так какие же учения передавал и преобразовывал Конфуций? Как сочетал древнее и новое, отзываясь на испытания периода, когда, как гласит «Ши-Цзин», «беспорядкам не было конца»?¹⁸

Для того чтобы ответить на эти вопросы, начать по примеру Конфуция надлежит с обучения. Конфуций считал изучение «Пятикнижия» обязательным. Но затем изученное требовалось привести в движение, превратить из мысли в действие. Цель обучения – добродетель и приличие, задача в том, чтобы стать «цзюньцзы», примером для подражания, обладающим добродетелями, знающим свои социальные роли, исполняющим обряды и в целом следующим по Небесному пути. Если тенденция сводить христианство к его этическим наставлениям – современное изобретение, то в конфуцианстве этика всегда занимала центральное место, а в центре конфуцианской этики располагается добродетель «жэнь», с которой в большей мере, чем с каким-либо другим качеством, ассоциируется образцовый человек. Более сотни раз упомянутый в «Лунь юй» термин «жэнь» переводили как гуманность, доброта, благожелательность, альтруизм, любовь и сострадание, но, вероятно, наилучшим образом его смысл передан словом «человечность»¹⁹. По-китайски он записывается иероглифом, состоящим из символов «человек» и «два», следовательно, «жэнь» – правильные отношения между людьми. До Конфуция было принято считать, что лишь мудрые правители и прочие представители элиты могут обладать этой добродетелью. Но Конфуций считал ее достижимой для всех людей, а также последней надеждой на гармонию в обществе и политический порядок. Добродетель, утверждал он, – фундамент цивилизации, а фундаментом добродетели служит «жэнь».

Один из главных соперников Конфуция, Мо-цзы, высказывал мнение, которого придерживались моисты, о том, что людям надлежит проявлять человечность по отношению ко всем окружающим независимо от отношений с ними. Иными словами, он предвосхитил сделанный Иисусом акцент на «агапэ», любви к ближнему, не делающей различий между другом и врагом, но одинаковой для всех. Однако Конфуций, обеспокоенный «семейными ценностями» гораздо больше, чем Иисус, говорил, что «жэнь» следует культивировать в первую очередь внутри семьи.

Почтительное отношение к родителям играет немаловажную роль в иудаизме, но еще более значительна роль, отведенная почтению к родителям, в конфуцианстве. В первых же строках «Лунь юй» почтительность к родителям названа «основой жэнь»²⁰. Из пяти взаимоотношений все мы в первую очередь осваиваем (или терпим неудачу при попытке освоить) отношения между родителями и детьми. Именно в них мы делаем первые робкие шаги от эгоцентризма к нравственному совершенству. В семье мы учимся быть людьми, ведущими и ведомыми. Если в семье царит порядок, отношения людей в ней гармоничны, а если гармоничны отношения между людьми, то гармоничным будет и общество.

Когда Барак Обама подарил королеве Елизавете II медиаплеер iPod, он продемонстрировал полное отсутствие представлений о «ли»

Но каким образом культивировать в себе человечность? Как перенести в мир уроки эмпатии и сочувствия, усвоенные в семье? Если коротко, то с помощью «ли». В доконфуцианские времена слово «ли» буквально означало «приводить в порядок» и применялось довольно узко, почти исключительно к церемониям и обрядам. Но благодаря Конфуцию и его последователям это слово стало многозначным, относящимся как к этикету, так и к обычаям, манерам, церемониям, вежливости, благопристойности и приличиям.

«Ли» играет в конфуцианстве настолько важную роль, что китайцы иногда называют само конфуцианство «лицзяо», или «религия ли». Сегодня под «ли» подразумевается совершение правильных действий правильным образом в любых обстоятельствах, или, короче, в соответствии с Небесным путем. Наряду с «жэнь», «ли» является одной из ключевых концепций конфуцианской мысли, поскольку и «жэнь», и «ли» вносят свой вклад в самосовершенствование и гармонию в обществе. Но если «жэнь» свойственны обращенность внутрь и субъективность, то «ли» – обращенность наружу и объективность: это «жэнь» в практическом применении.

Чрезвычайно широкое понятие «ли» относится и к ритуалам, например свадебному, и к ритуализированному поведению, то есть к манерам, этикету, даже к языку жестов. Во время встречи с ее величеством королевой Елизаветой II в Букингемском дворце через несколько недель после инаугурации 2009 года президент США Барак Обама подарил королеве iPod – эта широко раскритикованная оплошность продемонстрировала полное отсутствие представлений о «ли». «Ли» также определяет правильное поведение по отношению к родителям: «При жизни родителей служить им, следуя ритуалу. Когда они умрут, похоронить их в соответствии с ритуалом»²¹. Эти правила также распространяются на явно приземленные вопросы о том, как надлежит смотреть, слушать, говорить и двигаться – «не смотреть, если это не предписано правилами («ли»), не слушать, если это не предписано правилами, не говорить, если это не предписано правилами, не двигаться, если это не предписано правилами»²². «Ли» предписывает тактично осведомляться о здоровье своих родителей. Согласно «ли», надлежит держаться прямо, стремиться к богатству, не нарушая правил. Ждать, когда учитель выскажется первым. Оказывать радушный прием гостю и усмирять гордыню.

Согласно учению о Середине, «ли» – это умение избегать крайностей и в мыслях, и в поступках, умеренность в удовольствиях, и в целом движение по сбалансированному и гармоничному Небесному пути. Это склонность больше слушать, чем говорить (китайский иероглиф «мудрец» – это большое ухо и маленький рот). Это умение медленно есть, наливать чай так, как полагается, прихлебывать суп бесшумно. Знание, как следует одеваться на свадьбу или на похороны, – это тоже «ли». И умение быть внимательным к окружающим – не включать свой бумбокс на полную громкость в подземке, не проходить в зал кинотеатра в обход очереди, – тоже «ли». Словом, «ли» – это проявление почтительности во всех ситуациях и отношение к заведомо обычному общению, как к священным церемониям²³.

Подобно мусульманам, которые считают жизнь Мухаммада примером того, как надо жить, конфуцианцы выбирают Конфуция образцом для подражания. Читая «Лунь юй», конфуцианцы обращают внимание не только на слова, но и на поступки Конфуция – на то, как он «вручал подарки, учил, ел, посещал храм, как совершал самые обычные повседневные действия»²⁴. Все это помогает взращивать в нас человечность и в то же время действует подобно социальному клею, создающему общество и поддерживающему порядок в нем. Именно «ли» превращает заурядного человека в совершенного. Именно благодаря «ли» жизнь в обществе протекает гладко, между Небом и человечеством воцаряется гармония.

Между конфуцианцами идет давний, непрекращающийся и относящийся к категории «курица или яйцо?» спор о том, что считать основой основ – «жэнь» или «ли». «Ли» вызывает «жэнь»? Или «жэнь» порождает «ли»? Согласно широко распространенному мнению, обе эти концепции занимают центральное место в конфуцианской традиции, следовательно, разумнее всего считать их неразрывно связанными, двумя сторонами одной и той же медали. «Ли» – это проявление «жэнь» в мире. Но ритуал и приличия в свою очередь придают нам человечность. Вместе «ли» и «жэнь» создают гармонию в отдельно взятом человеке, обществе и космосе.

И умение быть внимательным к окружающим – не включать свой бумбокс на полную громкость в подземке, не проходить в зал кинотеатра в обход очереди, – тоже «ли»

Конфуций выглядит высоконравственной личностью, моралистом, и он действительно был таковым. Его всецело занимал вопрос о том, как следует жить. Он верил, что человеку от природы присуща нравственность, значит, стать нравственным – это стать самим собой. Однако и мистика была не чужда Конфуцию. Подобно Сократу, он обладал достаточным интеллектом и смирением, чтобы осознавать пределы собственной мудрости. Однажды Конфуций дал такое определение знанию: «Зная что-либо, считай, что знаешь; не зная, считай, что не знаешь»²⁵. По меньшей мере в одном случае он отдал дань уважения молчанию. После того, как Конфуций признался, что предпочитает молчание разговорам, встревоженный ученик спросил, что же он и его товарищи, другие ученики, будут передавать. Отказавшись от своего намерения больше не говорить, Конфуций ответил: «Разве Небо говорит? А четыре времени года идут, и вещи рождаются. Разве Небо говорит?»²⁶.

Мэн-цзы И Сюнь-цзы

После смерти Конфуция в его учении преобладали голоса двух великих мыслителей и соперников, Мэн-цзы и Сюнь-цзы, сыгравших в своей традиции те же роли, которые несколько столетий спустя играли в иудаизме два раввина-спорщика Гиллель и Шаммай. Хотя Мэн-цзы часто называют идеалистом, а Сюнь-цзы – реалистом, эта оценка уводит от вопроса, над которым ломали голову оба: действительно ли

человек добр по своей сути? Этот вопрос имел значение потому, что все конфуцианство строилось на предположении, что человек способен совершенствоваться; гармония в обществе и политический порядок оказались бы недостижимыми, если бы выяснилось, что люди не в состоянии меняться к лучшему. Так способны они на это или нет? И если да, то как? Мэн-цзы (371/2 год – около 289 года до н. э.) известен как сторонник взглядов об изначальной доброте человека. Мы творим добро потому, что созданы такими. А когда мы творим зло, то причина тому – воспитание, помешавшее нам стремиться к добру, а вовсе не природа. Разве найдется человек, вопрошал Мэн-цзы, который, услышав, как ребенок плачет на краю колодца, не попытается помешать его падению? Каждому из нас присуще сострадание, порождающее доброжелательность; чувство стыда, из которого вырастает верность долгу; представление о вежливости, которое порождает приличия, а также ощущение, что правильно, а что нет, дающее рождение мудрости. Чтобы стать человеком, нам вовсе незачем стремиться к чему-то внешнему, находящемуся за пределами нас самих. Семена человечности находятся в нас.

Отвергая взгляды Мэн-цзы как проявления наивно-оптимистичного отношения к человеческой природе, мыслитель III века до н. э. Сюнь-цзы утверждал, что люди по своей сути порочны – «алчные, жадные, эгоистичные твари»²⁷. В «Лунь юй» Конфуций высказывал мнение, что управление с помощью стыда эффективнее управления с помощью наказаний: «Если руководить народом посредством законов и поддерживать порядок при помощи наказаний, народ будет стремиться уклоняться от наказаний и не будет испытывать стыда. Если же руководить народом посредством добродетели и поддерживать порядок при помощи ритуала, народ будет знать стыд, и он исправится»²⁸. Сюнь-цзы не соглашался с ним. В мире алчности, зависти и ненависти следует выбивать из людей порочность. Образование не совершенствует нашу природу, а меняет ее. Только строгие законы и суровые наказания могут научить людей усмирять собственные страсти ради общественного (и своего) блага. Если Мэн-цзы обращался к осторожным ботаническим метафорам, говорил о том, как с помощью образования мы взращиваем в себе уже имеющиеся семена человечности, то Сюнь-цзы прибегал к более жестким и резким метафорам, позаимствованным в мастерской – металл куют, превращая в меч, дерево гнут с помощью пара, делая из него лук, – и таким образом объяснял, как из лишенного добродетелей существа может возникнуть пример для подражания – цзюньцзы.

