Восемь религий, которые правят миром. Все об их соперничестве, сходстве и различиях Протеро Стивен

Дао всего (с. 292) Взращивание жизни (с. 297) • От исконности до инакомыслия (с. 300) • Лао-цзы и «Дао дэ цзин» (с. 302) • Обращение вспять и возвращение (с. 305) • Принцип становления (с. 307) • «Мягкая сила» (с. 310) • «Чжуан-цзы» и его автор (с. 311) • Популярный даосизм и супергерои-бессмертные (с. 315) • Нефритовый император и царица-мать Запада (с. 318) • Ортодокс и путь единства (с. 319) • Школа Совершенной Истины (с. 320) • Популярный даосизм (с. 321) • Философский и религиозный даосизм (с. 322) • Изменение и исчезновение (с. 324)

Двигатель современной жизни – целеустремленность. Несмотря на то, что немалая часть этой жизни проходит в офисном кресле, прежде всего она представляет собой скорость и эффективность – «гонку на одном месте»¹. В отличие от нее, скитания замедленны, непродуктивны и богаты неожиданностями. Тому, у кого есть цель, место назначения или хотя бы план, не до скитаний. Бесцельные по определению, скитания ближе к игре, чем к работе. Они предоставляют обстоятельствам и желаниям возможность нести нас, куда им заблагорассудится, пренебрегая последствиями.

В западных монотеистических религиях скитания изображаются как кара – то, что тебя ждет, если откусишь яблоко (Адам и Ева) или убьешь брата (Каин). Но в даосизме (или таоизме²) скитания – скорее возможность, нежели наказание. Даосский патриарх Люй Дунбинь трудился не покладая рук, стремясь удачно жениться, получить должность и добиться успеха, пока однажды во сне не увидел мельком, какую тюрьму он себе готовит на будущее. Ему приснилось, что он стал богатым и почтенным чиновником, обзавелся детьми и внуками и вдруг в результате скандала лишился всего, что имел, в том числе и семьи,

и эта вереница бед сломила его. Проснувшись, Люй Дунбинь решил вырваться из клетки, в которую посадил себя сам. Он провалился на государственных экзаменах и отправился в горы. В конце концов этот недоучка стал одним из почитаемых в даосизме Восьми Бессмертных.

«Странствовать вместе с дао», руководствуясь интуицией, желанием и детской любознательностью, – значит, узнавать, кто ты на самом деле, открывать в себе природную непосредственность, жизненную силу и свободу

Если христианам и мусульманам свойственно воспринимать наш мир как генеральную репетицию перед загробной жизнью, то мантра даосистов – «вот оно!» На социальном уровне даосизм представляет собой бунт земли против города, деревенского юга Китая против урбанистического севера. И на земле, и в своих телах мы находимся дома. Мы становимся собой в наименьшей степени, когда наши тела вынуждены передвигаться по городскому бетону и асфальту, и в наибольшей – когда мы бродим в окружении гор.

Поэтому неудивительно, что в даосских писаниях возможность блуждать названа свободой. Блуждания в лабиринте социальных условностей и ритуальных приличий, с петлей норм и «нормальности» на шее, – отчуждение от самого себя, от других людей, от окружения. Блуждания среди гор и долин – возвращение к первоистокам, в том числе и к своей натуре. «Странствовать вместе с дао», руководствуясь интуицией, желанием и детской любознательностью, – значит, узнавать, кто ты на самом деле, открывать в себе природную непосредственность, жизненную силу и свободу³.

Первая глава классического даосского труда «Чжуан-цзы» называется «Свободное и легкое странствование» (название в другом переводе – «Странствия в беспредельном»). В ней говорится об одном мудреце, который «передвигался, управляя ветром, спокойно и искусно» в течение нескольких дней; о другом, который мог «странствовать в беспредельном», о третьем, который, «оседлав облака и воздух, управляя летящими драконами, странствует за пределами четырех морей» и о четвертом, который «блуждал в недеянии». В следующих главах мудрецом называется тот, кто «странствует за пределами мирской пыли», о скитаниях говорят императоры и даже сам Конфуций. По мнению китаиста Виктора Мэйра, который назвал свой перевод «Чжуан-цзы» «Скитания по пути», скитания – это, «вероятно, единственная важнейшая концепция текста, являющаяся его квинтэссенцией». Мэйр также добавляет, что слово «юй», которое обычно переводится как «скитания», также означает «игру» – это «обозначение для свободного движения трансцендентного рода, отличительной особенности просветленного существа». Такое движение может быть как мысленным, так и телесным. «Просто двигайся вместе со всем, отпустив свои помыслы скитаться, – советует «Чжуан-цзы». – Это высший путь»⁴.

Сам текст «Чжуан-цзы» – экскурсия в неожиданное, непредсказуемое и неведомое, пиньята парадокса, пародии, притчи и остроумия, только и ждущая момента, чтобы с детской радостью выставить напоказ свое содержимое. Одна история в ней причудливым образом сменяет другую, ничуть не заботясь о последовательности, упорядоченности, развитии сюжета. Все они словно усмехаются: не знаешь, куда идти, – значит, тебе сгодится и сам Дао (путь).

Все это может показаться немыслимым, неуместным, глупым. Разве бывают целенаправленно бесцельные скитания? Разве лучник может поразить мишень, не целясь? Однако мы знаем: если в бейсболе целиться слишком тщательно, питчер может и не попасть в страйк-зону. Любой тренер Малой лиги скажет, что питчер должен делать бросок, не целясь. Его задача – дать себе волю.

Дао всего

Даосизм – наименее известная на Западе азиатская религия, но в некоторых отношениях она же является самой распространенной. Даосизм популярен не только у него на родине, в Китае, где он наравне с конфуцианством и буддизмом занимает положение одного из трех великих учений, но и повсюду в Восточной и Юго-Восточной Азии – на Тайване, в Гонконге, Корее, Японии, Сингапуре и Вьетнаме. Благодаря иммиграции и массовой культуре он распространился в Австралии, Европе, США. В эпоху глобального потепления и загрязнения окружающей среды жителей стран Запада особенно привлекают характерное для даосизма бережное отношение к природе, его призывы жить в гармонии с ней. Любовь даосистов к природе, к горам, находит отражение в китайской пейзажной живописи, мотивы простоты, перемен и нонконформизма эхом звучат в китайской поэзии. Даосизм наложил глубокий отпечаток на акупунктуру, китайскую медицину, тайцзицюань.

Классический текст «Дао дэ цзин», также называемый «Лао-цзы» по имени его чтимого автора, – книга, переводов которой существует почти так же много, как переводов Библии. «Дао дэ цзин» занимает второе место среди наиболее влиятельных книг в китайской истории, уступая только «Лунь юй» Конфуция. Поскольку этот текст довольно сложен, трудно понять, чем объясняется его популярность, но ввиду его краткости и в то же время двусмысленности каждый может, как пишет Мэйр, «не только найти в нем то, что хочет, но и сделать это достаточно быстро»⁵.

Даосизму в большей степени, чем любой другой мировой религии, принесло пользу недавнее возрождение классического образования – в равной степени китайцами, европейцами и американцами. Однако даосские Бессмертные прибыли на Запад на крыльях скорее массовой и популярной, нежели, академической культуры. «Библия буддиста» (1932), которую кумир битников Джек Керуак – Люй Дунбинь Америки 1950-х годов (Люй тоже питал слабость к женщинам и спиртному) – сунул в задний карман, отправляясь «в дорогу», содержала не только буддийские, но и даосские тексты. Друзья Керуака, битники, а вслед за ними и хиппи находились под влиянием не только Четырех Благородных Истин буддизма, но и даосской верности природе, простоте, непосредственности и свободе. Следовательно, спутники Керуака были не только, по его же выражению, «бродягами Дхармы», но и даосскими скитальцами, различными способами воспроизводившими экстаз древнекитайских шаманов, которые путешествовали в другие миры и возвращались с мудростью духов и богов (и рассказами о них).

Познакомиться с даосизмом в собственной гостиной или в кино еще проще, чем в местном книжном магазине. В мультипликационном телесериале «Симпсоны» Лиза помогает своему брату Барту выиграть турнир по мини-гольфу, подбадривая его сборной солянкой из мудростей и афоризмов даосизма и дзэн-буддизма. Та же комбинация представлена в телесериале «Кунг-фу» (1972–1975) и в таких популярных фильмах, как «Парень-каратист» (1984), «Черепашки ниндзя» (1990), «Крадущийся тигр, затаившийся дракон» (2000). Даосизм наполняет содержанием фэн-шуй (буквально «ветер и вода») и «биодуховные» дыхательные упражнения цигун⁶. Фэн-шуй, который первоначально предназначался для выбора места захоронений в соответствии с теневой (инь) и солнечной (ян) сторонами кладбищенских холмов, теперь применяется в архитектуре и дизайне интерьеров как в Восточной Азии, так и на Западе. Самая известная из даосских практик цигун, фалуньгун, в 1999 году попала в Китае под запрет.

Важнейшие средства распространения даосизма во всем мире – тысячи школ боевых искусств, рассеянные по Азии и почти всем большим и малым городам Европы и США. К примеру, занимаясь тайцзицюань, дети, взрослые и старики узнают о таких ключевых понятиях даосизма, как ци (чи) и взаимодополняемость женского начала инь и мужского ян. И, что еще важнее, становятся их воплощением.

Влюбленность Запада в даосизм особенно заметна в названиях сотен книг, в том числе множества бестселлеров, которые начинаются с магического слова «дао (чего-либо)» и относятся почти ко всем аспектам жизни человека. Есть «дао-книги» о приготовлении пищи, питании, мытье посуды, преподавании, наставничестве, свиданиях, мечтах, компьютерах, литературе, купании, существовании, умирании и релаксации.

Фэн-шуй, который первоначально предназначался для выбора места захоронений в соответствии с теневой (инь) и солнечной (ян) сторонами кладбищенских холмов, теперь применяется в архитектуре и дизайне интерьеров

В отделе книг о спорте можно увидеть такие названия, как «Дао серфинга», «Дао гольфа», «Дао баскетбола», «Дао бейсбола», «Дао покера» и «Дао шахмат». Для ученых предназначены «дао-книги» по антропологии, психологии, политологии, статистике, а также хит Фритьофа Капра «Дао физики». Для духовных или религиозных читателей (или и тех, и других) – «Дао ислама», «Дао дзэн-буддизма», «Дао Иисуса», «Дао Христа» и даже книга о еврейском мистике Мартине Бубере под названием «Я и дао». Таким вечным темам, как секс, деньги, любовь и бизнес, посвящено множество «дао-книг». Элвис, Эмерсон, Мухаммед Али, Уоррен Баффет, Брюс Ли, Уилли Нелсон – о каждом из них написаны «дао-книги». А для тех, кто любит животных, есть «Дао гав-гав», «Дао мяу» и даже «Дао му-у».

Среди всех «дао-книг» наиболее сильный шок (и отвращение) вызывает название «Дао какашки» (The Tao of Poop), хотя ее подзаголовок отчасти утешает – «Как сохранить душевное здоровье (и саму душу), пока воспитываешь ребенка». Самая известная из «дао-книг» – «Дао Винни-Пуха» Бенджамина Хоффа (1982), в которой даосские истины излагаются Винни-Пухом и его друзьями. Представляя «три великих учения» Китая, Хофф рассказывает читателям о свитке, на котором изображены Конфуций, Будда и Лао-цзы, пробующие уксус. У Конфуция лицо кислое, на лице Будды горечь, а Лао-цзы улыбается, потому что жизнь для него так же сладка, как обожаемый Винни-Пухом мед⁷. Конечно, во многом это глупость. В фильме «Дао Стива» (Tao of Steve) звучит безнравственная реплика: «Я ищу не просветления, а подружку». Но такая глупость уместна, потому что даосские мудрецы, по всей видимости, смеются чаще и охотнее, чем, скажем, Иисус или Павел.