Неоконфуцианство, новое конфуцианство и бостонское конфуцианство

После Конфуция, Мэн-цзы и Сюнь-цзы, большой тройки первой волны конфуцианства, его влияние нарастало и вновь снижалось, как буй с колоколом на волнах Желтого моря. Конфуцию при жизни так и не удалось приобрести видных друзей-политиков и оказать влияние на облеченных властью людей, а Мэн-цзы и Сюнь-цзы были персонами нон грата при недолговечной династии Цинь. Первый император Китая, безжалостный макиавеллист, одержимый законностью, а точнее – наказаниями и властью, слышать не желал о принципе Конфуция, согласно которому правители относятся к подданным, как любящие отцы – к почтительным сыновьям. И он приказал сжечь конфуцианские книги и казнить ученых-конфуцианцев. Но при династии Хань конфуцианство получило такую же поддержку, как христианство при Константине, и в 136 году до н. э. возвысилось, превратилось из преследуемого движения в официально принятое государством, стало господствующим интеллектуальным импульсом в Китае. При династии Хань «Пятикнижие» объявили обязательным для изучения, образование в его конфуцианском понимании стало пропуском в обширный чиновничий аппарат Китая.

Конфуцианство отчасти сдало позиции даосизму и буддизму при династии Тан (618–907 годы н. э.), но возродилось при династии Сун (960-1279 годы н. э.), когда под названием «Учение о принципе» (для жителей Запада – неоконфуцианство) оно вновь стало преобладающим интеллектуальным импульсом в Китае.

Дополнение «нео-» конфуцианство получило благодаря двум основным обстоятельствам. Первым стала готовность неоконфуцианцев без зазрения совести заимствовать идеи у буддистов и даосистов. Точно так же, как мусульмане отвергали аскетизм христианских монахов, неоконфуцианцы противились аскетическим побуждениям буддийского и дао-систского монашества. Вместе с тем неоконфуцианцы заимствовали из «трех учений» различные духовные практики, в том числе медитативное «безмолвное восседание». В понимании неоконфуцианцев культивирование почтительности было неразрывно связано со стремлением к мудрости при получении конфуцианского образования, которое к тому времени включало обширный набор умственных, физических и духовных практик – «чтение книг, безмолвное восседание, отправление обрядов, физические упражнения, каллиграфия, арифметика, эмпирическое наблюдение»²⁹.

Вторым ключевым обстоятельством стало преобразование конфуцианского канона. Под руководством Чжу Си (1130–1200), наиболее выдающегося конфуцианского мыслителя времен династии Сун, отправной точкой для обучения стало уже не классическое «Пятикнижие», а «Четверокнижие». С XIV по ХХ век «Лунь юй», «Мэн-цзы», «Великое учение» («Да сюэ») и «Учение о середине» («Чжун юн») составляли основу для экзаменов на звание чиновника в Китае. Общим следствием этой переориентации стало большее внимание, уделяемое метафизическим и духовным вопросам того рода, от которых отмахивался Конфуций, но которые были хлебом насущным (или, в данном случае, рисом) для буддистов и даосистов.

Вместе с тем неоконфуцианцев отличал от буддистов и даосистов акцент на этической и исторической сторонах учения, а также приверженность идеям разума и гуманизма. Если даосистов духовность уводила от мира, то все ведущие мыслители в период становления неоконфуцианства были политическими деятелями.

Кое-кто видит прообраз философии американского прагматизма в высказываниях еще одного выдающегося неоконфуцианца, Ван Ян-мина (Ван Шоужэня, 1472–1529). Прежде конфуцианцы творчески сочетали сакральное и мирское, Небо и человечество. Ван Янмин сделал то же самое для мысли и действия. Нельзя по-настоящему познать что-либо без действия в соответствии с этим познанием, и нельзя сделать что-либо, пока не приобретешь познаний, необходимых для этого дела, утверждал он. «Знание – начало действия, а действие – завершение знания»³⁰.

На протяжении большей части XX века конфуцианство оставалось забытым. Многовековая традиция конфуцианских экзаменов на звание чиновника была упразднена в 1905 году, официальные жертвоприношения в память о Конфуции прекратились в 1928 году. В первые годы после основания Китайской Народной Республики в 1949 году кое-кто еще поговаривал об интеграции коммунизма и конфуцианства. Но в разгар политической драмы «культурной революции» Конфуций получил клеймо отрицательного персонажа. В ходе антиконфуцианской кампании 70-х годов XX века нападкам подверглись «четыре пережитка» – конфуцианская культура, идеология, обычаи и привычки, их вытеснили «четыре новшества» (пролетарская культура, идеология, обычаи и привычки). Руководители коммунистической партии осуждали Конфуция как «врага номер один» и обвиняли конфуцианство во всевозможных тяжких преступлениях против новой марксистско-ленинской идеологии председателя Мао³¹. Следуя по стопам антиконфуцианской династии Цинь двухтысячелетней давности, хунвэйбины («красные охранники») собирали и сжигали конфуцианские книги, разбили статую Конфуция в храме его родного города Цюйфу. То, что некогда было сердцем и душой китайской цивилизации, коммунисты заклеймили как феодальный вызов, брошенный прогрессу, чуждые современности суеверия, орудие реакционных сил, сексизма и классового гнета.

Сегодня над Китаем вновь взошла звезда конфуцианства. Учебные конфуцианские курсы появились в университетах всей страны. Конфуция цитируют главы коммунистической партии, не в последнюю очередь Председатель КНР Ху Цзиньтао, в основе лозунга которого, «к построению гармоничного общества», лежит высказывание Конфуция («неизменная цель – гармония»³²). Книга «Конфуций от всей души», нечто вроде «бальзама на сердце конфуцианца», написанная преподавательницей факультета СМИ (и любимицей СМИ) Юй Дань, была распродана тиражом более десяти миллионов экземпляров³³. Проконфуцианский импульс в современном Китае настолько силен, что даже высказываются предположения, что конфуцианство вскоре вытеснит марксизм-ленинизм с пьедестала официальной государственной идеологии. Безусловно, до превращения китайской коммунистической партии в китайскую конфуцианскую еще далеко, но миллионы студентов во всем Китае сегодня изучают классические труды Конфуция и Мэн-цзы наряду с сочинениями Маркса и Мао, а иногда и вместо последних.

Это популярное возрождение сопровождалось еще одним, более философским, получившим название нового конфуцианства. Некоторые наблюдатели утверждают, что это новое явление – третья волна конфуцианства, в отличие от первой волны первого тысячелетия и второй волны второго тысячелетия достигающая пика не только в Китае, но и во всем мире. Взяв на прицел стереотипные представления о конфуцианстве как о чем-то закосневшем и окаменелом, новые конфуцианцы заявили, что если Конфуций преобразил унаследованные им традиции, то их право и долг – преобразить само конфуцианство. По мнению моего коллеги из Бостонского университета, Джона Бер-тронга, новые конфуцианцы пытаются «хранить верность сути конфуцианских учений, но излагать их в современных, всеобщих терминах, в рамках диалога мировых культур»³⁴. Точнее говоря, новые конфуцианцы стремятся применить древнюю мудрость своих традиций к таким проблемам современности, как наука, либерализм, демократия и права человека, а попутно избавить эти традиции от сексизма и патриархальности. Новое конфуцианство, популярное в Китае, Тайване, Гонконге и США, утверждает: если конфуцианство может многому поучиться у Запада (в том числе западной философии и компаративной религии), то и Западу есть чему поучиться у конфуцианства. В непрекращающемся диалоге с западными философами и богословами новые конфуцианцы охотно превозносят идеалы свободы, равенства и братства, но настаивают на том, что их следует дополнить идеалами общности.

Миллионы студентов во всем Китае сегодня изучают классические труды Конфуция и Мэн-цзы наряду с сочинениями Маркса и Мао, а иногда и вместо последних

Кроме того, новые конфуцианцы также пытаются вынашивать идею истинно конфуцианского феминизма. В таких книгах, как «Мудрец и второй пол» Чэнъян Ли, они называют матерей Конфуция и Мэн-цзы источниками их вдохновения и строят собственные этические учения вокруг идеи равноправных взаимоотношений друзей, а не иерархических отношений правителя и подданного³⁵. Кроме того, новые конфуцианцы отмечают: если Платон и Аристотель спорили, является ли женщина человеком в полной мере, то ранние конфуцианцы всегда признавали, что женщина способна стать не только «цзюньцзы», но и мудрецом. Вероятно, главный источник конфуцианского феминизма – древнекитайская космология инь и ян, согласно которой женское и мужское начала взаимно дополняют друг друга и являются взаимопроникающими.

Одно из проявлений нового конфуцианства получило название «бостонского конфуцианства»; его наиболее видные сторонники – Ту Вэймин из Гарварда и Роберт Невилл и Джон Бертронг из Бостонского университета. Иронически подтверждая конфуцианскую (и фигурирующую в Еврейской Библии) мысль о том, что ничто не ново под солнцем, Невилл и Ту во многом воспроизводят спор Мэн-цзы и Сюнь-цзы. Невилл, священник Объединенной методистской церкви, называющий себя христианином-конфуцианцем, занимал пост декана школы богословия при Бостонском университете и служил в нем капелланом. В соответствии со своим христианским наследием, он эхом повторяет и представления Сюнь-цзы о греховности человека, и его же взгляды на ключевую роль «ли» в исправлении этих порочных наклонностей. В отличие от Невилла, Ту следует Мэн-цзы в вопросах о доброте, присущей человеку от природы. И если Невилл прослеживает корни конфуцианства до ключевого для Сюнь-цзы слова «ли», то ключевое слово для Ту, который, подобно Мэн-цзы, акцентирует внимание скорее на внутренней культивации, чем на ритуале, – это слово «жэнь». Но у этих двоих есть и нечто общее, а именно – убежденность в том, что конфуцианству незачем существовать исключительно в Китае или даже в Азии. Конфуцианство уже успешно эмигрировало из Китая в Японию, в Корею и Вьетнам. Так почему бы ему не обосноваться и в Бостоне?