Даосские мудрецы смеются часто и охотно

Одна из причин, по которым даосизм так популярен на Западе – жители западных стран слишком мало о нем знают. Невежество дает нам возможность представить даосизм в любом виде, и поскольку в Европе и США явных даосистов немного, подправить свой имидж они не в состоянии. Справедливости ради следует отметить, что даосисты никогда и не пытались систематизировать свое учение. Они не только не преследовали еретиков, но даже не выявляли их. Даосский свод священных писаний можно назвать энциклопедическим (его составляют более тысячи томов) и противоречивым. Но даосисты никогда не пытались превратить свои изменчивые учения в догму – уместный подход для традиции, охотно принимающей перемены и созидание. Опять-таки подобно индуистам, даосисты не открещивались от новых веяний, а впитывали их. Эта традиция – непостижимое, перемешанное собрание философских наблюдений, нравственных рекомендаций, физических упражнений, медицинских теорий, рассказов о сверхъестественном, погребальных обрядов, методов продления жизни, поэтому в меньшей мере, чем любая другая религия, поддается определениям. Да, даосизм – традиция книг, как священных, так и шутливых. Но вместе с тем это традиция священных гор, паломничеств, праздников, вина, благовоний, гимнов, сексуальных практик, альтернативной медицины, боевых искусств, витиеватых речей и Бессмертных, которые «скитаются в тумане» и «танцуют в бесконечности»⁸.

Численность этих скитальцев и танцоров – такое же неуловимое понятие, как сам даосизм. Поскольку даосизм относится к «трем учениям» Китая, большинство китайцев считают себя вправе совершать действия, характерные для даосистов, буддистов и конфуцианцев, не причисляя себя исключительно к одной из этих традиций. Те, кто в целом относит себя к даосизму, обычно называют «даосами» только жрецов и мудрецов. Более того, приверженцы даосизма обычно не собираются общинами, численность которых можно подсчитать. Следовательно, вести подсчеты в этом случае так же невозможно, как давать определения. (База данных по мировым религиям, в которой ведутся таблицы с численностью приверженцев других религий, к этой задаче даже не пробует подступиться). На Тайване, где с 60-х годов ХХ века наблюдается даосский ренессанс, насчитывается около десяти тысяч даосских храмов и почти шесть миллионов даосистов⁹. О численности даосистов в Китае, где даосизм вновь воспрял духом, можно лишь догадываться, так как в официальной правительственной статистике учтены только священнослужители. Хотя даосизм часто ассоциируется с отшельниками и бунтарями, обычаи этой традиции издавна привлекали представителей разных социальных слоев, в том числе правительственных чиновников, поэтому под влиянием учений даосизма в той или иной мере находится большинство китайцев. Однако позиции даосизма в сельской местности на юге Китая прочнее, чем на урбанистическом севере. Правдоподобно выглядит такая цифра, как 50 миллионов человек на одной только материковой части Китая, хотя она легко может превысить 100 миллионов человек, если учесть всех тех, кто совершает восхождение на даосские горы, покровительствует даосским храмам или ставит у себя дома благовонные курения перед изображениями даосских Бессмертных¹⁰.

Тем не менее следует отметить, что современное влияние даосизма объясняется не столько численностью его приверженцев, сколько силой воздействия и распространенностью его идей. Влияние даосизма можно встретить за его пределами – в неоконфуцианстве и дзэн-буддизме, однако даосизм не наложил на цивилизацию Восточной Азии такой же заметный отпечаток, как конфуцианство и буддизм. Сила даосизма почти неизменно контркультурна, его влияние по сей день продолжает проявляться в живописи и литературе, а не в политике и экономике. По этой причине даосизм значительно отстает от конфуцианства и буддизма по степени воздействия на современность.

Взращивание жизни

Изменчивое всегда привлекало даосистов больше, чем постоянное, поэтому даосисты оспаривают почти все, в том числе и цель их традиции. Некоторые из них считают смерть естественным явлением, другие бросают ей вызов, стремясь к бессмертию. Тем не менее большинство даосистов согласны с тем, что нет ничего ценнее жизни, следовательно, высочайшей из практик называют искусство ее взращивания. Беда в том, что мы упускаем жизнь – либо не ведем ее во всей полноте, либо живем недолго. Мы изнуряем себя, продаем в рабство шаблонным, общепринятым мыслям и поступкам. Решение, предложенное даосистами, – жить полной жизнью, радоваться здоровью, физической крепости и долголетию. Здесь чувствуются отголоски ориентации израильской религии на земную жизнь и привычный мир, где Авраам и Моисей не стремятся на небеса, а живут долго, умирают своей смертью, и родные хоронят их.

С точки зрения некоторых даосистов, у благоденствия есть цель и повыше – физическое бессмертие. Даосисты стремятся стать бессмертными, которые питаются ветром, пьют росу, разъезжают верхом на тучах и драконах, в том числе достигая края света и оказываясь за его пределами. Но даже эти даосисты не рассчитывают на загробную жизнь и не боятся ее. Если древнегреческие философы считали бессмертной душу, покидающую тело после смерти, то даосисты утверждают, что доступное нам бессмертие можно обрести на земле, пребывая в физическом теле.

Философ Грейс Янтцен утверждает, что великая тайна, лежащая в основе мировых религий, – не смерть, а рождение¹¹. Это утверждение справедливо для даосизма, который представляет собой скорее взращивание жизни, чем победу над смертью. С точки зрения даосистов, процветание встроено в природу вещей. Люди созданы для того, чтобы процветать, – точно так же, как деревья созданы для того, чтобы расти. Но процветание возможно лишь в том случае, если мы живем в гармонии с естественными ритмами Дао. Увы, почти все мы подчиняемся диктату социальных условностей, нравственных правил, официального образования, ритуальных предписаний. Цивилизация здесь выступает в роли вампира. Своими уловками она высасывает из нас жизнь, истощает запасы нашей ци (жизненной энергии), рано сводит нас в могилу. Мы действуем целенаправленно, подчиняясь воле, а не сердцу. Мы слишком много думаем и слишком мало постигаем чутьем. Мы всерьез относимся к дихотомиям, которые, в сущности, ничем не различаются, выбираем между тем, что нам нравится и не нравится, что правильно и неправильно, что красиво и что безобразно. И с каждым днем понемногу умираем.

Все это внимание к общепринятым взглядам и нравственным нормам убивает не только личности. Оно разрушает гармонию в обществе, возможную лишь в том случае, когда каждый действует естественным для него образом. Если конфуцианцы считают этикет и ритуалы спасением от недугов мира, для даосистов и то, и другое – причины стоящей перед человеком проблемы безжизненности. Все сущее создано Дао, чтобы меняться спонтанно, без предупреждения. Но социальный хлам – этикет, ритуалы, язык, мышление, – формирует нас, сковывает, вымораживает. Мы возводим барьеры в своей личной и общественной жизни, эти барьеры делят космос, некогда бывший единым, на все более и более мелкие частицы, отделяют нас друг от друга, препятствуют «свободному движению Дао». Такое дробление побуждает людей воспринимать себя как обособленные атомы, отделенные друг от друга, как и от Дао. И мы становимся чужеземцами на своей земле, исступленными творцами цивилизации, так называемый прогресс которой отрезает нас от изначальной гармонии «девственно-чистого Дао»¹².

Другими словами, конфуцианское стремление активно культивировать такие добродетели, как жэнь (человечность) и ли (приличия), не просто бесполезно – оно вредно и для благоденствия отдельно взятой личности, и для гармонии в обществе. То, что конфуцианцы считают самосовершенствованием, на самом деле саморазрушение. Неудивительно, что многих учеников Конфуция ждала ранняя гибель: «Однако Янь Юань рано умер, Цзы-лу засолили в Вэй, Цзы-ся потерял зрение, Жань Боню заболел проказой». Все они положили свою природу и жизнь на алтарь ложного бога общественных условностей¹³.

В таких непростых условиях существует мудрец. Если чопорный цзюньцзы («благородный муж») служит примером для конфуцианцев, то непосредственный мудрец, которого также называют «истинным человеком» (чжэньжень) – образец в даосской традиции. Нестесненный социальными кандалами мудрец действует искренне и спонтанно, ничего не ждет и не ставит перед собой цели. Его готовность полагаться не на книжную ученость, а на интуитивную мудрость выставляет его глупцом перед сторонними наблюдателями. Однако он, открыто пренебрегая социальными нормами, способен пробиться сквозь высасывающие жизненную силу препятствия, нарастающие вокруг уловок, и дать возможность дарующему жизнь Дао перемещаться, куда ему вздумается. Только такое Дао способно вернуть нас к жизни. И мудрец олицетворяет его, сочетая в своем теле энергию ребенка и действенность матери.

Из всех крупных мировых религий даосизм, вероятно, испытывает наибольшую неприязнь к доктрине

Методы, которые даосисты применяют для достижения этой цели, взращивания жизни, предназначены не только для того, чтобы сохранить здоровье и обрести долголетие: с их помощью можно жить насыщенной, подлинной жизнью. Как правило, эти методы направлены на сохранение и стимуляцию нашей ци, гармонию наших инь и ян, а также возвращение к созидательному Дао. К таким методам относятся «сидение и забвение», «умственное воздержание», «свободное и легкое странствование». К ним также причисляют режимы питания, управление дыханием, упражнения на визуализацию, обряды очищения, сексуальные практики, техники медитации, различные физические упражнения, для которых за образец приняты движения животных-долгожителей («висят на деревьях медведи, вытягиваются птицы»)¹⁴. В области внешней алхимии древние даосы экспериментировали с киноварью, создавая эликсиры бессмертия – так, как стремился заполучить растение бессмертия главный герой древнего месопотамского эпоса Гильгамеш. В области внутренней алхимии, развившейся в XI веке н. э., лабораторией стало само человеческое тело, и потенциальные мудрецы стремились создать «зародыш бессмертия» в себе, манипулируя «тремя сокровищами» человеческого организма: ци (жизненной силой), цзин (энергией половых желез внутренней секреции) и шэнь (духом)¹⁵.

Все эти методы действуют, благоприятствуя союзу с дарующим жизнь Дао, поскольку жизненная сила, долголетие и даже бессмертие возможны лишь при условии жизни в гармонии с естественными ритмами сущего. Я могу быть отцом, сыном и профессором, но с даосской точки зрения ни одна из этих социальных ролей не отражает мою истинную сущность. Дело в том, что я принадлежу к природе, а не к обществу. Поэтому когда я говорю, что очередное собрание меня убивает или что некая вечеринка для меня – смерть, я выражаюсь не метафорически, а буквально. Ритуалы и этикет, которыми так дорожат конфуцианцы, лишают нас жизненной энергии и укорачивают нашу жизнь. А скитания по горам избавляют нас от смертельно опасных подробностей повседневной жизни в обществе, насыщают силой, необходимой в пути. Только «обретение Дао» позволяет нам достичь свободы и жизненной силы мудреца.

Как свидетельствует это стремление к насыщенной и долгой жизни, конек даосизма – эмпирический аспект. Вместо того, чтобы доискиваться истины по примеру древних греков, даосизм задается вопросом, куда идти: какой путь ведет к Пути (Дао)? В сущности, из всех крупных мировых религий даосизм, вероятно, испытывает наибольшую неприязнь к доктрине. Содержащаяся в нем мудрость вкраплена в притчи и парадоксы, зачастую она оказывается тайной. Суть ее интуитивных знаний в том, что существует естественный путь, называемый Дао, который в любой конкретный момент мы можем избрать или отвергнуть. Быть человеком – значит двигаться в танце вместе с этим Дао, подчиняться ритму его основополагающих ценностей – естественности, уравновешенности, спонтанности и свободы.