Тигры Тайшаня

Признаюсь, я никогда не был большим поклонником конфуцианства, которое, впрочем, с давних пор интриговало и в то же время ужасало меня. Как большинство американцев, я ценю личную свободу и восстаю против риторики долга и обязательств, особенно когда эта риторика не звучит во мне, а исходит снаружи. Я не пользуюсь ярлыками – ни воображаемыми, в своей голове, ни в качестве наклеек для бампера, а если бы и решил воспользоваться, то, скорее всего, выбрал бы ярлык, напоминающий мне о необходимости скорее ставить авторитеты под сомнение, чем чтить их. Своих студентов, в том числе и младшекурсников, я прошу обращаться ко мне по имени.

В своих принципах я не одинок. США возникли в результате восстания против авторитетов, европейцы и американцы в равной мере подозрительно относятся к преподносимым истинам. Нас побуждают мыслить нестандартно, восхвалять «отщепенцев», маршировать под гимны нонконформизму Генри Дэвида Торо. Когда речь заходит о свадьбе или смерти, мы отвергаем типовые церемонии, которыми довольствовались наши дедушки и бабушки, сами пишем тексты клятв и просим развеять наш прах над любимым гольф-клубом или бейсбольной площадкой. Что может быть банальнее для бит-поколений, выросших на идеалах хиппи и «Дао дэ цзин», чем чопорная церемонность конфуцианства?

Поэтому неудивительно, что мы находим столь притягательными рассказы Лу Синя (1881–1936), – критика конфуцианства, который прославился как отец современной китайской литературы. Захваленный председателем Мао «главнокомандующий китайской культурной революции» Лу Синь предпочитал приземленный и не блещущий чистотой просторечный китайский язык возвышенному литературному языку аристократии и, не стесняясь в выражениях, осуждал «людоедские» предрассудки конфуцианской культуры как насилие над личной свободой, продолжающееся долгие тысячелетия³⁶. С его точки зрения, конфуцианство – несправедливость, угнетение, конформизм, замаскированные под нравственность.

Хотя я не коммунист и никогда им не был (если не считать той недели в колледже, когда на меня подействовали чары «Капитала» Маркса), я согласен с Лу Синем в том, что так называемые тройные узы в конфуцианстве (власть правителя над подданным, отца над сыном, мужа над женой) носят авторитарный и сексистский характер. Да, подданным, сыновьям и женам объясняли, что они вправе и даже обязаны поправлять своих правителей, отцов и мужей, если те переходят границы добродетели, но часто ли это происходило в действительности? В китайский иероглиф «жена» входит изображение метлы, конфуцианство не предпринимало никаких попыток опровергнуть расхожую мудрость, согласно которой девушки – не более чем потенциальная домашняя прислуга. Многие сторонники нового конфуцианства делают акцент скорее на взаимности, чем на иерархичности взаимоотношений между мужчиной и женщиной, конфуцианство роднит с феминизмом внимание, уделяемое процветанию человека здесь и сейчас. Но следует признать, что скорректировать эту древнюю традицию в соответствии с принципами феминизма чрезвычайно трудно.

Кроме того, я разделяю подозрительное отношение Лу Синя к механизмам долга – не потому, что я не способен испытывать чувство долга и выполнять обязательства, а потому, что мне по опыту известно, как обязательства способны довести человека до точки, когда он становится неузнаваемым для себя и окружающих. Меня приводят в восторг обряды, связанные с кардинальными переменами, – Холи в Индии, Марди-Гра в Новом Орлеане, Пурим в Израиле, – благодаря которым мир переворачивается с ног на голову. Я питаю глубокие и неизменные чувства к новоанглийскому обычаю городских собраний – обряду с переворотом, во время которого по крайней мере на одну ночь в году подданные становятся правителями, а правители подданными.

Однако должен признаться, что из всех великих духовных лидеров, которых я изучал годами, именно к Конфуцию я прикипел сильнее, чем к кому-либо другому. Индивидуализм – один из предметов гордости современной западной цивилизации, а наш культ нарциссизма – одно из ее зол. Как и Будда, Конфуций считал эго оружием массового поражения, которое до неузнаваемости искажает нашу способность воспринимать мир таким, какой он есть, и попутно убивает нас лестью. Поэтому Конфуций перенаправил наше коллективное внимание с отдельно взятого человека-одиночки на человека в сообществе. Подобно буддийской медитации метта, во время которой практикующие ее «выдыхают» сострадание, направляя его на себя и окружающих, Конфуций и его последователи стремятся ввести нас в постоянно расширяющиеся круги эмпатии – да, в том числе и к самому себе, но вместе с тем – к родным, обществу, народу, человечеству и Небу. Вероятно, потому, что сам он происходил из небогатой семьи, Конфуций неоднократно повторял, что применяемое к нам мерило не имеет никакого отношения к богатству или положению в обществе, но самое непосредственное – к достижениям и добродетелям. В политике он вовсе не был сторонником равенства. Но не был он и тираном. Обращенные к нам призывы подчиняться тем, кто знает больше, чем мы – Бертронг называет это «обучение неразумных мудрыми» – мало чем отличается от администрации «лучших и самых одаренных» президента Джона Ф.Кеннеди, поистине конфуцианского Камелота³⁷.

Меня также привлекает призыв Конфуция говорить правду обладателям власти – призыв, усиленный смелым настоянием Мэн-цзы, согласно которому подданные вправе восстать против любого правителя, который в силу недостатка добродетелей утратил «небесный мандат». Нам, жителям современного Запада, свойственно ассоциировать конфуцианство с безоговорочным подчинением властям, с голословным утверждением президента Никсона, сказавшего в интервью британскому журналисту Дэвиду Фросту, что «если так поступает президент, значит, это не противозаконно». Однако есть причина, по которой Конфуций так и не смог служить в правительстве: он утверждал, что добродетельными должны быть не только подданные, но и правители. И если подданные, по его мнению, обязаны чтить правителей и повиноваться им, то правители должны заботиться о своих подданных, как любящие отцы заботятся о сыновьях. Хорошее правительство, говорил он, зависит от доверия даже в большей степени, чем от процветания или военной мощи, и это доверие невозможно заслужить или сохранить ничем, кроме покрова добродетели.

«Запомните это, дети мои! Гнет властей страшнее тигра»

Поскольку кровопролитные причины на Ближнем Востоке по-прежнему влекут за собой кровопролитные следствия, невольно вспоминается упрек Конфуция, обращенный к реалистам, стремящимся добиться гармонии в обществе с помощью оружия. Сила, направленная сверху, утверждал он, только вызовет недовольство внизу. Возможно ли более убедительное подтверждение этой гипотезы, чем толпы разгневанных исламистов, каждый день выстраивающихся в очереди, чтобы стать смертниками и взорвать себя в Ираке и Афганистане?

Одна из самых известных историй из жизни Конфуция рассказывает о том, как однажды, проезжая мимо горы Тайшань в провинции Шаньдун, он повстречал убитую горем женщину. Ученику Конфуция было известно, что эта женщина, горестно склонившаяся над могилой сына, понесла не одну утрату, а сразу три. Тигр погубил отца ее мужа, ее мужа и вот теперь ее сына. Неизменно практичный Конфуций спрашивает, почему же в таком случае эта женщина не переехала в какое-нибудь более безопасное место. «Но здесь нас не угнетают власти», – отвечает женщина, чем побуждает Конфуция повернуться к ученикам и обратиться к ним со словами: «Запомните это, дети мои! Гнет властей страшнее тигра»³⁸.

Как гражданин страны, одержимость которой правилами неуклонно растет, я нахожу этическое учение Конфуция о добродетели жизнеутверждающим. Слишком часто мы пытаемся загнать круглые колышки общих правил в квадратные отверстия конкретных обстоятельств. И хотя придерживаться шаблонных представлений о конфуцианцах как о слепых последователях непреложных правил этикета и приличий очень просто, на самом деле конфуцианцы воспринимали этику скорее как искусство, чем как науку, скорее как образ жизни, нежели свод раз и навсегда установленных правил. Если этика на основе правил претендует на звание всеобщей и абстрактной, то конфуцианская этика признана ситуационной и конкретной. Как быть, если видишь, как родственника твоего супруга, того самого родственника, прикасаться к которому тебе запрещает свод правил приличия, уносит течение, и он вот-вот утонет? Нарушить правила и спасти жизнь, заявляет Мэн-цзы. Добродетельным и благородным в любой ситуации будет поступок, который совершил бы в этой ситуации тот, кто наделен человечностью. Цель конфуцианской этики – стать именно таким человеком.

Во время одного недавнего уик-энда, на который пришлись выпускные празднества, мы с новоиспеченным доктором наук разговорились на церемонии «покрывания головы», во время которой научные руководители поздравляют своих учеников с присвоением им докторской степени. В ожидании, когда на возвышение вынесут наши средневековые регалии, мы обсуждали церемонию сквозь призму «ли», в частности, пытались разобраться, кому и когда следует пожимать руку. В итоге я не мог не засмеяться, когда студентка, диссертация которой была посвящена конфуцианству, все перепутала, совершила неуместный поворот на 360 градусов, чтобы пожать руку заместителю декана – чего за весь день больше никто не сделал, – и тем самым сбила весь порядок церемонии. Позднее я решил поддразнить ее этим случаем. «Вот бы не подумал, что ученый, обладающий столь глубокими познаниями в конфуцианстве, как вы, способен запутаться в церемониях», – сказал я. «Да, но когда так поступает мудрец, – с тонкой улыбкой ответила она, – это уже не путаница».

И наконец, признаюсь, что Конфуций – мой профессиональный кумир. Почти всю свою взрослую жизнь я провел в академических кругах – либо как студент, либо в роли преподавателя. Разве могу я не преклоняться перед человеком, первые строки «Лунь юй» которого говорят об учебе как наслаждении, чей день рождения празднуется на Тайване как День учителя, чья вера в силу образования так глубока, что с его помощью вокруг этой веры была построена целая цивилизация?

В США ученые питают тайную романтическую привязанность к Франции, куда интеллектуалов ухитряются заманить солидными зарплатами и симпатичными девушками (или парнями). Но Конфуций перещеголял даже французов, так как поистине жил разумом (и сердцем). Чтобы возвысить профессию учителя, он сделал больше, чем кто-либо другой на любом континенте и в любую эпоху. Конфуций верил в то, во что должен верить каждый хороший учитель: в каждом из нас заложены семена изменений к лучшему и способности к совершенствованию, но эти семена требуют усердного ухода, без которого они не принесут плодов. Для Конфуция «жэнь» и «ли» были противоядиями от хаоса и путаницы. Но единственным способом их применения он считал образование.