От исконности до инакомыслия

Влияние даосизма нарастало и ослабевало на всем протяжении истории Китая, однако почти всегда оно играло вторую скрипку для своего двойника, конфуцианства. Даосизм возник посреди конфуцианской цивилизации, даосский джаз с самого начала резко контрастировал с симфонией конфуцианства. Если конфуцианцы утверждают, что человек лишь в обществе становится в полной мере человеком, даоси-сты считают, что лишь естественность делает нас людьми. Поскольку «девственно-чистое Дао» содержится в нас, все, что от нас требуется, – быть собой¹⁶. Такой подход наверняка приятно взволнует тех из нас, кто в обществе чувствует себя запертым в клетку, а китайские правители слышали в нем отзвуки бунта и анархии. Поэтому чиновники, как правило, похвально отзывались о конфуцианских философах и прозаиках – в отличие от поэзии даосских отшельников.

Но большинство китайцев воспринимают эти две традиции как взаимодополняющие, а не противоречащие одна другой. С самого начала даосисты считали Конфуция своим (хотя кажется, что в даосских текстах ему отведена одна роль: сначала продемонстрировать свою недалекость, а потом признать правоту даосов и склониться перед ними). Между тем и конфуцианцы заимствовали немало даосских духовных дисциплин. Следовательно, на протяжении китайской истории конфуцианцы и даосисты не просто существовали, но и дополняли друг друга: конфуцианский коммунитаризм и даосский индивидуализм, конфуцианская педантичность и даосская изменчивость, жесткое ян конфуцианства и мягкое инь даосизма.

Во II веке до н. э. даосизм на краткое время проник в правящие круги, но его сферой чаще всего становились не правители, а подданные. Общественная поддержка даосизма усилилась в IV–V веках н. э., примерно в то же время даосисты приступили к составлению своего грандиозного собрания канонических текстов, 1200 трудов которого разделены на «три пещеры» (по образцу буддийской Трипитаки, или «трех корзин»). В сельской местности, где даосизм вобрал в себя местные праздники и популярные божества, даосисты ставили свою традицию превыше «трех учений», смело изображая Будду воплощением даосского мудреца Лао-цзы, а Конфуция – его смиренным, а иногда и недалеким учеником.

Расцвет даосизма пришелся на эпоху династии Тан (618–907), когда императорское семейство, которое объединяла с Лао-цзы фамилия, укрепило одновременно и его, и собственный статус. Объявив Лао-цзы «высшим досточтимым владыкой исконности», день его рождения сделали государственным праздником, а «Дао дэ цзин» включили в список книг, знание которых требовалось для сдачи государственного экзамена на звание чиновника¹⁷. Кроме того, даосским монастырям и храмам были пожалованы настолько внушительные суммы, что к середине VIII века в государстве насчитывалось 1687 даосских храмов и монастырей (в том числе 550 женских)¹⁸.

В XIII веке даосские книги подвергались сожжению. В XVII веке даосизм был осужден христианскими миссионерами, как «инакомыслие», а китайские власти стали считать его излишне ритуализированным и далеким от науки суеверием¹⁹. Во время восстания тайпинов (1851–1864) во главе с провидцем, называвшим себя братом Иисуса, даосских жрецов убивали, монастыри разрушали повсюду, где к власти приходили восставшие. В 1949 году, когда власть захватили коммунисты, даосизм запрещали как пережиток феодального прошлого. При Мао Цзэдуне посвящения в сан прекратились, праздники оказались под запретом, храмы и монастыри либо закрыли, либо преобразовали в предприятия или правительственные учреждения. При Дэн Сяопине, который пришел к власти в 1978 году, религиозные гонения прекратились, даосизм был признан одной из пяти официальных религий.

Сегодня в даосизме меньше профессиональных священнослужителей, чем в любом другом из официально признанных религиозных сообществ Китая (буддизме, протестантизме, католичестве и исламе), однако в настоящее время посвящения в сан возобновились²⁰. Благодаря обусловленному духовными причинами притоку денег из-за рубежа и поддержке правительства, рассчитанной на развитие туризма, более тысячи даосских храмов реставрировали и открыли вновь. Самые популярные даосские праздники посещают более ста тысяч приверженцев даосизма. Храмовый комплекс на горе Уданшань в провинции Хубэй и храм на горе Маошань в провинции Цзянсу ежегодно привлекают сотни тысяч паломников и туристов. На средства, которые эти посещения принесли храму на горе Маошань, в 1998 году там была воздвигнута самая большая в мире бронзовая статуя Лао-цзы.

В настоящее время даосизм представлен в Китае главным образом двумя школами: более ранней Школой Небесных Наставников, популярной на юге, и Школой Совершенной Истины, распространенной на севере. Западные специалисты, стремившиеся определить различия между этими сектами по примеру различий между протестантами и католиками, в конце концов запутались в противоречиях. Хотя лидеров Школы Небесных Наставников называют «даосскими папами [римскими]», целибата, подобно католикам, они не придерживаются. И хотя сторонники Школы Совершенной Истины, подобно протестантам, восставали против склонности Школы Небесных Наставников к магии и ритуалам, с католиками первую из них роднит акцент на монашестве и требование, чтобы их лидеры соблюдали целибат.

Лао-цзы и «Дао дэ цзин»

Даосисты ведут свою историю от Лао-цзы и приписываемого ему загадочного трактата «Дао дэ цзин». «Дао» означает «путь», «дэ» – «силу или добродетель», «цзин» – «классический труд». Следовательно, «Дао дэ цзин» – «Книга пути и его силы» или «Книга пути и его добродетели». Обычно этот текст датируют VI веке до н. э., в результате Лао-цзы оказывается современником Будды. Но поскольку новые открытия помогли установить, что Будда жил не так давно, как полагали ранее, теперь «Дао дэ цзин» чаще датируют III–IV веками до н. э., хотя многие из его ключевых концепций гораздо древнее. В отличие от иудейских и христианских писаний, изобилующих именами и датами, а также претендующих на историческую достоверность, «Дао дэ цзин» «не содержит дат и не упоминает имен собственных, ничем не указывая на свою связь с историей»²¹. Его территория – краткое изречение на все времена. Основополагающая концепция, Дао, превыше смены исторических эпох. Что касается самого Лао-цзы, есть вероятность, что его не существовало вообще, следовательно, «Дао дэ цзин» может оказаться плодом трудов множества авторов. В любом случае предания о том, как Лао-цзы соперничал с Конфуцием (и побеждал последнего) – скорее всего, вымысел. Тем не менее эти предания сохранились, так что в некотором смысле Лао-цзы не только жил когда-то, но и продолжает жить сейчас.

Само имя «Лао-цзы» означает «мудрый старец» или «старый младенец». Согласно преданию, Лао-цзы родился старым, как главный герой фильма «Загадочная история Бенджамина Баттона», которого играет Брэд Питт. В молодости Лао-цзы служил хранителем архива государства Чжоу. Но однажды, убежденный в том, что упадок цивилизации неизбежен, он бросил эту завидную работу. Сев верхом на буйвола, Лао-цзы последовал совету, позднее увековеченному американским журналистом Хорасом Грили – «ступай на запад, юноша». В данном случае под западом подразумевалась граница, отделяющая китайцев от «варваров». Прежде чем Лао-цзы ступил на неизведанную территорию, воин, охраняющий границу, зная о репутации Лао-цзы как мудреца, попросил что-нибудь написать ему на память. Ответом Лао-цзы стала книга, содержащая около пяти тысяч иероглифов, ныне известная под названием «Дао дэ цзин». Написав ее, Лао-цзы неторопливо двинулся в сторону западных гор, и с тех пор о нем больше никто не слышал. Возможно, он добрался до Индии, где приобрел известность как Будда. Или отправился в Персию, где под именем Мани способствовал распространению христианской ереси, манихейства. Или же он вознесся на небо. Так или иначе, его стали чтить как «господина Лао», воплощение самого Дао.

Восемьдесят одну короткую главу «Дао дэ цзин», также называемого по имени предполагаемого автора («Лао-цзы»), можно успеть прочитать, пока пьешь кофе, но эти строки тысячелетиями радовали и озадачивали читателей. Загадочный классический труд, в котором сочетаются поэзия и проза, разделен на две части: более мистическая вступительная посвящена Дао, имеющая больше отношения к политике завершающая – дэ. Конфуцианцы с давних времен толкуют «Дао дэ цзин» как философский текст, и западные китаисты обычно следуют их примеру, однако новое поколение толкователей также принимает во внимание духовные и религиозные элементы текста, в том числе уходящие корнями в древнекитайские традиции шаманизма и гадания.

Восемьдесят одну короткую главу «Дао дэ цзин» можно успеть прочитать, пока пьешь кофе, но эти строки тысячелетиями радовали и озадачивали читателей

обычно переводимый словом «путь» термин «дао» также означает «способ». Представители всех великих китайских школ ломали голову над этим ключевым словом, но даосисты, как свидетельствует их название, озадачились всей глубиной его значения, разными способами пытались узнать, к чему оно способно привести. И оно привело обратно к источнику, к той неявной силе, которая создает все сущее, поддерживает его, проникает в него, то есть к самому Дао. Трансцендентное и имманентное, обладающее совершенством и потенциалом, не имеющее ни начала, ни конца Дао относится к теологии в той же мере, как и к философии. Все исходит из него (первоначально) и возвращается к нему (в конце концов). Так что оно и представляет собой высшую реальность, и пронизывает все сущее, в том числе нашу кровь и кости. «Дао недалеко, – говорит даосский мудрец, – оно здесь, в моем теле»²². Согласно Лао-цзы (или тому, кто написал «Дао дэ цзин»), это обезличенное Дао недоступно обычному языку и разуму, поэтому его невозможно ни понять полностью, ни исчерпывающе описать. При попытках уловить его суть она ускользает между пальцами. Поэтому даосисты хоть и пользуются языком для описания Дао, но обычно делают это шутливо и смиренно. Дао – путь необузданной природы, путь подлинной человеческой жизни и гармоничный союз этих двух элементов. Вместе с тем это и гармония в обществе, так высоко ценимая конфуцианцами: когда каждый действует истинным образом и не прибегает к уловкам, естественным результатом становится общественный порядок.

Обращение вспять и возвращение

Чаще всего в «Дао дэ цзин» встречается глагол «возвращаться», именно он придает тексту импульс. Лао-цзы настойчиво советует нам вернуться к изначальному единству самого Дао. «Спокойствие – это возвращение», – гласит «Дао дэ цзин», следовательно, «вернитесь к состоянию младенчества», «к состоянию обычного камня»²³. Одним из главных мотивов итальянского Ренессанса было возвращение ad fontes – к истокам. В «Дао дэ цзин» имеется в виду движение назад к природе, к бесконечно плодородным водам, из которых некогда появилось все, что в ней существует. «Движение Дао, – пишет Лао-цзы, – это возвращение»²⁴. А плоды этого пути домой – возрождение и обновление.

Возвращение необходимо лишь потому, что люди забыли природные ритмы, расстались с ними ради искусственных синкоп цивилизации. При рождении люди в полной мере владеют Дао. По известной метафоре из «Дао дэ цзин», мы – обычные, необработанные камни, сама простота. Однако конфуцианцы и другие представители цивилизации настаивают на том, что эти камни надо обтесать, превратив в полезных родителей и подданных, мужей и жен. Лао-цзы видит в каждом ударе по камню маленькую смерть, в каждом осколке – кражу присущей нам от природы жизненной силы, истощение, сокращение продолжительности нашей жизни. Но как могут подтвердить Генри Дэвид Торо и Гек Финн, обычай обтесывать камни также лишает нас уникальности. Разве можем мы быть собой, если общество постоянно стремится превратить нас в кого-то другого? Неужели потребность правительства в добросовестных гражданах и потребность семьи в заботливых детях превыше нашего личного желания благоденствовать на свой лад и на своих условиях?