Конфуция справедливо называют консерватором, однако разновидность критического мышления, с которым он ассоциируется, свойственна либеральному уму. Да, за вдохновением он обращался к прошлому. Но как говорил он сам, на старое он смотрел для того, чтобы понять, что есть новое³⁹. Каждый вопрос он стремился рассмотреть всесторонне, в том числе сквозь вечно меняющуюся призму новизны. «Благородный ум способен рассматривать вопрос со всех сторон, не проявляя предубежденности», – говорил Конфуций⁴⁰.

Для Конфуция «жэнь» и «ли» были противоядиями от хаоса и путаницы. Но единственным способом их применения он считал образование

Но при всех своих достижениях в сфере преподавания и обучения Конфуций так и не утратил интеллектуального смирения. На божественность он никогда не претендовал. Он никогда не называл себя мудрецом. Никогда не говорил даже, что он «цзюньцзы». Отвечая на вопрос, достиг ли он уровня «цзюньцзы», он лишь перечислял пути, по которым не дошел до цели:

«Есть четыре задачи на пути благородного мужа, ни одну из которых я не сумел осуществить. Такое же служение своему отцу, какого я ждал бы от собственного сына, осталось для меня недосягаемым.

Служить моему правителю так же, как я ждал бы, чтобы мои министры служили мне, я тоже не сумел. Мне не удалось сослужить такой же службы своему старшему брату, какой ждал бы от него. И первым проявить к друзьям такое же отношение, на какое я рассчитывал бы от них, я не смог»⁴¹.

Следовательно, Конфуций – не образец человека, которому удалась полная самореализация, а того, кто всю жизнь стремился стать более человечным, – человека, которого мы можем не просто чтить, а взять как пример для подражания.

Стать человеком

С каждым веком конфуцианство становилось все более религиозным, особенно в своем взаимодействии с буддизмом и даосизмом. Вместе с тем оно оставалось на удивление приземленным. Поэтому оно представляет собой не только одну из самых влиятельных мировых религий, но и наименее религиозную из них. Или же нет? Вероятно, последний вывод, который следует из нашего разговора о Конфуции и о тех, кто чтит его и толкует его слова, таков: существуют разные способы проявления религиозности.

Монотеисты с Запада убеждают нас, что религия – игра с нулевой суммой. Мы должны выбрать одну из религий, и мы, естественно, предпочтем сделать выбор на основании того, что предлагают нам религии после смерти. Но Конфуций и его последователи учили в том числе и тому, что смысл религии не столько в неопределенном будущем, сколько в настоящем – «здесь и сейчас». Возможно, преуспеяние человека и гармония в обществе – достаточно возвышенные цели для любой религии. Возможно, самый животрепещущий вопрос, на который должны дать ответ великие религии, – вопрос о том, как стать человеком.

Современный американский поэт-фермер Уэнделл Берри утверждал, что мы становимся людьми, если мы причастны к сообществу «возлюбленных братьев и сестер», и давал определение этой причастности, как «общему опыту и общим усилиям на общей позиции, принадлежность к которой добровольна». Американская литература, отмечал Берри, изобилует образами восприимчивых личностей, которых угнетает не в меру властное сообщество (вспомним Гестер Прин из «Алой буквы»), и, следовательно, одиночек, бегство которых от этого гнета вполне оправдано (вспомним Гека из «Приключений Гекльберри Финна»). Но лишь в обществе, продолжает Берри, можно стать человеком в полном смысле этого слова. Лишь в условиях приличий (или непристойностей) общества, его блага (и зла) мы на своем опыте постигаем «нашу предубежденность и смертность», многочисленные узы, связывающие нас с местом и прошлым, с живыми и мертвыми. Берри называет себя христианином, а не конфуцианцем, но подступает к конфуцианскому духу ближе, чем любой известный мне англоязычный автор художественной литературы. Слова «жизнь – общественный поступок» были написаны Берри. Но звучат они так, словно их «изрек Конфуций»⁴².

Математика божественности (с. 147) Сансара и мокша (с. 150) • Цивилизация долины Инда (с. 152) • Ведизм (с. 154) • Философский индуизм (с. 157) • Индуизм преданности (с. 163) • Трое: Вишну, Шива, Махадеви (с. 167) • Пуджа (с. 170) • Индуистское повествование «Махабхарата» (с. 173) • Индуистское повествование «Рамаяна» (с. 176) • Современный индуизм (с. 178) • Индуизм сегодня (с. 180)

Перед началом любого нового дела индуисты обращаются к Ганеше – богу с головой слона, покровителю удачи и порогов, устранителю препятствий. Индия – страна поразительного разнообразия: религиозного, культурного, регионального, социального, лингвистического; индуисты поклоняются как минимум сотням разных богов, но почти все они чтят довольного толстяка Ганешу, самого популярного в этой помешанной на божествах традиции. Верующие просят его благословения, когда входят в храм, приступают к новой работе, отправляются в поездку, открывают новое предприятие, поступают на учебу, начинают супружескую жизнь, готовятся к севу или берутся писать книгу. Индийские националисты обращались к Ганеше с просьбой устранить такое препятствие, как британцы, и в 1947 году она была услышана. Сегодня биржевые трейдеры нараспев повторяют 108 имен Ганеши каждое утро, перед открытием Бомбейской фондовой биржи в Мумбаи, где ежегодный праздник этого бога здоровья и богатства отмечают с особым энтузиазмом.

Если вездесущность – признак божественности, тогда Ганеша – самый божественный из всех богов. От его изображений в Индии никуда не скрыться – они повсюду: на древних храмах и в болливудских фильмах, на футболках, ковриках для мышки, наручных часах, в комиксах, на открытках, ожерельях и татуировках. Почти в каждом индуистском доме есть изображение этого божества удачи с увесистым брюшком: по традиции он держит топор, чтобы сокрушать препятствия, веревку, чтобы спасать верующих от напастей, и сладкую

Индуизм – потрясающая религия грандиозных идеалов, ярких красок, проникновенных мантр, острой пищи, сложных ритуалов и невероятных преданий

лепешку, символизирующую блаженство духовного освобождения. Наряду с излишком рук (обычно их четыре) у Ганеши всего один бивень: второй он сломал, чтобы записать им, как пером, индуистский эпос «Махабхарата». Однако приверженность Ганеше не ограничена исключительно Индией или даже индуистами. Она же характерна и для буддистов, и для джайнистов и простирается далеко за пределы полуострова Индостан. Один из первых индуистских храмов в США, Шри Маха Валлабха Ганапати Девастханам в Флашинге, Нью-Йорк, посвящен Ганеше, которого также называют Ганапати. Большая картина на ткани в рамке, изображающая этого веселого бога процветания, подпоясанного змеей и восседающего на канонической мыши, украшает вход на кафедру религиоведения Бостонского университета, где я работаю, а нарисованный тушью Ганеша, пухлым животом схожий с сувенирным буддой из Чайнатауна, приветствует гостей моего коттеджа на Кейп-Коде.

Индуизм – потрясающая религия грандиозных идеалов, ярких красок, проникновенных мантр, острой пищи, сложных ритуалов и невероятных преданий. Одно из самых захватывающих сказаний повествует о том, как Ганеше досталась его голова. Как почти все прочее в Индии, эта история встречается в самом разнообразном изложении, с различным количеством подробностей, но одна из популярных версий звучит так: жила-была однажды богиня Парвати, которая страдала от одиночества, потому что ее супруг, бог Шива, уехал с компанией приятелей на очередную из своих нескончаемых охот. И Парвати сделала себе сына из глины и собственной отмершей кожи. Однажды Парвати попросила сына покараулить у дверей, чтобы никто не помешал ей купаться. Вернувшийся в этот момент Шива обнаружил, что путь в собственный дом ему преграждает незнакомый мальчишка. Так и не добившись от Ганеши разрешения войти, Шива в ярости (индуистских богов не стесняли добродетели) оторвал ему голову. Увидев сына, лежащего без чувств в луже крови, Парвати так разгневалась, что пригрозила уничтожить всю вселенную. Тогда Шива, бог-разрушитель, успешнее отнимающий жизни, нежели дарующий или поддерживающий их, призвал на помощь Брахму-создателя и Вишну-хранителя. Брахма объяснил Парвати, что ее сына можно воскресить, если наделить его головой другого существа. Тогда Вишну нашел слона и отсек ему голову, которую Шива приделал к телу мальчика, проведя таким образом первую в мире ксенотрансплантацию. Затем Шива провозгласил своего воскрешенного сына главой его небесного войска и, по требованию Парвати, объявил, что отныне все верующие должны произносить имя его сына перед любыми начинаниями, в том числе и перед поклонением божествам. Так усердного сына Парвати стали чтить как охранника порогов. Он получил имя Ганеша, состоящее из санскритских слов «гана» (войско) и «иша» (повелитель) и указывающее на положение Ганеши как командующего небесным войском Шивы.

Математика божественности

В 1858 году немецкий индолог Макс Мюллер писал, что «индуизм как религия отжил свое, ему уже немного осталось»¹. Мюллер ошибся. Возможно, древнейшая из великих религий индуизм тем не менее занимает третье место по численности приверженцев после христианства и ислама, его исповедуют примерно 900 миллионов человек, или около 15 % населения Земли. Индуисты живут преимущественно в Индии, самой большой демократической стране мира, где к индуистам себя причисляют четыре человека из пяти. Однако еще в первом тысячелетии новой эры индуизм распространился по всей Юго-Восточной Азии. В IX веке на острове Ява в Индонезии был построен храмовый комплекс Прамбанан, посвященный Брахме, Шиве и Вишну, в XII веке в Камбодже, ныне буддийской, индуистами и для индуистов был возведен Ангкор-Ват. Современный индуизм – религия большей части населения Непала, миллионы индуистов насчитываются в Бангладеш, Индонезии, Шри-Ланке, Пакистане, Малайзии и США.

В США американцев с азиатскими корнями часто воспринимают как «образцовое меньшинство» – благодаря их успехам в учебе и в работе. Как и любой другой, этот стереотип отчасти верен и отчасти ошибочен, однако он справедлив для американских индуистов, которые ни на шаг не отстают от приверженцев Унитарианской церкви и иудеев, особенно когда речь заходит о таких мерилах успеха, как уровень образования и среднедушевой доход. Индуистам принадлежит 40 % компаний в сфере высоких технологий, базирующихся в калифорнийской Кремниевой (Силиконовой) долине². На родине, в Индии, индуисты формируют значительную долю стремительно индустриализирующейся экономики, которая, как предсказывают многие, вскоре повторит успех китайской.