Здесь Лао-цзы отвечает конфуцианцам, убежденным, что наибольшего расцвета человечество и общество достигают в том случае, когда они неразрывно взаимосвязаны. Но для Лао-цзы ритуалы и этикет «приличного общества» – ловушка. Путь назад, то самое возвращение, – поворот вспять процесса социализации. Путь к свободе лежит через природу, в гораздо большей мере, чем общество, олицетворяющую единство и гармонию Дао. Живущие в обществе люди, которые действуют методами принуждения, борются с тем, как устроена природа, пытаются плыть против течения. «Люди природы» принимают ее такой, какая она есть. И если их подхватывает течение, они плывут вместе с ним до тех пор, пока им не представится возможность спокойно выбраться на берег.

Как и полагается настоящему путешествию, Дао удивит вас. Мало того, порой кажется, будто удивлять – его единственная задача

С темой возвращения тесно связана тема поворота вспять. Как и полагается настоящему путешествию, Дао удивит вас. Мало того, порой кажется, будто удивлять – его единственная задача. В новозаветных притчах об Иисусе Царство Божие – в первую очередь кардинальная перемена, полное несоответствие нашим ожиданиям: богатые поставлены перед бедными, а последние – перед первыми. В «Дао дэ цзин» наши ожидания переворачивает с ног на голову Дао. От нас требуется сдаться, а не настаивать на своем, отпустить, а не цепляться. Требуется предпочитать долины, на которых безопаснее в бурю, женщин, живущих дольше мужчин, и младенцев, свобода и жизненная сила которых ничем не ограничены. Подобно Джеймсу Айджи, который в книге «Восславим известных» (Let Us Now Praise Famous Men, 1941) прославляет повседневную жизнь тех, кого принято считать «никем», даосизм выступает на стороне побежденных. В бесконечном танце пассивного инь и активного ян нам следует объединяться с мягким и податливым, слабым и кротким. Мы должны дождаться, когда что-либо придет к нам само, а не гнаться за тем, чего, как нам кажется, мы хотим, считая необходимым для нас. И все почему? Потому что уступчивость делает нас свободными, а свобода приносит благоденствие.

Следовательно, цель человеческой жизни – слияние с Дао, подражание его благоденствию ради благоденствия собственного. Лучшая метафора для Дао, которое невозможно описать, следовательно, можно лишь приблизиться к его описанию посредством метафоры (и то не без робости), – сама природа. Так что когда Лао-цзы хочет узнать, как действовать, он обращается к миру природы, которая не подвергалась ни социализации, ни окультуриванию. Он смотрит на младенца, который еще не научился притворяться. Он смотрит на воды, текущие с гор в долину, – воды, которые и не пытаются поступать противоположным образом.

И младенец, и вода олицетворяют у-вэй – еще одну ключевую концепцию «Дао дэ цзин». «У-вэй» буквально означает «бездействие», и в даосских текстах это слово может означать либо полное отсутствие действий, либо их сокращение до минимума. Но гораздо чаще под ним подразумеваются действия по примеру природы, то есть спонтанные, без усилий, исходящие из глубины существа, – совершение того или иного поступка, потому что в конкретный момент он кажется правильным, а не потому, что он предписан законом или божеством. Противоположность у-вэй – не просто действие, а действие с умыслом, с хитростью. Действовать в духе «невмешательства», как иногда переводят у-вэй, – значит, спокойно подчиниться тому, что есть, вместо того, чтобы сопротивляться во имя того, что должно быть.

Кто-то однажды объяснял мне, что такое у-вэй, пользуясь для сравнения выбором, который стоит перед серфером. Взлетая и опускаясь вместе с океанскими волнами, серфер видит перед собой три пути. Он может начать грести, направляясь к берегу (намеренное действие). Может просто плыть по воле волн (недействие). А может поймать волну (у-вэй). Мой коллега Дэвид Эккел считает лучшей метафорой у-вэй воду, которая без усилий стекает со склона холма. Падающая вода – образец даосской добродетели «цзыжань», буквально «сам по себе», но обычно относящуюся к спонтанным действиям или к готовности предоставить событиям возможность идти своим чередом. «Дао дэ цзин» называет воду примером парадоксальной силы слабости. Лао-цзы увещевает нас быть гибкими и податливыми, как вода, которая точит камень, не обрушиваясь на него с размаху, а обтекая его. «В мире нет ничего более мягкого и слабого, чем вода, – пишет Лао-цзы, – но в схватке с жестким и сильным ее не может превзойти ничто»²⁵.

Принцип становления

Если судить по приведенным выше цитатам, может создаться впечатление, будто бы «Дао дэ цзин» выступает за превосходство пассивного инь над активным ян. «Знай мужчин, – пишет Лао-цзы, – но держись ближе к женщинам»²⁶. Однако цель всех этих рассуждений о долине и пустоте, простоте и спокойствии, – гармония. По мнению даосистов, инь и ян – противоположные, но взаимодополняющие (и взаимопроникающие) начала, содержащие частицы друг друга и вечно проникающие одно в другое. Поэтому даосисты стремятся к гармоничному единству этих двух начал. Но во время написания «Дао дэ цзин» энергия ян конфуцианства вышла из-под контроля. Уравновесить ее мог только приток инь.

Обращаясь к зороастризму, западные монотеистические религии говорят о космической битве двух противоположных начал и молятся о полной победе света над тьмой. К этому источнику припадают даже авторы голливудских фильмов. Но в «Дао дэ цзин» Дао не является ни хорошим, ни плохим. Конфуцианцы могут сколько угодно искать различия между красотой и безобразием, высшим и низшим, сильным и слабым, а Лао-цзы считает подобные суждения и ложными, и опасными. «Дао дэ цзин» изобилует упоминаниями о всевозможных парах, которые почти все мы считаем противоположностями. И в каждом случае оказывается, что противоположности на самом деле взаимно дополняют и даже перетекают друг в друга. Поэтому любые попытки принять ту или другую сторону тщетны и только вызывают раздражение. Зато надежду дарит гармония наряду с пониманием, что на самом деле все меняется: день сменяется ночью, лето – зимой, и наоборот.

«Дао дэ цзин» начинается двумя загадочными строками, которые тысячелетиями дразнили, злили и радовали переводчиков. Обычно их переводят следующим образом: «Дао, которое может быть высказано, не есть вечное Дао. Имя, которое может быть названо, не есть вечное имя». Такая передача смысла указывает на мистическое прочтение: Дао

Цель всех рассуждений о долине и пустоте, простоте и спокойствии, – гармония

является неизреченным и неописуемым, как Аллах для суфиев и Бог для каббалистов. Однако мой коллега Томас Майкл предлагает другую интерпретацию. В этих строках говорится о переменах и созидании, утверждает он. Вместо того, чтобы служить мистическим утверждением, это наблюдение относится к переменам и оправдывает созидание. Ключ к смыслу каждой фразы – не в субъекте, а в объекте, то есть ключевые слова здесь – «нет» и «вечное», или, в переводе Майкла, «постоянное»: «Дао может вести, но не существует постоянных Дао. Имена могут называть, но не существует постоянных имен»²⁷.

Вторая строка чуть проще поддается разбору. Именем «профессор» можно назвать меня в одном контексте (например, когда я веду занятия), однако оно не подойдет в других контекстах (например, когда я «тренер» футбольной команды, в которой играет моя дочь, или «сын» за столом в доме моих родителей в День благодарения). Первая строчка каверзнее, но и ее можно объяснить. Существует множество Дао – в смысле, «способов» делать что-либо. Следование им может привести нас туда, куда мы хотим прийти. Но эти Дао не остаются постоянными, так как постоянно меняются обстоятельства, в которых эти Дао применяют. Возьмем пример с баскетболом, приведенный Майклом: дао игры в баскетбол существовало в те времена, когда Джеймс Нейсмит изобрел эту игру, и в 90-х годах XIX века это дао могло привести к победе.

«Дао дэ цзин» начинается двумя загадочными строками, которые тысячелетиями дразнили, злили и радовали переводчиков. Обычно их переводят следующим образом: «Дао, которое может быть высказано, не есть вечное Дао. Имя, которое может быть названо, не есть вечное имя»

Однако оно не годилось для Майкла Джордана и Ларри Берда из НБА 90-х годов ХХ века. Почему? Потому что обстоятельства меняются. Потому что игроки стали выше ростом, быстрее и, помимо всего прочего, предпочитают забрасывать мяч в прыжке и сверху, с положения над корзиной.

Религиозные институты обычно лишь усугубляют стремление уцепиться за то, что остается неизменным. В отличие от них,

«Дао дэ цзин» призывает нас радоваться метаморфозам. Даосская традиция содержит предание о сотворении, которое переиначивает американский девиз «E Pluribus Unum»

(«Из многих – единое»), утверждая, что «из единого – многое». В начале было Дао – неизменное, бесформенное и неделимое, но вместе с тем порождающее, преображающее и плодовитое – мать всего, чему предстояло появиться. Из этого изначального единства возникает ци, жизненная сила, присутствующая в любой материи, в том числе и в человеке. Затем эта жизненная сила порождает инь-ян, а они, в свою очередь, – три мира: небеса, мир людей и землю; пять стихий – воду, металл, огонь, дерево и землю, а также десятки тысяч вещей, то есть все прочее. Все, в том числе и люди, сделано из ци с разными пропорциями инь и ян. Бесконечное взаимодействие ци инь и ци ян вечно порождает новое и преображает старое. В итоге эта космология одного, двух и десяти тысяч отвечает не только на вопрос «как появилось все, что существует в мире?», но и «как меняется все сущее?»

Немецкий богослов Пауль Тиллих дал известное определение Бога как «принципа бытия»²⁸. Это определение относится и к безличному Дао, но в первую очередь Дао – «принцип становления», естественный процесс, фундамент генеративности и перемен. Эта творческая трансформация происходит на виду в мире природы, где ежедневно свет сменяется тьмой, ежегодно чередуются весна, лето, осень и зима и в каждой жизни присутствуют и рождение, и смерть. То же самое относится к богатству и бедности, порядку и хаосу, войне и миру. Природа вещей не статична, а изменчива. И Дао – принцип этого становления.

«Мягкая сила»

«Дао дэ цзин» – не просто мистический, метафизический и мифологический текст, но и справочник по жизни, в том числе политической. Так что вторая половина этого классического труда посвящена «дэ», то есть силе или добродетели. Здесь отличие Лао-цзы от его конфуцианских друзей становится очевидным. Конфуций утверждал, что проблема хаоса в обществе будет решена методами общественной гармонии, только когда правители, равно как и подданные, приобретут классическое образование и будут взращивать в себе такие добродетели, как жэнь (благоволение). Лао-цзы дает прямо противоположный совет. Он велит правителям «отказаться от знаний» и «прекратить благоволение», добавляя, что «это будет в сто раз лучше для людей»²⁹. В англиканском молитвеннике говорится о признании как в совершенных грехах, так и в тех, которые не были совершены. По мнению Лао-цзы, то, что так и не было совершено, представляет гораздо меньшую опасность.

Считается, что книга «Дао дэ цзин» была написана Лао-цзы перед тем, как он удалился в горы, в ней жизнь отшельника на лоне природы названа более предпочтительной, чем поддельная жизнь чиновника, которую он вел ранее. Лао-цзы говорит, что человек не должен жить под гнетом правителя, отца или мужа, человек должен быть свободным. В отличие от английского философа XVII века Томаса Гоббса, известного утверждением, что в натуральном состоянии жизнь человека была бы «омерзительна, жестока и коротка», Лао-цзы убежден, что в обществе, где все действуют естественным и непосредственным образом, жизнь человека приятна, гуманна и продолжительна. Но Лао-цзы не анархист. «Мягкая сила» для него предпочтительнее отсутствия силы. Ему представляются небольшие и не конкурирующие друг с другом сообщества, существующие в гармонии потому, что их правительства, в соответствии с у-вэй, стараются совершать как можно меньше действий и предоставляют остальное природе. Известный судья Верховного суда США Луис Брэндайс ссылался на Лао-цзы, когда говорил о высшем судебном органе Америки и утверждал, что «самое важное из наших действий – когда мы не действуем»³⁰.

«Чжуан-цзы» и его автор

Следующий классический даосский труд, авторитетностью уступающий только «Дао дэ цзин», – «Чжуан-цзы», названный по имени Чжуан-цзы (369–286 годы до н. э.), последователя Лао-цзы и современника конфуцианского мыслителя Мэн-цзы. О Чжуан-цзы мы знаем больше, чем о Лао-цзы, но все равно немного. Биографический очерк I или II века до н. э. изображает его автором антиконфуцианских аллегорий, рассмеявшимся в лицо главному министру, предложившему ему должность управляющего. «Да я лучше буду плескаться в какой-нибудь зловонной сточной канаве, – говорит Чжуан-цзы, – чем вести жизнь раба у правителя царства»³¹.

Признанный шедевром мировой литературы трактат «Чжуан-цзы», появившийся, вероятно, в IV–II веках до н. э., состоит из семи «внутренних глав», скорее всего, написанных самим Чжуан-цзы, пятнадцати «внешних глав» и одиннадцати «прочих глав», авторами которых могли являться последователи Чжуан-цзы. Эта книга оказала заметное влияние не только на даосизм, но и на чань-буддизм, известный в Японии под названием дзэн-буддизма. Как и дзэн-буддизм, «Чжуан-цзы» с помощью языка подвергает язык сомнению. С дзэн-буддизмом эту книгу также роднит убежденность, что предметы, наиболее заслуживающие внимания, можно найти повсюду, куда ни глянь. В известном коане сказано: «Что есть Будда?» – «Сухое дерьмо». «Чжуан-цзы» извещает нас, что Дао можно обнаружить даже в экскрементах.

Как видно из последнего замечания, «Чжуан-цзы» – озорной текст. Его предполагаемого автора называли «мистиком, сатириком, нигилистом, гедонистом, романтиком», а также «глубоко мыслящим и блистательным паяцем, сокрушающим нашу тягостную усерьезненность»³². Приписываемые ему слова можно истолковать как угодно, зачастую одновременно. Задолго до того, как американский поэт Уолт Уитмен писал: «По-твоему, я противоречу себе? Ну что же, значит, я противоречу себе», Чжуан-цзы утверждал (наверняка с хитрой усмешкой), что споры – это тупик. Пока его современники, конфуцианцы, моисты и легисты обращались к логике и риторике, развивая аргументы, Чжуан-цзы рассказывал притчи. В обществе, которое ценило пользу, «Чжуан-цзы» отстаивал бесполезность, пел хвалу дереву, настолько изогнутому и неухоженному, что оно годится разве что давать тень, в которой можно вздремнуть среди дня. Чжуан-цзы не хотел, чтобы Дао приносило пользу в политике или даже в философии. Он хотел, чтобы оно ни на что не годилось. То же самое относится к каждому из нас. Вместо того, чтобы становиться полезными, он советовал стать бесполезными. И тогда все оставят вас в покое.

«Чжуан-цзы» извещает нас, что Дао можно обнаружить даже в экскрементах

В «Чжуан-цзы» входят главы с такими названиями «Перепонки между пальцами ног», среди множества ее персонажей можно встретить таких диковинных, как «учитель робкий болтун», «горбатый бормотун», «распорядитель жертвоприношений», «дядюшка ничтожество», «благородный ворчун», «безумный заика», словно выскочивших откуда-нибудь из рассказа Фланнери О'Коннор³³. Если «Дао дэ цзин» – философский труд, то «Чжуан-цзы» – литературное произведение, вдобавок комедийное. В нем басни и вымысел поставлены на службу сатире, книга занимает место в ряду самых смешных и самых непочтительных религиозных писаний. По мнению «Чжуан-цзы», один из способов справиться со смертью и упадком, – идти вперед, играя и смеясь. Если бы во времена Конфуция существовали ножи и вилки, его чопорные последователи ели бы лапшу чинно, пользуясь приборами. Но не Чжуан-цзы: он бы всасывал ее.

Поднимая многие ключевые темы «Дао дэ цзин», «Чжуан-цзы» делает акцент на изменчивости и на том, насколько тщетны попытки сопротивляться ей. «Чжу-ан-цзы» радуется простоте, спонтанности, гибкости и свободе, отмечая, что правила и принципы стоят на пути к личному счастью и гармонии в обществе. («Избавься от праведности, – читаем мы в «Чжуан-цзы», – и станешь праведным от природы»³⁴). Однако Чжуан-цзы в меньшей степени, чем Лао-цзы, заинтересован в распространении политических советов. Если Лао-цзы хотя бы отчасти затрагивал конфуцианскую проблему хаоса в обществе, Чжуан-цзы рассматривает трудности, с которыми сталкивается человек, почти исключительно сквозь призму индивидуальности. Проблему представляет безжизненность, порожденная принятыми в обществе обычаями, которые так ценят конфуцианцы. Решение – полноценная жизнь, то есть здоровье, долголетие, и, возможно, даже телесное бессмертие. Но ничто из перечисленного невозможно без свободы от высасывающих жизненные соки социальных условностей.

«Чжуан-цзы» также отличается от «Дао дэ цзин» тем, что предпочитает притчи изречениям. Одна из самых едких притч рассказывает о том, как редкая морская птица была обнаружена вдали от океана, в городе Лу. Местный правитель встретил ее как почетного гостя из дальних стран. Приготовили пышный пир, заиграла музыка, начали разливать вино. Но птица, ошеломленная всей этой суматохой, через три дня умерла³⁵.

Автор книги «Уход из церкви» (Leaving Church, 2006) Барбара Браун Тейлор пишет о том, как оставила службу епископального священника, – службу, которая ее убивала. Рассказывая об этом, она побуждает читателей задаваться вопросом, что в их жизни губит их, а что вселяет жизненную силу. Тот же вызов бросает людям и даосизм. В одной из самых известных притч «Чжуан-цзы» правитель посылает своих чиновников убедить Чжуан-цзы занять видный государственный пост. Но Чжуан-цзы, который как раз ловит рыбу, не удостаивает посланников даже взглядом. Не выпуская из рук удочку, он рассказывает о высохших костях древней черепахи, которые некий правитель хранит в храме и демонстрирует во время особых обрядов. «Что лучше для черепахи: быть мертвой, чтобы почитали и хранили ее панцирь, или быть живой и волочить хвост по земле?» – спросил Чжуан-цзы. «Лучше быть живой и волочить хвост по земле», – ответили знатные мужи. «Вот и я хочу волочить хвост по земле, – заключил Чжуан-цзы. – Уходите!»³⁶

В «Чжуан-цзы» говорится о разнообразных способах уйти от проблемы безжизненности к решению – благоденствию. Все они предназначены для того, чтобы вместо смерти в обществе направить нас к жизни среди природы. К примеру, Чжуан-цзы предлагает «сидеть и все забывать» как метод избавиться от мыслей о так называемой учености.

В отрывке, который ставит с ног на голову и конфуцианскую иерархию, согласно которой учитель стоит выше ученика, и конфуцианскую веру в образование, Конфуций беседует со своим любимым учеником Янь Хуэем. Тот с гордостью сообщает, что уже забыл все важнейшие конфуцианские добродетели. «Я сижу и забываю о себе самом, – говорит Янь Хуэй. – Тело уходит, органы чувств отступают. Покинув тело и знания, [я] уподобляюсь всеохватывающему»³⁷. Притча заканчивается тем, что Конфуций не упрекает Янь Хуэя и просит взять его, Конфуция, в ученики. Так что образование, столь ценимое конфуцианцами, помогает продвинуться по китайской бюрократической лестнице, но не способствует жизни и не делает нас людьми. Это под силу лишь спонтанности и неожиданности Дао.

В отрывках, которые привлекают внимание западных специалистов по философии языка, «Чжуан-цзы» также высказывается по поводу конфуцианской (и нашей) склонности делить мир на удобные дуализмы. «За пределами идей истинного и ложного есть поле. Там мы и встретимся», – пишет суфийский мистик Руми³⁸. Если не считать упоминания о встрече, это классический Чжуан-цзы. С его точки зрения дихотомия верного и неверного, жизни и смерти, большого и малого действует лишь внутри очерченных нами условностей мысли и языка. С точки зрения Дао, откуда открывается более широкий обзор, так называемые противоположности логически зависят одна от другой и вечно сливаются друг с другом. Держаться за только одну из сторон этих дуализмов – значит провоцировать безжизненность. Зачем зацикливаться на успехе, если, как некогда выразился Боб Дилан, «нет такого успеха, как неудача», и «неудача – вообще не успех»?³⁹

Порой можно услышать, будто бы даосисты верят, что человек рождается добрым. Да, даосисты действительно считают, что младенцы в избытке наделены такими добродетелями, как естественность и простота, вдобавок обладают дополнительным достоинством – балансом инь и ян. Но с даосской точки зрения человек не является по своей природе ни добрым, как утверждал Мэн-цзы, ни злым, как настаивали многие его противники. Как позднее высказался немецкий философ Фридрих Ницше, человеческая природа «за гранью добра и зла».

Как и в «Дао дэ цзин», примером для людей в «Чжуан-цзы» служит мудрец, названный в последней «настоящим человеком». Кроме того, в «Чжуан-цзы» мельком показан заманчивый образ, который станет центральным в более позднем даосизме, – образ бессмертного, который

равнодушен к политике, безразличен к славе, не заинтересован в прибылях или убытках и не боится смерти.

Популярный даосизм и супергерои-бессмертные

Приблизительно в то же время, когда возникло христианство, равви-нистический иудаизм, индуизм преданности и буддизм махаяна, что произошло на заре I тысячелетия, даосизм начал приобретать характерные признаки других организованных религий. Подстегиваемый буддистами, которые по прибытии в Китай в I веке н. э. сплотились вокруг монастырей и храмов, даосизм постепенно становился институциональным. Даосисты писали тысячи текстов и собирали их в обширный канон. Они превращали своих кумиров в богов, разработали полный спектр празднеств, ритуалов, практик самосовершенствования. Они включили в свою традицию буддийские понятия кармы и перерождения, конфуцианскую заповедь почитания родителей, заимствовали элементы таких древнекитайских религий, как шаманизм, – гадания, священные горы, паломничества, жертвоприношения. Они институционализировали свою традицию, основывали новые общины, строили новые храмы и монастыри и содержали прежние. У них появились огромный пантеон богов, населяющих эти здания, и официально получившие сан священники, присматривающие за ними. Некоторые даосские жрецы по примеру Лао-цзы сторонятся общества. Другие женятся, обзаводятся детьми, проводят ритуалы жизненных циклов среди суеты общественной и личной жизни.

Опираясь на древнюю веру в призраков и демонов, а также на такие традиции, как почитание предков и шаманизм, даосизм добавил к взращиванию жизни как своей цели ее логичное и амбициозное продолжение: физическое бессмертие. Если Лао-цзы и Чжуан-цзы культивировали в равной мере безразличное отношение и к жизни, и к смерти, теперь даосисты стремились обрести не только жизненную силу и долголетие, но и стать бессмертными при жизни, в теле из плоти. По мере распространения буддизма даосисты стали чтить Лао-цзы как основателя своей религии, провидца и даже божество, доказавшее, что и обычные люди могут жить вечно. Если буддисты стремились стать бодхисаттвами или буддами, то даосисты – бессмертными (или «трансцендентными»⁴⁰), согласно легенде, отличаясь от всех прочих людей удивительными способностями.