Трудно сказать, есть ли у всех этих индуистов что-нибудь общее, и если есть, то что, так как из всех мировых религий индуизм наименее догматичен и наиболее разнообразен. Вместо того, чтобы отгораживаться от новых веяний, индуизм неизменно впитывает их. Конечно, абсолютно однородных религий не существует. К примеру, у христиан есть феминистские богословы и мачо-фундаменталисты, строго придерживающиеся порядка литургии сторонники Англиканской церкви и говорящие языками пятидесятники. Но индуисты достигли новых высот разнообразия. У индуистов есть общее священное писание (Веды), общий сакральный символ (Ом) и общий центр (Варанаси в Северной Индии), но нет ни основателя, ни нынешнего лидера. У них отсутствует и общий Символ веры, и механизм отлучения от нее. Когда американский поэт Уолт Уитмен писал: «Я противоречу самому себе? Ну что ж, значит, противоречу», он указывал направление развития поглощающего духа индуизма. Он тоже велик и тоже содержит множества.

В монотеистических религиях Запада самое священное число – один, а индуисты поклоняются многочисленным богам с помощью разных путей (марга), практик (йога) и философских учений (дарша-на). Их божества принимают облик могущественных царей, голодающих аскетов, отважных обезьян, грациозных танцоров, синелицых флейтистов и обезличенных камней. Некоторые индуисты утверждают, что на самом деле все это проявления лишь одного бога. Другие говорят, что богов много, но верховный среди них один. Третьи считают, что богов много и все они равны. Находятся индуисты, заявляющие, что никакого бога нет и что божества – это побочные продукты нашего не в меру богатого воображения. Индуисты спорят и о том, каким образом божества присутствуют в носящих их имена мурти (изображениях). В споре, напоминающем раскол между католиками (уверенными, что хлеб и вино во время богослужения превращаются в тело и кровь Иисуса) и протестантами (считающими хлеб и вино всего лишь символами Иисуса), одни индуисты твердят, что изображениям присуща божественность, а другие – что эти изображения лишь символы, указывающие за их пределы, на божественность.

Показательно, что индуисты не могут даже прийти к согласию по вопросу о том, что именно называется их религией и является ли она религией вообще. Согласно одному из наиболее распространенных притязаний индуистов, живущих на Западе, «индуизм – образ жизни», а не религия. Многие предпочитают называть этот образ жизни не индуизмом, а «санатана дхарма» (вечная вера).

Индуисты не могут даже прийти к согласию по вопросу о том, что именно называется их религией и является ли она религией вообще

Так как индуистами обычно становятся по рождению, а не в результате обращения, индуизм, подобно джайнизму, – в той же мере обозначение народа, в какой и религия. Словом «инду» («хинду») первоначально называли место, долину древней реки Ганг, а также людей, населяющих ее. Во времена империи Великих Моголов (XVI–XIX века) этим словом стали называть всех немусульман, а в Америке еще в начале XX века всех эмигрантов из Индии – индуистов, сикхов, мусульман, – звали «индусами». В викторианскую эпоху британские ориенталисты и индийские националисты популяризировали представления об индуизме как о мировой религии, отличающейся от ислама и христианства, но само слово «индуизм» (которое писали в то время по-английски не «hinduism», а «hindooism») появилось в английском языке лишь в 90-х годах XVIII века, а его использование стало повсеместным только во второй половине XIX века³. Вот почему американскому транс-ценденталисту Ральфу Уолдо Эмерсону простительно приписывание в 1845 году известного индуистского текста «Бхагавад-гита» не той религии: он называл ее «самой знаменитой книгой буддизма»⁴.

В отсутствие облеченного властью субъекта, способного чудесным образом превратить представления о том, каким должен быть индуизм, в то, чем является индуизм на самом деле, эта религия представляет собой образ действий и мыслей индуистов, а индуисты действуют

и мыслят самыми разными способами, какие только возможны. Следовательно, индуизм не столько термин, обозначающий единую религию, сколько собирательное понятие для религиозной традиции, подарившей миру идею кармы, представления о реинкарнации и йогу. Под сакральной сенью индуизма соседствует немыслимое разнообразие религиозных убеждений и норм поведения, бытующих в невероятно сложных и противоречивых условиях Индийского субконтинента и его диаспор.

Сансара и мокша

Несмотря на то, что мнения индуистов расходятся по вопросу достижения религиозной цели, между ними наблюдается значительный консенсус по вопросам проблемы человека и ее решения. Проблему представляет собой сансара, что буквально означает блуждание или течение, а в данном контексте подразумевает замкнутый круг жизни, смерти и перерождения. Мы рождаемся и умираем, а затем вновь рождаемся и опять умираем. То же самое относится и к самому космосу, который тоже движется по бесконечному собственному циклу создания, разрушения и нового воссоздания.

Вера в реинкарнацию быстро распространяется на Западе. Каждый четвертый американец и европеец верит, что после смерти душа вселяется в другое тело⁵. Но жители Запада обычно воспринимают реинкарнацию как награду, а не наказание: а вдруг в следующей жизни удастся купить «порше», жениться на красотке или добиться шестизначной зарплаты! Однако для индуистов реинкарнация – скорее беда, чем возможность, ведь этот мир – юдоль слез, где если и можно обрести счастье, то оно будет непрочным и недолговечным. Даже небо подвержено воздействию непреложного закона сансары. Оно тоже создано и будет уничтожено, как и живущие на нем божества. Следовательно, цель индуиста – не просто спастись бегством из этого мира в какой-нибудь небесный рай, а навсегда покинуть и небеса, и землю.

Индуисты называют эту цель «мокша», буквально – «освобождение», а в данном случае – духовное освобождение, избавление души от уз сансары и связанной с ними неудовлетворенности. Это наиболее близкий индуистский аналог христианского спасения души. Но ставить знак равенства между мокшей и спасением некорректно, поскольку сама концепция спасения подразумевает спасение от греха, а индуисты не верят в грех, значит, не проявляют никакого желания спасаться от него. Если от чего и надо бежать, то не от греха, а от сансары. Мокша – не спасение, а бегство⁶.

Цель индуиста – не просто спастись бегством из этого мира в какой-нибудь небесный рай, а навсегда покинуть и небеса, и землю

Индуисты понимают, что далеко не все сумеют достичь этой цели или даже стремиться к ней. Поэтому они признают существование четырех разных целей в жизни.

Первые три таковы: кама, или чувственное удовольствие (как в древнем руководстве по сексу «Камасутре»); артха, или богатство и власть; и наконец, дхарма, или долг. Но высшей целью остается мокша. Иногда мокшу называют союзом отдельно взятой души с личным божеством. Другие видят в ней более обезличенное слияние того, что Эмерсон называл «Верховной Душой», с невыразимой сущностью обезличенного божественного. Есть и те, кому мокша представляется местом. Вместо христианского рая с его улицами, вымощенными золотом, они воображают раем либо обитель Вишну, Вайкунтху, либо дом Шивы, Кайлас.

Один из самых увлекательных диалогов в индуистской традиции посвящен достижению ее религиозной цели. Каковы способы перемещения из сансары в мокшу? Ломая голову над этим вопросом, индуисты разработали три совершенно разные йоги (буквально «учение»). Первой из них, созданной жрецами и описанной в ритуальных текстах Вед, стала карма-йога, или йога деятельности, поначалу применявшаяся к ритуальным действиям и в особенности к приношению жертв на огне. Вторая йога, результат труда странствующих мудрецов, записанный в философском трактате Упанишады, – джняна-йога, или учение о мудрости. Третья, бхакти-йога, или учение о поклонении, в настоящее время является наиболее популярной формой индуизма. Она гласит, что ни жертвоприношения жрецов, ни философские познания не нужны для избавления от уз сансары. Достаточно любви, искренней преданности выбранному божеству.

Сегодня у многих жителей Запада индуизм ассоциируется с Апу, владельцем магазина «На скорую руку» (Kwik-E-Mart) из мультсериала «Симпсоны» – почитателем Ганеши и Шивы и, бесспорно, самым известным западному миру индуистом. Но классическим примером

все-таки остается индуистский святой или аскет, садху. В XIX веке отчеты миссионеров, судовые журналы капитанов и восточные сказки запечатлели в сознании западного человека образы безумных аскетов, разгуливающих босиком по раскаленным углям, немыслимым образом сгибающих свои изнуренные тела, раскачивающихся на железных крюках, впившихся в их спины. Но в 60-70-х годах эту «холопскую», по выражению одного французского миссионера, расу, перестали поносить и начали превозносить⁷. Когда контркультура променяла «материалистический Запад» на «духовный Восток», американцы и европейцы возлюбили гуру – таких, как основатель трансцендентальной медитации (ТМ) Махариши Махеш Йоги, которого многие представители поколения бэби-бума (не в последнюю очередь Beatles) считали идеальным противоядием от унылой жизни офисного трудяги в сером деловом костюме. Сегодня один из шаблонных сюжетов карикатур в журнале New Yorker – встреча ищущих смысл жизни гостей с Запада и отшельника-индуиста. На одной из этих карикатур истощенный гуру, обитающий на вершине горы, отвечает им вопросом на вопрос: «Если бы я знал смысл жизни, разве торчал бы я в этой пещере в одних трусах?»⁸

Этим образом индуистского святого, по-прежнему живым в фильмах и телерекламе (и подкрепленным книгами по индуизму, где акцент сделан на мистическом опыте избранных), обусловлено распространенное представление об индуизме как трансцендентном пути самоотречения, вступив на который, простые садху меняют карьеру и семью на жизнь, где есть место лишь медитации, йоге, целибату и аскетизму в целом. Именно с этого начинался индуизм более 2500 лет назад – как традиция избранных аскетов, стремящихся разрешить проблему сансары посредством мудрости. Но современный индуизм далеко не так экзотичен, это распространенная вера обычных отцов, матерей и детей, стремящихся достичь мокши посредством простой любви.

Цивилизация долины Инда

Религии нередко сравнивают с деревьями, имеющими корни, стволы и ветви. Но наиболее подходящую метафору для индуизма следует искать не в ботанике, а в геологии. Представим себе индуистские традиции как напластования горных пород, наслаивающихся одна на другую. Кое-где допотопный гранит выходит на поверхность, но в других местах эти древние глыбы погребены под застывшей лавой относительно недавних извержений.