В соответствии с даосским пристрастием к уединению, эти образцы для подражания жили, как было принято считать, высоко в горах, в укромных пещерах или на далеких островах. Согласно голландскому китаисту Кристоферу Шипперу, китайское слово «бессмертный» (сянь) состоит из иероглифов «человек» и «гора», следовательно, Бессмертные – люди, променявшие затхлость общества на энергичные ритмы мира природы⁴¹. Будучи скитальцами, они воздерживаются от употребления пяти злаков, присутствующих в жизни оседлых земледельцев, на том основании, что эти злаки питают «трех червей», высасывающих жизнь из человеческого тела. Вместо этого Бессмертные придерживаются особой диеты, едят коренья, орехи, травы, другую пищу, которую можно собирать в горах, в том числе смолу и сосновые иголки, считая, что они вечно зеленеют потому, что обладают свойствами, дарующими бессмертие. В исключительных случаях Бессмертные вообще отказываются от пищи. Эти образцы для подражания особенно успешно пополняют запасы своей ци и сберегают их. Занимаясь чем-то вроде «сексуального вампиризма», женщины, как и мужчины, вытягивают ци у партнеров, а собственную экономят, воздерживаясь от истощающих ее оргазмов⁴². Говорят, что благодаря огромным запасам ци и умению поддерживать баланс инь и ян в организме, Бессмертные бросают вызов не только смерти, но и физическому упадку. Они щеголяют молодыми телами, черными, как смоль, волосами, идеальными зубами и свежим цветом лица. Они ровно и глубоко дышат. Им нипочем не только жара и холод, но и старческая дряхлость.

Предания о даосских Бессмертных читаются, как комиксы о супергероях или рассказы о сиддхи (сверхъестественных силах) тибетских лам. Бессмертные способны с огромной скоростью пробегать невероятные расстояния, исчезать, уменьшаться в размерах, менять облик. Они умеют превращать один предмет в другой, заживлять раны, сращивать сломанные кости, обезвреживать змеиный яд, изгонять демонов, предсказывать будущее и воскрешать мертвых. Они являются примером главной даосской добродетели, естественности, но вместе с тем способны бросить вызов и природе. В воде они не мокнут, во льдах не мерзнут, в огне не горят. Они живут в мире, подобном миру из книг о Гарри Поттере, владеют невидимыми мечами и умеют мгновенно переноситься в другое место по желанию. И как Супермен, умеют летать. Их тела не только молоды, но и легки, как птичьи.

Предания о даосских Бессмертных читаются, как комиксы о супергероях

Даосы пользуются разными способами, чтобы развить в себе эти способности, в том числе специальными диетами, сексуальными практиками, дыхательными упражнениями, медитативными стратегиями. Они избегают пищи, богатой тяжелой энергией ци инь, и предпочитают ей пищу, богатую легкой энергией ци ян. Во время сексуальной практики под названием «искусство спальных покоев» мужчины и женщины обмениваются энергией ци при половом сношении, но при этом избегают оргазмов, истощающих ци. Если учение Католической церкви гласит, что семя мужа должно попадать только в вагину жены, то согласно учению даосов, мужчина вообще не должен проливать сперму, а вместо этого накапливать ее энергию в себе. Цель даосской сексуальной практики – не зачатие и не сексуальная стимуляция, а повышение уровня жизненной энергии. У женщин приветствуется сбор богатых ци менструальных выделений, некоторым удается полностью остановить истечение при менструации.

Наиболее спорный метод достижения бессмертия – внешняя алхимия, адепты которой смешивали редкие металлы, стремясь получить эликсиры вечной жизни. Даосисты верили, что киноварь, красноватый минерал, считающийся особенно богатым ци ян, обеспечит им жизненную силу, долголетие и даже бессмертие, если правильно смешать и выпить его. Многие подобные снадобья оказывались опасными. Киноварь, содержащая много ртути, может вызвать смерть, и она, несомненно, погубила немало приверженцев внешней алхимии, в том числе нескольких императоров. Поэтому примерно тысячу лет назад даоси-сты решили довольствоваться внутренней алхимией – искусством очищения выделений самого организма и преобразования их в эликсиры бессмертия. Так лабораторией стал организм, который высоко ценился в теории и практике даосизма. Вместо того, чтобы пытаться смешать эликсир бессмертия, орудуя пестиком в ступке, даосисты разрабатывали всевозможные способы самосовершенствования, чтобы создать внутри своего тела «зародыш бессмертия».

Разумеется, лишь немногие даосисты читают легенды о Бессмертных как программы своей дальнейшей жизни. Хотя официально принято считать, что бессмертным может стать каждый, только некоторые обычные даосисты воображают, что когда-нибудь смогут летать с вершины одной горы на другую. Вместо того, чтобы ставить перед собой высшую цель, физическое бессмертие, они надеются на более близкую цель благоденствия: крепкое здоровье, долгую жизнь, полноту сил и энергии. К счастью, многие методы, которыми пользовались потенциальные бессмертные, действительно приближают приверженцев даосизма к более достижимым целям. Значит, подобные методы предназначены не только для тех, кто рассчитывает слетать верхом на драконе на Луну.

Нефритовый император и царица-мать Запада

Как и пантеон ориша в религии йоруба, сообщество даосских богов отличается поразительной громоздкостью, охватывает и людей, ставших богами, и обожествленные силы природы действиями, заметно напоминающими китайских императорских чиновников.

Во главе пантеона восседает небесный аналог китайского правителя – Нефритовый император, он же Повелитель небес. Существует также нечто вроде даосской троицы, составляющие которой упоминаются под разными именами в различные периоды и ассоциируются с тремя жизненными силами и тремя жизненными центрами человеческого организма. Самые популярные даосские божества – обожествленные люди, или Восемь Бессмертных, которых в настоящее время не только чтут в даосских храмах, но и упоминают в известных китайских легендах, сказках и других произведениях. Бессмертные считаются вестниками удачи, их изображения в Китае можно увидеть повсюду: «на подолах женской одежды, на занавесках над постелью, на храмовых воротах и крышах, на детских шапочках»⁴³. Бессмертные фигурируют в фильмах, передачах, книгах комиксов, видеоиграх. Опять-таки как католические святые или ориша религии йоруба, эти Восемь Бессмертных воспринимаются как покровители разных групп: Ли Тегуай («Железная клюка») покровительствует аптекарям; Цао Гоцзю – актерам; Лань Цайхэ – садоводам; старик Чжан Голао – пожилым людям; бессмертная женщина Хэ Сяньгу – лавочникам; Люй Дунбинь – цирюльникам; философ Хань Сянцзы – музыкантам; Чжунли Цюань – воинам. Популярны также боги домашнего очага, многим из них в

Китае поклонялись еще в глубокой древности. Наиболее видное место среди них занимает бог очага Цзао Цзюнь, известный на Западе благодаря роману американской писательницы китайского происхождения Эми Тан «Жена кухонного бога» (The Kitchen God’s Wife, 1991).

Резко контрастируя с патриархальным конфуцианством, этот пантеон вмещает столько богинь, что из всех мировых религий соперничать по их численности с ним может только индуизм. Главная из этих богинь – Сиван-му, или царица-мать Запада, олицетворяющая мистическую женственность, которую так высоко ценили даосы. Эта богиня помогает при сотворении, выполняет роль посредницы между небом и землей, расчищает путь к бессмертию, служит свахой, устраивая браки, помогает женщинам и отшельникам и близко знакома и с созиданием, и с разрушением. Помимо нее, в пантеон входят мать Лао-цзы, или святая мать-богиня; Доуму, которая, подобно Гуаньинь в буддизме, олицетворяет бесконечное милосердие; женщина из Х века, позднее обожествленная как Мацзу, покровительница моряков, рыбаков и купцов, и бессмертная женщина Хэ, единственная среди вездесущих Восьми Бессмертных.

Ортодокс и путь единства

В истории возвышения богов и богинь популярного даосизма ключевой датой является 142 год н. э., местом – пещера в сычуаньских горах, действующим лицом – конфуцианец по имени Чжан Даолин (жил в период между 34 и 156 годами). В молодости Чжан Даолин читал классические конфуцианские труды, но с возрастом его потянуло к предмету, которым эти труды пренебрегали, – долголетию. И он, как любой уважающий себя даос, отправился в горы, где погрузился в чтение классических даосских трактатов. Однажды «господин Лао», обожествленный Лао-цзы и воплощение Дао, явился к нему в горную пещеру. В легендарный момент ислама, также случившийся в пещере, Аллах обращался к Мухаммаду через посредника, ангела Джабраила (Джибрила). К Чжан Даолину «господин Лао» обратился напрямую. Лао-цзы научил Чжан Даолина пути Школы Небесных Наставников, разъяснил вопросы нравственности, медитации и медицины и объявил первым Небесным Наставником. Благодаря этой инициации Чжан Дао-лин обрел дар целителя. Он убедился, что добродетель – обязательный ингредиент в рецепте долголетия и что традиционные кровавые жертвоприношения духам предков следует заменить приношением овощей. В итоге Чжан Даолин написал свой труд – комментарии к «Дао дэ цзин», при этом понял, что Лао-цзы – не только божество, но и сам Дао. Таким образом Дао преобразился из обезличенного принципа в олицетворенное божество, а текстуальный даосизм Лао-цзы и Чжуан-цзы начал сливаться с богами и богинями распространенной китайской религии.

В результате ряда политических и военных маневров эта секта, существующая по сей день под названием Школы Истинного Единства (Чжэнъи дао), была официально признана в 215 году н. э. Ее традиционная территория – гора Лунхушань в провинции Цзянси, однако многие приверженцы этой школы живут на Тайване со времен бегства с материковой части Китая в 1949 году. Сегодня эту группу возглавляет шестьдесят пятый Небесный Наставник, которого иногда называют «даосским папой». В Школе Истинного Единства допустимы женщины-священнослужители, однако роль Небесного Наставника передается по наследству от одного мужчины к другому. Поскольку в древности для вступления в эту секту требовалось внести пять ковшей риса, первоначально она так и называлась – «Пять Ковшей Риса» (Удоуми дао).

Школа Совершенной Истины

Второе большое течение в даосской традиции – Цюаньчжэнь, что обычно переводят как «Совершенная Истина» или «Совершенная Подлинность». Основанная в XII веке бывшим воином, ставшим аскетом Ван Чунъяном (1113–1170), в настоящее время она является официальным, пользующимся поддержкой государства монашеским орденом материкового Китая и крупнейшей в стране даосской школой.

Даосизм Совершенной Истины зародился, когда сорокавосьмилетний Ван, блуждая с похмелья, получил откровение от двух Бессмертных, рассказавших ему о новом синтезе даосизма, чань-буддизма, неоконфуцианства и старого доброго аскетизма. Ван объявил себя безумцем и доказал это: вырыл себе могилу и прожил в ней три года. Убежденный, что семейная жизнь – тюрьма, а узы между женой и мужем – кандалы, он десять лет провел в одиночестве, и лишь затем вернулся в мир распространять свою идею. Из всех даосских идеалов

Ван превыше всего ценил простоту. Однако он презрительно отвергал, как нелепость, и стремление даосистов к физическому бессмертию, и ритуалы, применяющиеся для достижения этой цели. Поскольку приверженцы Школы Совершенной Истины не пользовались магическими амулетами и лабораторными эликсирами, с помощью которых другие рассчитывали обрести физическое бессмертие, их можно сравнить с протестантскими реформаторами Европы XVII века. Они утверждали, что путь к духовному бессмертию лежит не через внешние манипуляции предметами, а через внутреннюю алхимию и самосовершенствование.

У Вана появилось семеро учеников (шесть мужчин и одна женщина), также известные как «Семь Бессмертных», каждый из них со временем обрел своих последователей. Одна из этих последовательниц, поэтесса Сунь Буэр, в настоящее время входит в число «самых знаменитых женщин-даосов»⁴⁴. Второй, Цю Чуцзи, встретился с монгольским завоевателем Чингисханом и убедил его освободить монастыри Школы Совершенной Истины от уплаты дани. Все эти ученики и их приверженцы следовали примеру Вана, объединяя даосизм с чань-буддизмом и неоконфуцианством. Они чтили Лао-цзы как предка, Будду – как нашедшего путь, а Конфуция – как мудреца. Сегодня центр этой школы – монастырь Белых Облаков в Пекине. Если жрецы более древней Школы Истинного Единства проводят ритуалы у домашних алтарей, то обряды Школы Совершенной Истины обычно проводятся в монастырях.

Популярный даосизм

Эти две школы стали основными институциональными сосудами, в которые вливался даосизм, однако его традиции распространились по всему Китаю и китайским анклавам во всем мире благодаря разнообразным народным практикам. В сущности, популярный даосизм известен настолько широко, что трудно отделить его от народных китайских обычаев.

Сторонясь общества в соответствии со своей этикой, даосисты навлекли на себя гнев конфуцианцев, которые обвинили их в эгоизме, незрелости, антиобщественном поведении и безответственности. Однако та же этика тысячелетиями влекла даосистов в горы, которые они чтили как места, особенно обильные энергией ци. Некоторые горные вершины ассоциируются с конкретными школами даосизма (к примеру, гора Лунхушань – с Небесными Наставниками, а гора Утан – с различными боевыми искусствами). Но все даосисты и, в сущности, все китайцы чтят «Пять священных вершин» – горы Тайшань, Хуа-шань, Суншань и две разные горы Хэншань (одна – в провинции Шаньси, другая – в провинции Хунань). Тысячелетиями потенциальные мудрецы по примеру Лао-цзы удалялись в горы, чтобы обрести жизненные силы, и, возможно, бессмертие. В настоящее время обычные люди совершают краткие паломничества в этих горах, останавливаются в тамошних храмах, выражают почтение даосским Бессмертным, буддийским бодхисаттвам и конфуцианским мудрецам.

В популярном даосизме также развился ряд религиозных практик, в том числе празднование дней рождения богов, а также присутствие при торжественных открытиях храмов и инициации жрецов. Эти жрецы поочередно благословляют деревни, проводят обряды на свадьбах и похоронах. Кроме того, с помощью священных предметов, таких, как амулеты и изображения богов, жрецы прогоняют демонов или призывают божественную силу. В каждой даосской школе свои обряды, но зачастую они представляют собой комбинации пения, чтения нараспев, молитв, приношений и жертвоприношений, и даже танцев.

Философский и религиозный даосизм

По традиции религиоведы различают два даосизма: философский (дао-цзя) даосизм «Дао дэ цзин» и «Чжуан-цзы», и религиозный даосизм (даоцзяо) Школ Небесных Наставников и Совершенной Истины. Согласно этим взглядам, философский даосизм, развившийся в Период Сражающихся царств (403–221 годы до н. э.), – это принятие смерти, а религиозный даосизм, развившийся в конце правления династии Хань (206 год до н. э. – 220 год н. э.), – преодоление смерти посредством бессмертия. В отличие от философского даосизма, религиозный многое заимствует у конфуцианства и буддизма. Кроме того, он обладает всеми атрибутами организованной религии, неизвестными Лао-цзы, Чжуан-цзы и их современникам – от молитвы до священнослужителя и политеизма. Религиозные даосисты также разработали широкий спектр духовных методов достижения долголетия и бессмертия, в том числе различные практики созерцания и дыхательные упражнения. Как и философский индуизм, специально созданный для тех, кто отказался от обычной жизни, философский даосизм предназначен для элиты, для мистиков и отшельников, удалившихся от насущных проблем обыденности. В отличие от философского, религиозный даосизм пригоден для простых людей.

К сожалению, такая классификация полезнее для споров, чем для анализа. Христиане, конфуцианцы и коммунисты в равной мере пользовались этим различием, чтобы отвергать современный даосизм как «суеверие» для неграмотных масс. Как протестанты изображали католиков в карикатурном виде, обвиняя их в искажении истинного библейского христианства, так и защитники философского даосизма представляли в карикатурном виде религиозных даосистов, обвиняя их в искажении истинного даосизма древних классических трудов, выставляя незаконными наследниками «Дао дэ цзин» и «Чжуан-цзы»⁴⁵.

Еще один серьезный изъян этой классификации заключается в том, что она упускает из виду немало примеров целостности раннего и более позднего даосизма. Во-первых, так называемый философский даосизм не настолько светский, как может показаться. Его проблемы носят мистический характер в той же мере, как и политический. И если Дао в «Дао дэ цзин» заведомо обезличенное, тем не менее оно глубоко духовное – неизреченное, таинственное, недуалистичное, непостижимо созидательное. Во-вторых, так называемый религиозный даосизм не настолько религиозен, как может показаться. Как и философский даосизм, он почти не проявляет интереса к тому, что многие считают преимущественно религиозной проблемой – к жизни после смерти. Религиозный даосизм также покоится на фундаменте ранних классических трудов. В нем фигурируют почти все ключевые понятия философского даосизма, в том числе Дао, дэ и у-вэй. Кроме того, религиозные даосисты чтят Лао-цзы как основателя и бога – «святого предка великого Дао, мистического изначального императора» – и считают не только «Дао дэ цзин», но и многие последующие даосские писания откровениями о Лао-цзы⁴⁶.

Сторонников религиозного даосизма нередко отличают от сторонников философского по стремлению к физическому бессмертию. Но и в «Дао дэ цзин», и в «Чжуан-цзы» говорится о Бессмертных. В первой главе «Чжуан-цзы» сказано о живущих на горе Бессмертных, не испытывающих недостатка в ци, которая дарит им не только бесконечную жизнь, но и поразительные способности. Один из этих даосских святых, нежный, как девушка, живет на далекой горе, обладает способностями целителя, избегает пяти злаков, которые выращивают в общинах земледельцев, и правит летающими драконами. В следующей главе «Чжуан-цзы» говорится о Бессмертном, которого не сжигает огонь и не морозит лед, не пугают самый страшный гром и молния, и он «управляет облаками и воздухом, оседлав солнце и луну, странствует за пределами четырех морей»⁴⁷.

Разумеется, со временем даосизм меняется, как и любая другая религия. Он заимствует элементы из конфуцианства и буддизма, мирится с конфуцианскими идеалами, такими, как почтительность к родителям, человечность, приличия, адаптирует буддийские медитативные техники к своим целям. Но все эти метаморфозы следует понимать как процесс развития в рамках религиозной традиции, не боящейся перемен. Так или иначе, при рассмотрении раннего и позднего даосизма целостности обнаруживается больше, чем ее отсутствия. На всем протяжении своей долгой истории, от «Дао дэ цзин» до «Дао Винни-Пуха», даосизм усматривает проблему в безжизненности и видит целью благоденствие.

Изменение и исчезновение

У меня дома на Кейп-Коде к холодильнику пришпилен клочок бумаги со словом «перемены». Обычно я читаю эту записку властно и повелительно, как приказ начать жизнь заново. Но с моей стороны это нарушение принципа у-вэй – попытка сделать перемены своей целью и направить всю энергию на их достижение. При более даосистском толковании слово «перемены» следовало бы прочитать как наблюдение. Мы живем так, словно ничего не меняется – ни наша работа, ни семья, ни любовь, ни тело. А в действительности все перечисленное меняется изо дня в день.

Одна из самых известных притч «Чжуан-цзы» вызывает наиболее острую досаду. Описанные в ней события произошли сразу после смерти жены Чжуан-цзы. Когда друг пришел оплакивать ее, он застал Чжу-ан-цзы ударяющим в глиняный таз и радостно поющим. Иудейский закон недвусмысленно запрещает исполнять музыку в течение тридцати дней после смерти супруга, однако действия Чжуан-цзы достойны

осуждения и по конфуцианским, и по нашим понятиям и представлениям о приличиях. На современном Западе скорбят недолго. Список того, что нельзя контролировать, сокращается с каждым днем, но всякий раз в нем остается смерть. Поэтому мы стараемся не задерживать на ней внимание. И все-таки большинству из нас несколько часов, которые Чжуан-цзы должен был посвятить оплакиванию, покажутся сущим пустяком. В ответ на упреки друга Чжуан-цзы преспокойно ответил, что случившиеся перемены неизбежны, бояться смерти незачем. Как четыре времени года следуют одно за другим, как весна сменяется летом, а осень зимой, так и все сущее претерпевает метаморфозы, объяснил Чжуан-цзы. Зачем кому-либо из нас освобождаться от этого естественного процесса? Так что не отворачивайтесь от смерти и не стремитесь к жизни, а относитесь к обеим одинаково спокойно и равнодушно⁴⁸. И не бойтесь реагировать на болезнь, смерть и страх смехом, игрой и музыкой.

Корень даосизма – хорошо прожитая жизнь

С точки зрения некоторых приверженцев, даосизм – это погоня за физическим бессмертием. Однако в стержне этой традиции нет никакой магии – его образует хорошо прожитая жизнь. Если нам непонятно, почему такую цель следует считать религиозной, то лишь потому, что у нас возникает путаница с пониманием религии, а между тем китайские традиции учат, что она не прекращает быть религией, даже когда не обещает загробную жизнь без перемен. Даосизм после Лао-цзы и Чжуан-цзы, несомненно, не испытывает недостатка в богах и богинях, писаниях и школах, жрецах и молитвах, которые мы признаем атрибутикой организованной религии. В сущности, всего перечисленного в даосизме стало даже слишком много. Но на протяжении всей его эволюции он остается преданным в первую очередь достижению жизненной силы, благоденствию человека.

Для Конфуция быть человеком – значит жить в обществе. Для даосистов – быть естественным. По мнению многих конфуцианцев, право быть человеком достается не по факту рождения – его надо завоевывать, оно достигается трудами общества. Но конфуцианский мыслитель Сюнь-цзы, противник Мэн-цзы, постоянно прибегал к метафорам, заимствованным из ремесел – выковыванию, обработке паром, сгибании, – чтобы описать напряженный процесс, в ходе которого мы становимся не такими, как прежде. В отличие от него, даосисты утверждают, что мы рождаемся людьми и что при обучении из нас выколачивают человечность. Чтобы вернуться к своей истинной природе, мы должны вернуться только к естественным ритмам Дао, без сопротивления принять приливы и отливы повседневной жизни: после лета – осень, зима и весна, после утра – вечер, после траура – рождение.

Каждый год в День труда дачники на Кейп-Коде вытаскивают на берег лодки, собирают вещи и уезжают – зачастую уже в свитерах. Я вижу это почти каждый год с тех пор, как пошел в детский сад, но это зрелище до сих пор волнует меня до глубины души. Я иду к океану. Провожу там время, пока не расходятся все, болтаю с местными, делаю вид, что просто любуюсь очередным закатом. А перед самым возвращением домой я слышу, как детский голосок у меня внутри жалеет, что нельзя прыгнуть через какой-нибудь магический круг прямо в середину июня, перескочить через ностальгическую осень и зимнюю слякоть в очередное лето на Кейп-Коде. Но другой голос, юный и в то же время взрослый, напоминает, что все меняется, что «изреченное Дао не есть постоянное Дао», что здешнее лето не будет летом, если не последует за пронизывающе-холодной ветреной весной.