Древнейший пласт в геологии индуизма – цивилизация долины Инда, протоиндуистская культура, где можно различить первые проблески индуизма в том виде, в каком его практикуют сегодня. Следующий пласт – ведизм, путь карма-йоги, получивший название по древнему ритуальному руководству, Ведам. За ним следует философский индуизм, путь джняна-йоги, странствующих аскетов и их писаний, Упанишад. Четвертый пласт – индуизм поклонения, бхакти-йога индуистских эпосов, определяемый преданиями путь, предназначенный не для жрецов или отшельников, а для простых мужчин и женщин, для которых индуизм – это призывание милости богов в повседневную жизнь. Современный индуизм образует последний пласт. Его приверженцы – интеллектуалы индуистского возрождения XIX века и далее, поставившие перед собой цель привести индуизм к диалогу с исламом, христианством и современным миром.

Возникновение цивилизации в долине Инда датируется еще 25001500 годами до н. э., следовательно, памятники ее архитектуры древнее египетских пирамид, а города появились раньше Афин и Рима. Раскопки, проводившиеся еще в 20-х годах XX века в Хараппе и Мохенджо-Даро, расположенных на территории современного Пакистана, показали, что долина Инда была густонаселенной и что ее цивилизация простиралась от Гималаев до Аравийского моря. В настоящее время нам уже известно, что эта цивилизация была урбанистической, развитой в техническом отношении и грамотной. Но поскольку ее письменность еще не расшифрована, мы ничего не знаем о религиозных верованиях и практиках этой цивилизации. В итоге неясно, в какой мере цивилизацию долины Инда можно приписывать индуизму. Кое-кто усматривает предвестие индуизма в ее искусстве и архитектуре, которые свидетельствуют о существовании ритуальных омовений и принесении в жертву животных. Может быть, фигурки пышнотелых женщин, найденные археологами, – прообразы индуистских богинь? А изображения окруженных животными мужчин в позах йоги – прообразы Шивы, которому сегодня поклоняются как аскету и покровителю животных? Возможно. Но в отсутствие расшифрованных текстов, способных объяснить, какой смысл вкладывали в эти фигуры, любые ассоциации остаются гипотетическими.

Ведизм

Второй пласт геологии индуизма, ведизм, назван по одной из древнейших в мире священных книг, Ведам (от санскритского «веда» – «знание»). Индуисты разделяют свои многочисленные писания на две категории: шрути («услышанное», или тексты, авторитетность которых имеет божественную природу) и смрити («запомненное», или тексты, авторитетность которым придана людьми). Веды отнесены к высшим шрути. Считается, что эти санскритские тексты, именуемые вечными, явлены людям провидцами риши, а затем собраны мудрецом Вьясой.

Если термин «Тора» в иудаизме относится в узком смысле к Пятикнижию Моисееву (книгам Бытие, Исход, Левит, Второзаконие и Числа), а в расширительном смысле – к Еврейской Библии в целом, то Веды в узком смысле – это собрание из четырех книг (Ригведа, Сама-веда, Яджур-веда и Атхарва-веда), а в более широком – литература шрути в общем, к которой относятся четыре перечисленные книги плюс еще три категории ведических писаний: Брахманы (книги жрецов), Араньяки (лесные книги) и Упанишады (тайные учения). Простейший способ разобраться в этих четырех категориях откровений, написанных на санскрите, – считать Веды техническим руководством, объясняющим жрецам, как надо правильно совершать ритуалы (с прилагающимися песнопениями и мантрами); Упанишады – философскими диалогами, в которых речь идет о смысле этих ритуалов и стоящей за ними Высшей Реальности, а Брахманы и Араньяки (тексты, хронологически занимающие промежуточное положение между Ведами и Упанишадами) рассматривать как сочетание первых двух категорий⁹. Древнейшее из этих писаний – Ригведа (Ригведа), собрание 1028 гимнов, которые сочинялись веками и датированы не позднее 1200 годом до н. э. Наиболее поздние Упанишады были составлены, вероятно, в 600–300 годах до н. э., а в записанном виде появились лишь в XVII веке н. э.

Французский философ Симона Вейль некогда писала, что «первая из потребностей души, та, которая теснее прочих соприкасается с ее внешней судьбой, – порядок»¹⁰. Поэтому удивительно, что одна из самых древних религий началась с устранения проблемы беспорядка. Демоны хаоса всегда готовы к решающей битве с богами, потому извечно воцарение беспорядка в семье, обществе и космосе. Важно создать и поддерживать общественный и космический порядок, или то, что в Ведах называется «рита» (словом, схожим с английским right). Но справиться с этой задачей людям не под силу. Поэтому в ходе ритуала жрецы обращаются к богам, особенно во время жертвоприношения на огне (яджна), которому в Ведах отведено центральное место.

Большинство жителей Европы и США считают превращение хаоса в порядок политической задачей, осуществляемой нерелигиозными средствами: возможно, демократической республикой или конституционной монархией. Но на протяжении большей части истории человечества созданием и поддержанием порядка ведала религия. Конфуцианство роднит с ведизмом убежденность в том, что ритуалы – клей, который не дает распасться обществу. Но в китайском контексте ритуалы носят более светский и межличностный характер – это ритуалы между правителями и подданными, родителями и детьми. В ведизме же речь идет о сделках между людьми и богами. Жертвоприношение на огне носит характер сделки. Жрецы, как примеры для подражания в ведизме, потчуют богов животными, молоком, зерном, растениями (как и пьянящей сомой) в обмен на порядок и все, что его поддерживает, в том числе сыновей, коров, обильные урожаи и победы в войнах. Отголоски ведических жертвоприношений можно увидеть сегодня в виде жертвенного огня, который по-прежнему пылает в индуистских храмах всего мира; в виде обряда арати, во время которого верующие помахивают горящим светильником перед изображением божества; в брачных церемониях, когда клятвы произносятся перед священным огнем; в кремации, когда нечистый труп предлагается богам для очищения.

Одиозная кастовая система в индуизме также может проистекать из ведических жертвоприношений. Согласно гимну из Ригведы, Пуруша-сукта («Гимн космическому человеку»), мир появился в начале времен, когда в жертву богам был предложен «космический человек» Пуруша. Из его расчлененного тела возникли лошади, коровы и другие животные, а также сами гимны и мантры Вед. Из его мозга появилась Луна, из глаз – Солнце, дыхание стало ветром, голова – небом, ступни – землей, и так космос был приведен в порядок. Вместе с тем это изначальное жертвоприношение установило порядок в обществе. Изо рта Пуруши вышла каста жрецов-брахманов (браминов), руки стали воинами (кшатриями), бедра – торговцами (вайшьями), ступни – слугами (шудрами).

В политеистическом мире Вед мы видим, что боги ассоциируются с землей, солнцем, небом, водой, ветром, бурями и прочими силами природы; боги неразрывно связаны с такими началами, как порядок и долг, с надеждами на здоровье и удачу, вдобавок есть богини ночи, рассвета, священных речей и рек. Вишну – второстепенное ведическое божество, как и горный бог Рудра, позднее преобразившийся в Шиву.

В ведизме речь идет о сделках между людьми и богами. Жертвоприношение на огне носит характер сделки

В ведизме нет единого верховного бога, а самыми могущественными среди богов считаются Агни и Индра.

Агни – бог огня (его имени родственно английское слово ignite, «зажигать»), но в соответствии с древнеиндийским мотивом множественности, он также ассоциируется с жертвоприношением, солнцем, священной коровой и внутренним жаром в животе (тапас), к которому позднее обратятся аскеты, а здесь он имеет отношение к жертвоприношению. Поскольку ритуалы, связанные с огнем, рассматриваются как передача сообщений между землей и небесами, Агни, как и Эшу в религии йоруба, – божество-вестник, гонец. А поскольку подобные обряды проводятся не только в общественных местах, но и в домах, он считается божеством домашнего очага.

Индра, бог войны и природных явлений (особенно плохой погоды), занимает второе после Агни место по значимости в ведическом пантеоне. Словно в пику западным представлениям о том, что боги, подобно кандидаткам на титул «Мисс Америка», должны быть образцами добродетели, Индра, по мнению одного ученого, «озорник и буян с самого рождения, непочтительный сын, распутный в юности и склонный к обжорству, пьянству и похвальбам в зрелом возрасте»¹¹. Огромный, неумеренно пьющий, жестокий, сильный, как Супермен, и задиристый, как игрок НФЛ, Индра – воин, который не берет пленных, а выпив сомы, куражится и как пьяный, и как бог, становится бесстрашным и безрассудным в бою. По мере развития индуизма Индра утрачивает влияние, тем не менее фигурирует в «Бхагавад-гите», как отец воина Арджуны.

Немало споров с серьезным политическим подтекстом вызывает и вопрос о возникновении собственно индуизма на фундаменте индской цивилизации и ведизма. Известно, что санскрит, на котором написаны Веды, – индо-европейский язык, имеющий много общего с другими представителями индо-европейской семьи, в том числе с греческим, латынью, немецким, французским, испанским и английским. К примеру, санскритское слово «дэва», означающее «бог», родственно английскому «divine», латинскому «deus», греческому «теос» и даже имени верховного греческого бога Зевса, которого роднит с Индрой (и появившимся позднее буддизмом ваджраяна) пристрастие к грому и молниям. Но мы не знаем, где находятся истоки индо-европейской языковой семьи.

Зато нам известно, что дравидоязычная цивилизация долины Инда примерно в 1500 году до н. э. внезапно сменилась арийской цивилизацией, санскритом и ведизмом. Глобальные изменения климата могли сыграть свою роль в гибели цивилизации долины Инда, но согласно традиционной теории, люди, называющие себя ариями («благородными»), прошли через современный Афганистан и захватили Северную Индию. При этом другая часть арийских народов переселилась в Иран, а третья – в Европу, куда они принесли свои языки. Эта теория объясняет лингвистические параллели между санскритом, персидским и многими древними и современными европейскими языками. Кроме того, она же объясняет значение, которое придается в Ведах лошадям, отсутствием которых известна цивилизация долины Инда, но играющие чрезвычайно заметную роль в центральноазиатских культурах того времени. Однако теория «вторжения ариев», выдвинутая европейцами еще в начале XIX века, подверглась резким нападкам сторонников «Хиндутвы» («индусскости»), воспринимающих Индию скорее как «индуистское государство», а не светскую страну. Согласно предложенной последними теории, культура ариев – исконная для индийского субконтинента, а процесс перехода от цивилизации долины Инда к цивилизации ариев и от ведизма к индуизму был непрерывным. С точки зрения этой теории индуизм возник там же, где существует, а родина индо-европейской языковой семьи – не современная Турция, а Гангская равнина.