Один из ведущих мотивов даосских притч – исчезновение. Одна из Бессмертных, таинственная женщина, способна указывать на храмы и даже целые города и тем самым заставлять их исчезать. В конце ее жизнеописания, даосского аналога житий христианских святых, сказано, что она, подобно Христу, вознеслась на небеса среди бела дня, и больше ее не видели⁴⁹. Лао-цзы передвигается скорее по земле, чем по воздуху, но тоже исчезает. Изложив свою мудрость стражнику на границе, он вступает на неизведанную территорию, и, как сообщает нам его биограф, «никто не знает, что с ним стало»⁵⁰.

Даосизм можно свести к ряду притч о проблемах человека и решении этих проблем – притч о том, какую угрозу представляет безжизненность, но в результате торжествует благоденствие. Биение сердца этой религии слышится в историях о ее мудрецах и Бессмертных, овладевших способами взращивать жизнь и «странствовать вместе с Дао»⁵¹. Но в большей мере, чем любая другая мировая религия, даосизм наделен умением растворяться у нас на глазах, взмывать вверх, удаляться на запад, подниматься высоко в горы, исчезая в облаках.

Сердитые атеисты (с. 329) Фундаментализм под другим названием (с. 332) • Но разве это религия? (с. 333) • Дружелюбные атеисты (с. 337)

Атеизм – не великая мировая религия. Он всегда предназначался для элиты, а не для простых людей. До ХХ века его влияние на мировую историю было таким же несуществующим, как бог Вуди Аллена. Даже сегодня влияние атеизма за пределами Европы незначительно. Недавний опрос Института Гэллапа показал, что «убежденными атеистами» себя называют 9 % взрослых западноевропейцев (в странах, где и валюта на Бога не уповает). В Восточной и Центральной Европе этот показатель снижается до 4 %, в Латинской Америке – до 2 %, на Ближнем Востоке он составляет 2 %, в Северной Америке и Африке – 1 %¹. Большинство американцев заявляют, что не стали бы голосовать за атеиста, баллотирующегося в президенты².

Тем не менее атеизм – продолжение освященной веками традиции, восходящей к временам Древней Греции, где Диагора выгнали из Афин за отсутствие набожности, и Древней Индии, где буддисты, джайнисты и некоторые индуисты отрицали персонифицированного бога. Атеистами были величайшие умы современности – Фридрих Ницше, Карл Маркс, Зигмунд Фрейд, Жан-Поль Сартр. А также самые жестокие из современных диктаторов – Мао Цзэдун, Иосиф Сталин, Владимир Ленин, Пол Пот, Слободан Милошевич.

Несколько лет назад я писал, что в упрямо-религиозной Америке атеистам остается одно – «участь паноптикума»³. Я ошибался. На протяжении большей части последнего десятилетия книги по атеизму возглавляли списки американских бестселлеров. В своей инаугурационной речи 2009 года президент Барак Обама назвал США «страной христиан и мусульман, иудеев, индуистов и неверующих»⁴. И в Европе, и в США сегодня ведется оживленный диалог о достоинствах и недостатках бесед с Богом. Так что хоть атеизм и не великая религия, он заслуживает того, чтобы уделить ему внимание здесь.

Атеизм – продолжение освященной веками традиции. Атеистами были величайшие умы современности, а также самые жестокие из современных тиранов

Ведь атеизм действительно своего рода религия или может быть таковой. Многие атеисты весьма религиозны, своих представлений о Боге они придерживаются с фанатичной убежденностью, с жаром ведут проповеди о своей вере и пытаются обращать в нее. Мишенью для атеистов служат организованная религия, чудеса и шаблонное мышление. Они защищают разум, а не откровение, логику, а не веру, научные эксперименты, а не веру в чудеса. Эхом повторяя Конфуция и Лао-цзы, они сосредоточивают внимание на жизни до смерти. Но как указывает сам термин, атеизм – это прежде всего отрицание Бога. Теоретически атеисты отрицают существование всех богов, но практически они могут отрицать лишь существование тех богов, которых знают. Фрейд отвергал иудейские и христианские концепции Бога, с которыми сталкивался в Вене конца XIX века. Большинство нынешних «новых атеистов» имеют смутное представление, к примеру, о богах и богинях индуизма, поэтому когда избирают своей мишенью идола под названием «бог», речь идет о божествах западных монотеистических религий.

Атеисты утверждают, что религия не в состоянии решить проблему человека, так как сама религия представляет собой проблему. Религиозные убеждения порождены человеком и жестоки, иррациональны, суеверны и опасны для нашего здоровья. Решение – вымыть этот яд из нашего организма, последовать дерзкому примеру легендарных неверующих от Диагора до Фрейда и святых-покровителей «нового атеизма»: американского писателя Сэма Харриса, американского философа Дэниела Деннета, британского эволюционного биолога Ричарда Докинза, британского журналиста Кристофера Хитченса и французского философа Мишеля Онфре. И к чему приведет это очищение? К пострелигиозной утопии. Без такой глупости, как вера, все будет хорошо, причем во всех отношениях.

Сердитые атеисты

Разумеется, не все атеисты созданы равными. Одни называют себя секуляристами, гуманистами, приверженцами натурализма, свободомыслящими людьми, скептиками или рационалистами. А другие – нет. Так как термин «атеист» запятнан клеймом, кое-кто предлагает такую альтернативу: «мыслящий». В интернет-группу под названием The Brights’ Net якобы входит пятьдесят тысяч членов из 185 стран, в ней состоят в том числе преподаватель психологии в Гарварде Стивен Пинкер, комедийный дуэт Пенн и Теллер и «новые атеисты» Деннет и Докинз⁵.

Так как термин «атеист» запятнан клеймом, кое-кто предлагает такую альтернативу: «мыслящий»

Кое-кто различает «сильных» атеистов (которые активно отрицают Бога) и «слабых» атеистов (которые просто не утверждают, что Бог есть), однако более полезным представляется различие между «сердитым» и «дружелюбным» атеизмом. «Новые атеисты» относятся к «сердитым». Они демонстрируют агрессивный атеизм евангелистического толка, он бросается в атаку и покоряет неофитов. Даже названия их книг («Бог как иллюзия», «Конец веры») и глав («Иисус в Хиросиме», «К черту крайнюю плоть!») провокационны⁶. Эти вояки воспринимают борьбу между религией и разумом как игру с нулевой суммой, но свои излюбленные метафоры они заимствуют из военного, а не из спортивного лексикона, их риторика бескомпромиссна и не предполагает взятие пленных.

Согласно Докинзу, «вера – одно из величайших зол мира, сравнимое разве что с вирусом оспы, только искореняется труднее»⁷. По мнению Харриса, теология – это «окрыленное невежество»⁸. Хитченс считал организованную религию «насильственной, иррациональной, нетерпимой союзницей расизма, трайбализма и фанатизма, заинтересованной в невежестве и враждебной свободным исследованиям, презирающей женщин и применяющей меры принуждения к детям»⁹. По крайней мере, в Европе эти «новые атеисты» не гнушаются ударами ниже пояса. Мишель

Онфре, популярный французский философ и enfant terrible, чей «Манифест атеиста» (2007) распродан в Европе тиражами в сотни тысяч экземпляров, нападает на обрезание как варварский обычай и пользуется запрещенным (особенно для француза) приемом, заявляя, что апостол

Несколько десятилетий назад западные интеллектуалы чтили нечто вроде джентльменского соглашения и держали свою веру или ее отсутствие при себе

Павел был импотентом и «не мог вести хоть сколько-нибудь сносную половую жизнь»¹⁰. Скептики былых времен, такие, как Марк Твен и Г.Л.Менкен, целились в фундаменталистов и ривайвелистов. А Хитченс, радостно трепещущий в предвкушении гонений на «проповедников, которые с пеной у рта стращают адом и вечными муками», уже через несколько часов после смерти евангелического телепроповедника Джерри Фолуэлла вышел в эфир со словами: «Если сделать Фолуэллу клизму, его можно будет похоронить в спичечном коробке»¹¹. Но у этого «нового атеиста» было много других причин для недовольства: к примеру, грехи и пороки западных монотеистических религий, которые Хитченс называет «плагиатом плагиата слухов, основанных на слухах», а если брать шире, – религия в целом, которая, как добавлял Хитченс, и на Востоке, и на Западе проистекает из «горластого и пугливого младенчества человека как вида»¹².

Это давние жалобы, сами по себе плагиат Фрейда (к которому он перешел от Маркса, а к тому – от Людвига Фейербаха, помимо многих других), дополнены в основном «фирменным» новоатеистическим негодованием и риторическими излишествами. Несколько десятилетий назад западные интеллектуалы чтили нечто вроде джентльменского соглашения и держали свою веру или ее отсутствие при себе. Это соглашение было разорвано по трем причинам. Во-первых, в конце 70-х годов ХХ века религиозные правые в США начали привлекать Бога к защите политических целей, вынудив атеистов, придерживающихся различных политических взглядов, открыто высказывать критику в адрес богомыслия. Во-вторых, в Европу хлынули мусульмане и вскоре уже составляли 10 % населения Франции и более 5 % населения Нидерландов. И наконец, цитирующие Коран террористы угнали четыре самолета и не только покончили с собой, но и стали причиной гибели тысяч людей 11 сентября 2001 года.

Это стечение обстоятельств побудило многих задуматься о власти религии в обществе. Разве вера возродившегося в ней Джорджа Буша посылала солдат на смерть в Ираке? Разве католичество британского премьер-министра Тони Блэра был причиной его решения поддержать Буша? И перчатки были сняты. Воскресив метафору XIX века о войне между наукой и религией, «новые атеисты» стали воспринимать себя как профессиональных защитников разума, логики и здравого смысла. Все больше атеистов приходило к убеждению, что религия представляет не выдуманную, а самую настоящую опасность, все больше атеистов верило, что обрушить на религию грушу для сноса зданий – их личный долг во имя общественного блага.

Эти атеисты-разрушители вскоре поставили под сомнение даже свой излюбленный идеал религиозной терпимости. В статье, опубликованной в газете Guardian вскоре после 11 сентября, Докинз бросает перчатку, называя ужасы того дня точкой перехода от старого атеизма к новому:

«Многие из нас считали религию безобидной чепухой. Даже в том случае, когда религиозные убеждения были ничем не подкреплены, мы думали: если людям нужна эта подпорка для утешения, что в ней плохого? 11 сентября разом все изменило. Явленная вера – отнюдь не безобидная чепуха: эта чепуха может быть смертельно опасной. Ее опасность в том, что она дает людям непоколебимую уверенность в собственной правоте. И в том, что позволяет с ложной отвагой лишать себя жизни, в результате машинально преодолевать естественный барьер на пути к лишению жизни других людей… Ее опасность еще и в том, что все мы поддаемся влиянию непонятной почтительности, которая как ничто другое защищает религию от нормальной критики. Так давайте же перестанем быть до идиотизма почтительными!»¹³

Затем в атаку пошел Харрис. Он обрушился на идею религиозной терпимости как «одну из главных сил, толкающих нас к пропасти»¹⁴. «Некоторые тезисы настолько опасны, – пишет он в леденящем душу отрывке, – что вера в них подразумевает даже убежденность в том, что убивать людей – этично»¹⁵. С точки зрения Харриса, религиозная терпимость почти так же опасна, как сама религия. Вера в Бога – не мнение, которое следует уважать, а зло, с которым надо бороться.

Для этих «новых атеистов» вместе с их приверженцами проблему представляет не религиозный фанатизм. Проблема – сама религия. Так называемые «умеренные» только распространяют «мозговые вирусы» религии, придавая им вид менее авторитарных, женоненавистнических, иррациональных, чем на самом деле¹⁶. «Умеренные» религиозные учения хотя и не являются экстремистскими, – пишет Докинз, – тем не менее представляют собой открытое приглашение к экстремизму»¹⁷. Единственное решение – взять дезинфицирующее средство и протереть им руки.