Философский индуизм

Хотя преемственность между цивилизацией долины Инда и ведизмом возможна, а между ведизмом и индуизмом несомненна, индуизм как религия сравнительно нов и отличается от предшественников по меньшей мере так же, как ислам – от христианства и иудаизма. В философский индуизм, третий пласт генеалогии индуизма, некоторые боги перенесены из ведизма, но появилось и много новых, вдобавок боги, некогда занимавшие центральное место, стали второстепенными, и наоборот. Ритуал отступает на второй план перед философией, место религиозных образцов для подражания занимают не жрецы, а мистики. Практичный дух жизнеутверждающих Вед сменяется пристальным вниманием к загробной жизни. И самое важное, происходит сдвиг центральной проблемы религии с социального и космического порядка в гораздо более семейную и индивидуалистическую сторону: к природе и судьбе человеческой души.

Современному роману присуща одержимость личностным «я», а точнее – проблемой аутентичности. Повсюду в классических произведениях от «Дон Кихота» до «Над пропастью во ржи» герой – не тот человек, который командует огромными армиями или сосредоточивает в своих руках несметные богатства, а тот (и все чаще «та», то есть героиня), кто избегает участи обманщика и самозванца. Но героизм этой ситуации заключается в ее сложности. Современная молодежь и взрослые и в Европе, и в США изо дня в день, из года в год несут бремя ролей, возложенное на них родными, друзьями и работодателями. И задаются вопросами: но кто я на самом деле? Каково мое истинное «я»?

Датский физик Нильс Бор писал, что он «обращается к Упанишадам, чтобы задавать вопросы», а Упанишады, повитухи и свидетели рождения раннего индуизма, отпрыска ведической религии, ставят эти вопросы острее, чем Дон Кихот или Холден Колфилд. Зачастую игнорируя, а иногда и критикуя одержимость Вед ритуалами, бездомные мудрецы индуизма сосредоточивают все свое внимание на философии. Блуждая по Индии, они размышляли над великими вопросами жизни и смерти, созидания и разрушения, зачастую придавая им индивидуалистический поворот. Как вышло, что я родился? Что будет, когда я умру? В каких отношениях я состою с Высшей Реальностью?

Составление Упанишад, продукта Осевого времени, началось в VI веке до н. э., в период поразительно активного религиозного творчества, подаривший миру не только индуизм, но и буддизм, джайнизм, греческую философию и иудейских пророков, Конфуция и Лао-цзы. В Упанишадах были введены такие концепции, как карма и реинкарнация, которые теперь имеют хождение не только в индуистской традиции, но и повсюду на территории распространения человеческой цивилизации. Философский индуизм также ввел в обиход различные медитации и практики йоги, предназначенные для пробуждения интуиции у практикующих, готовых удалиться от мира и вести аскетический образ жизни. Такие мистики, известные как «сторонники отречения» или «отрекшиеся» (санньясины), стали первыми примерами для подражания в индуизме. Хотя в настоящее время индуизм признает дхарму (долг), артху (власть) и каму (чувственное удовольствие) законными жизненными целями, санньясины считают мокшу summum bonum – высшим благом, отворачиваются от богатства, власти, секса, от всего, чем живут современные демократические государства Запада. Убежденные в том, что путь к освобождающей мудрости – исключительный путь, требующий исключительных средств, санньясины шли по нему, как люди, имевшие дом ранее, но оставившие позади супругов, детей и работу, чтобы целиком посвящать себя стремлению к мокше.

Существует еврейская традиция траура по отступникам: по ним в течение семи дней сидят шиву так, словно эти люди действительно умерли. В традициях индуизма санньясины тоже считаются умершими для общества. Их браки расторгаются на законных основаниях, они уже не откликаются на имена, полученные при рождении, свое имущество они распределяют между наследниками, отправляясь на поиски духовности. Однако от жрецов ведизма санньясинов отличает не только уход из мира дхармы, мира работы и семьи, но и отстраненность от мира кармы, мира огня и жертвоприношений. Если ведические жрецы ограничены кармой, или действием, то эти новые примеры для подражания всецело сосредоточены на джняне, или мудрости. Если ведизм представлял собой традиции жрецов, приносящих жертвы на огне, чтобы усмирить хаос, ранний индуизм был традицией санньяси-нов, культивирующих знание, чтобы вырваться из колеса сансары.

Однако далеко не все санньясины раз и навсегда отвергали Веды. В соответствии со свойственной индуизму восприимчивостью и способностью к поглощению, они вместо этого переосмысляли ведические жертвоприношения. Сосредоточив внимание на внутреннем смысле ритуала, а не на его внешних атрибутах, они утверждали, что жертвоприношение в огне происходит не только на жертвеннике, но и внутри нас. Аскетическую строгость своего образа жизни они называли «тапас», то есть «жар», и верили, что способны нести этот священный огонь в себе повсюду, куда ни пойдут. А они много где бывали, нигде не обзаводились домом и странствовали в одиночку, задерживались в одной и той же деревне разве что на четыре месяца сезона дождей, влачили существование (с трудом) на периферии общества, спали в горных пещерах и на берегах рек, добивались лишь собственного аскетизма и стремились только к духовному освобождению.

Такие аскеты-санньясины называли себя по-разному: садху («святые люди»), шрамана («стремящиеся»), муни («безмолвные»), паривраджака («странники»), бхикшу («нищие»). Как правило, они были бездомными, практиковали целибат и питались тем, что подавали им как милостыню. Некоторые давали обет молчания. Сегодня наиболее скандальной славой пользуются нага («обнаженные»), единственным одеянием которых служит пепел с мест кремации. А самыми дерзкими считаются агхори или агхора – почитатели Шивы, про которых известно, что они едят кал, пьют мочу и собирают подаяния в чаши из человеческих черепов. Все это действовало как приманка для миссионеров и морских капитанов XIX века, которые видели в подобных практиках лишнее доказательство превосходства христианской веры над бессмысленностью индуизма. Но санньясины знали, что делали: они крушили социальные запреты, чтобы испытать мистическую реальность однозначного осознания. Если все едино, то есть ли разница между соблюдением и нарушением социальных условностей?

Все вместе эти «отрекшиеся» дали миру новое представление о человеке и новую диагностику человеческих проблем. Будучи философами, они во всем усматривали глупость и мудрость. Проблема становилась не хаосом, а сансарой. Причиной, по которой мы навлекали на себя неприятности, была авидья (невежество), значит, выпутаться из них нам должна помочь джняна (мудрость).

Мудрость начинается с того факта, что мы, люди, по сути своей духовны. В каждом из нас, как утверждают индуисты-философы, есть неизменная и вечная душа. Мы и есть эта душа. Но наши души томятся в темницах наших тел и в плену иллюзий (майя), которые непрестанно создают эти тела. Пока мы населяем обиталища из плоти и костей, мы обречены страдать. Но и смерть не приносит нам избавления, потому что после смерти мы вновь возрождаемся в других телах, и все повторяется вновь и вновь – таков скорбный цикл жизни, смерти и перерождения.

Если ведические жертвоприношения питает огонь, то цикл сансары питает карма (дословно – «действие»), слово, применяемое в целом к ритуальным действиям, а в данном случае относящееся к нравственным поступкам и последствиям этих поступков. Согласно этическим учениям монотеистических религий – иудаизма, христианства и ислама, – за хорошие и плохие поступки люди получают награду или несут наказание, которыми ведает благой и справедливый Бог. Но в индуизме последствия возникают за действиями без какого бы то ни было сверхъестественного вмешательства. Согласно закону земного притяжения то, что свалилось с дерева, упадет на землю, – так и согласно закону кармы злодеяния влекут за собой кару, а добрые поступки вознаграждаются. Закон кармы объясняет, почему люди переходят от смерти к жизни и обратно. Мы умираем с определенным сочетанием хорошей и плохой кармы – пунья (заслуги) и папа (провинности). Но если бы этим все и заканчивалось, это было бы несправедливо, потому что за хорошими поступками должна следовать награда, а за плохими – наказание. Поэтому нам приходится заново рождаться в другом теле, и так продолжается цикл сансары. Следовательно, условия и обстоятельства, достающиеся нам при рождении, никак не связаны с удачей. Это результат хороших и плохих поступков, совершенных нами в прошлой жизни. Или, как сказано в Шветашватара-упанишаде, мы «блуждаем согласно своим действиям» (5:7).

Если углубиться в суть, перейти от недостоверного к подлинному, невзирая на касту, пол, расу, этическую и национальную принадлежность, языковую группу, рост, вес, имя, дату рождения и номер, мы поймем, что и мы божественны

Конец этим блужданиям кладет мокша – освобождение от невежества, кармы и перерождения. Но как достичь этой цели? Согласно философскому индуизму, мокша приходит не извне, из ведических откровений, а изнутри, не из вторых рук и служения жрецов, а благодаря нашим собственным усилиям и опыту. Однако «отрекшиеся» вовсе не брошены на произвол судьбы. Они принимают наставления от гуру. В сущности, без этих наставлений никак не обойтись. В раннем индуизме учения передавались главным образом от гуру к ученику. Но гуру передавали не столько сами знания, сколько методы, позволяющие самостоятельно приблизиться к этим знаниям.

В настоящее время йога – популярное времяпрепровождение на Западе, миллионы занимаются ею с такими приземленными целями, как снятие стресса или избавление от лишнего веса. Но йога в ее изначальном виде, как учение, означала «сочетание», возможность «впрячь» вместе что-либо, и философы-индуисты практиковали йогу, чтобы «сочетать» с ее помощью «я» и реальность, «я» и божественное, «я» и бессмертие. Тайное знание, которое гуру шепотом передавали ученикам, сидящим возле их ног, относилось к тому, как пользоваться своим телом и дыханием, чтобы переместиться от невежества к мудрости, от иллюзий к действительности, от человеческого к божественному, из сансары в мокшу.

Примерно в то же время, когда Упанишады начали обретать форму, Сократ дал миру знаменитую аллегорию пещеры: люди, находящиеся в этой пещере, видят только тени, отбрасываемые на стену перед ними, поэтому неизменно ошибаются, принимая видимость за действительность. «Отрекшиеся» в раннем индуизме сделали похожее наблюдение: мир не такой, каким мы его видим, мы не те, кем себя считаем. Изо дня в день мы смотрим на себя и на мир сквозь завесу иллюзии, называемой майей. Быть мудрым – значит, поднять эту завесу, увидеть себя и мир не такими, какими они кажутся, а какие они на самом деле. И понять, что на самом деле они едины. Да, люди не боги, но внешность бывает обманчивой, что особенно справедливо в данном случае, потому что если углубиться в суть, перейти от недостоверного к подлинному, невзирая на касту, пол, расу, этическую и национальную принадлежность, языковую группу, рост, вес, имя, дату рождения и номер, мы поймем, что и мы божественны. Наше ощущение отделенности от Бога – не что иное, как тень, отбрасываемая на стену пещеры. Сакральное содержится в нас. Сущность человека не отличается от божественной сущности.

Индуисты называют эту сущность человека Атман – обычно это слово переводят как «я» или «душа». Божественную сущность они называют Брахман. А освобождающая мудрость индуиста, идущего по пути джняны, проста и вместе с тем сложна: отдельно взятая душа божественна. Сущность каждого из нас несотворима, бессмертна и вечна. Атман и Брахман – одно и то же.

Понять это – значит достичь мокши. Но одной веры в эквивалентность Атмана и Брахмана недостаточно. Эту эквивалентность надо прочувствовать. Тут не помогут никакие учения, вычитанные из книг, или знания, переданные устно. Шанкара (788–820), которого многие считают величайшим индуистским философом, подчеркивал этот момент. Ритуал не поможет перенестись в мокшу, утверждал он, и эта задача не под силу ни йоге, ни философии, ни добросовестному труду или изучению писаний. «Если человек ужален змеей невежества, исцелить его может лишь осознание Брахмана, – писал он. – Болезнь не лечат произнесением слова «лекарство». Это лекарство следует принять. Освобождение не наступает при простом произнесении слова «Брахман». Брахман надо прочувствовать»¹².

В одной из самых известных притч, изложенных в Упанишадах, юноша по имени Шветакету вернулся домой после многолетнего изучения Вед у ног гуру. Он учился отлично, был переполнен книжной ученостью и гордился ею. Но произвести впечатление на его отца, Уддалака, оказалось не так-то просто. А ты когда-нибудь думал, спросил он Шветакету, как «услышать то, что нельзя услышать… увидеть то, что нельзя увидеть… познать то, что нельзя познать?» К таким вопросам Шветакету оказался не готов. Поэтому однажды вечером Уддалака дал сыну немного соли и велел бросить ее в сосуд с водой. А на следующее утро он попросил сына отдать ему соль обратно. Но соль давным-давно растворилась в воде. И Уддалака велел сыну попробовать воду на вкус. «Какой он?» – спросил отец. «Соленый», – ответил сын. Вот и Атман и Брахман таковы, как эта соль и эта вода, заключил отец¹³.

В этом диалоге содержится одно из самых известных изречений философского индуизма. «Тат твам аси, – говорит отец сыну. – То есть ты». Что именно означает эта простая формула – как и многое другое в индуизме, можно понимать по-разному. Ясно, что Уддалака приравнивает Атман к Брахману. Но что это значит? Кто-то считает, что Атман и Брахман идентичны – сущность человека такая же, как сущность Бога. Другие утверждают, что Брахман и Атман различны, но неразделимы. Но разногласий не вызывает значение, приписываемое получению освобождающей мудрости с помощью опыта. В этой классической притче сын не просто сидит у ног отца: он сам пробует и воду, и соль¹⁴.

Индуизм преданности

Если к этому моменту вы успели запутаться, вы не одиноки. Этот третий геологический пласт философского индуизма чрезвычайно тверд, он труден и для практики, и для понимания. Для него требуются исключительный аскетизм и столь же исключительная проницательность. Исторически сложилось так, что большинство «отрекшихся» происходили из высших каст, и почти все они были мужчинами. А как же мы, все остальные? Исполняя свой долг в нравственном и ритуальном отношении, мы можем обретать хорошую карму, в итоге когда-нибудь появимся на свет в условиях, способствующих отречению и освобождению. А пока конечная цель, мокша, останется недосягаемой. Все, на что мы можем надеяться, – приблизиться к цели более благоприятного перерождения.

По мере развития индуизма обычные люди решили, что этого недостаточно. Женщины и мужчины из низших каст тоже хотели заполучить вожделенный трофей – мокшу. Им хотелось добиться его в этой жизни, при этом не расставаясь с друзьями и родными, не отказываясь от секса и успеха. Поэтому примерно во времена Иисуса развитие индуизма приняло более популярное направление, сегодня называемое бхакти-йогой, или учением о поклонении. Стремление к духовному освобождению превратилось из предельно серьезной драмы с единственным действующим лицом в увлекательный мюзикл с пестрой компанией действующих лиц – так родился индуизм преданности.

Если индуизм философов в духе джняны был изложен на санскрите в замысловатых спорах Упанишад, если его олицетворением являлись странствующие аскеты, то четвертый пласт геологии индуизма нашел отражение в написанных доступным языком песнях, стихах, пьесах, а также в танцах и усердном почитании избранного божества. Вместо того, чтобы управлять своим телом и эмоциями с помощью медитации и йоги, приверженцы индуизма преданности дали волю и телу, и чувствам. Вместо того, чтобы глумиться над телом как темницей, они восхваляли его как храм избранного ими бога. Когда речь идет об откровениях, писал североиндийский поэт XV века Кабир, санскрит подобен застоявшейся воде колодца, в то время как разговорные языки – тамильский, хинди, бенгальский и маратхи – подобны живой воде ручья, который никогда не перестает течь.

Индуист-философ воспринимал Бога как нечто находящееся за пределами нашего понимания – Ниргуна-Брахман, Бог без свойств. Единственными словами, которые индуисты-философы соглашались ассоциировать с Богом, были сат (существование), чит (сознание) и ананда (блаженство). Но приверженец индуизма преданности радостно рассказывал, мужского или женского пола избранные им божества,

сколько у них рук – четыре или восемь, каковы они по характеру – вспыльчивы или кротки. Вдобавок он поклонялся сугубо личному божеству – Сагуна-Брахман (Богу со свойствами), причем поклонялся с упоением.

Словно иллюстрируя утверждение, что ни одна религия не в состоянии жить только философией, приверженцы индуизма преданности делали акцент на повествовательном аспекте своей традиции, ставили его выше доктринального и эмпирического аспектов. Они читали проникновенные стихи о переполняющей их любви к выбранному богу. Они пели киртаны – песни поклонения, напоминающие хвалебные песни, столь популярные сегодня в кругу евангелических христиан. Они слушали эпические повествования о богах и героях, сюжеты которых заимствовали артисты-кукольники, народные певцы, уличные поэты. Если «отрекшиеся» твердили об Атмане и Брахмане, о сансаре и мокше, эти артисты и их зрители вели речь об охоте, сражениях, любви. Предметом их экстаза был этот мир.

Экстаз поклонения в духе бхакти особенно акцентировал индуистский реформатор Чайтанья (1485–1533), песни и танцы которого, посвященные Кришне, по сей день живы благодаря Международному обществу сознания Кришны (ISKCON), члены которого считают Кришну не одним из множества богов, а верховным повелителем вселенной. Еще одной видной фигурой в индуизме бхакти был поэт XVII века, современник Мильтона Тукарам (1608–1650), который озвучил немало важных мотивов индуистской революции в короткой поэме, посвященной Нараяне (это еще одно имя Вишну). «Меня изнурил этот мир, – начинает он, – мое прошлое опутало мне руки и ноги… Боже, я бессилен прекратить скитания». Упомянув о том, какими долгими были эти скитания, он спрашивает: «Кто завершит мои страдания? Кто примет на себя мое бремя?» Конечно, ответ – Нараяна:

Как свидетельствуют эти стихи, пока индуизм ставил этот путь поклонения превыше пути мудрости, одной из ключевых метаморфоз процесса стал сдвиг от помощи самому себе к помощи, ожидаемой от других. Курьезное свойство раннего индуизма – незначительное участие в нем богов. Со времен Вед полуостров Индостан населяли всевозможные божества. Но философский индуизм был атеистическим в функциональном отношении: боги хоть и существовали, но в целом не имели отношения к задаче, стоящей перед человеком. Мокши следовало достичь своими силами, а не получить ее как дар свыше.

Представлений о Боге как о безличной и невыразимой силе ныне придерживаются лишь отдельные философы. Для всех прочих Бог – личность, он эмоционален и даже эротичен. Сегодня индуизм – путь преданности

Но со временем мокша стала результатом не собственных усилий, а действий иной силы. В индуизме преданности сансара остается проблемой, а мокша – решением, но теперь путь к духовному освобождению стал быстрее и проще. Вместо того, чтобы полагаться только на себя по примеру приверженцев джняна-йоги, в мокшу можно было попасть благодаря милости и благодати избранного бога. При этом уже не требовалось отрекаться от работы, семьи и жизни в обществе, не требовалось тратить несколько жизней на стремление к мокше. Когда мудрость отступает, пропуская вперед любовь, подарком становится избавление от оков кармы, и этот подарок предназначается в равной степени для мужчин и женщин, для людей, занимающих любое положение в обществе.

Однако мокша – не единственная цель новой, уравнивающей формы индуизма. Милостью избранного божества можно заполучить не только освобождение из колеса страданий, но и счастье прямо здесь и сейчас. В высшей степени практичный и бескомпромиссно приземленный индуизм преданности обращается ко всему спектру проблем мира сего. Верующие просят избранных ими богов исцелить их от артрита, защитить урожай, направить близких на важных этапах жизни – при рождении, вступлении в брак, деторождении, смерти. Суть не в том, чтобы просто покинуть этот мир, а чтобы процветать в нем вместе со своими близкими.

Поклонение такого рода коренится в популярнейших эпосах «Махабхарата» и «Рамаяна», процесс создания которых продолжался в начале новой эры, между тем бхакти-йога получила широкое распространение в Южной Индии лишь в VII веке, а в Северной Индии – в XII веке. Но едва этот подход к поклонению стал известным, он быстро затмил философский подход Упанишад и стал самым популярным в Индии путем к божественному.

В XVI–XIX веках в индийской империи Великих Моголов царил ислам, эпоха христианского правления продолжалась в XIX–XX веках, с появлением Британской Индии, но индуизм преданности пережил оба периода и вытеснил обе религии. Сегодня в Индии насчитывается несколько миллионов «отрекшихся» и почти миллиард приверженцев бхакти-йоги. Представлений о Боге как о безличной и невыразимой силе ныне придерживаются лишь отдельные философы. Для всех прочих Бог – личность, он эмоционален и даже эротичен. Сегодня индуизм – путь преданности.

Трое: Вишну, Шива, Махадеви

Страницы: «« « 12345678 » ... »»