Танкист №1. Бей фашистов! Большаков Валерий
– Погибла? – тупо повторил Репнин.
Комкор хмуро кивнул.
– Ее призвали на фронт в начале августа. Когда ее эшелон проходил через Армавир, она отпросилась в город, хотела навестить Матрену Прокофьевну. А тут немцы стали бомбить железнодорожный вокзал. И… насмерть.
– А… мать?
– Матрена Прокофьевна жива и здорова, – воспрял Катуков и тут же сник. – Вот так.
Геше было очень стыдно, но первым его ощущением стала постыдная радость. «Есть человек – есть проблема, – усмехнулся он. – Нет человека – нет проблемы»[35].
– Спасибо, Михаил Ефимович, что сообщили об… об этом. Ничего, переживу.
Комкор крепко пожал руку комбату и заторопился в штаб.
«А вот маму Дмитрия проведать надо, – подумал Репнин, глядя вслед Катукову. – Волнуется же, наверное…»
Да, возможно, ему будет неловко и все такое, но ничего, потерпишь. Матрена Прокофьевна меньше всего виновата в том, что ее сына на самом деле кличут Гешей…
* * *
…30 сентября Катуков получил приказ Главного автобронетанкового управления – грузить части 3-го мехкорпуса и отправлять их к новому месту дислокации.
В Калининскую область, в район Желтикова Поля.
Место было живописное – сосны, ели, Волга недалеко. Хозяйственники развернулись вовсю, понастроили невысоких срубов, понакопали землянок.
Сто семьдесят пять танков будет в 3-м мехкорпусе. Это сотни одних танкистов. А ремонтники? А заправщики? А оружейники?
Два дня колонны машин, автоцистерн и тракторов сновали между армейскими базами в Калинине и местами сосредоточения танковых и механизированных бригад – поселками Ерменево, Починки, Заболотье, Прудня.
В начале ноября начали строить оборонительный рубеж № 3 в районе Приволье – Шейнино. Надо было возвести два ротных и четыре батальонных опорных пункта.
Куча дел, и все они свалились на Катукова и требовали быстрейшего решения.
Ставка, создавая 3-й мехкорпус, добивалась, для начала, выполнения той же задачи, что стояла перед всем Калининским фронтом – сковать как можно больше сил противника, чтобы тот не смог перебросить на юг ни одной дивизии, ни одного полка.
* * *
Репнин вел свой батальон ночами, соблюдая строгую маскировку, – враг не должен был узнать район сосредоточения 3-го МК. Танки шли глухими лесами и топкими болотами, одолевая бездорожье по гатям, настланным из бревен, жердей и хвороста.
Днем укрывались в дебрях – «худые» и «костыли»[36] весь световой день болтались в небе, высматривали красноармейцев, контролируя подходы к фронту, а едва замечали подозрительное шевеление, тут же вызывали бомбовозы.
Прибыв на место без потерь, Геша передохнул – аж полчаса тишины и покоя – и снова окунулся в водоворот дел. Тут и с одним-то танком намудохаешься будь здоров, а когда на тебе целый батальон… Сцепи зубы и тащи воз.
Весь октябрь и половина ноября прошли под знаком хозяйственной деятельности и учебы – ветераны, успевшие повоевать на новых «тридцатьчетверках», давали мастер-классы новобранцам.
24 ноября, когда все более-менее утряслось и 3-й мехкорпус стал походить на единый отряд, Юшкевич, командующий 22-й армией, потребовал сосредоточить корпус в районе Борисово – Заборье – Саньково. Через два дня начинались бои.
Корпус должен был вводиться в прорыв по плану «Б»: на рубеже Малое Соино – Староселье, действуя в северо-восточном направлении, овладевая районом Емельяники, Зубово, Сидорово, Гусево.
Успех операции зависел от того, как скоро справятся с задачей прорыва обороны противника стрелковые дивизии.
Катуков решил вводить корпус в бой двумя эшелонами. 1-я гвардейская шла во втором эшелоне.
25 ноября артиллерия открыла огонь по переднему краю обороны противника. Лишь стихла канонада, в атаку пошли стрелковые дивизии.
Но лишь к трем часам дня на КП Катукова поступило донесение, что оборона противника прорвана, заняты села Федоровское, Староселье, Дьяково. Идут бои за Шопотово.
Тут же на связь вышел командарм Юшкевич, требуя ввести в бой 1-ю механизированную бригаду и наступать в направлении Староселья, Богородицкого, захватить переправу на реке Лучеса, а 1-й гвардейской танковой наступать в направлении сел Петрово, Белоусово, Перепечье и совместно с частями 238-й стрелковой дивизии ликвидировать противника в этих селах.
Короче, получалось так, что комдивы бодро отрапортовали о достижениях и успехах, вот только связи со стрелковыми дивизиями не было четвертый час подряд.
Катуков, чуя неладное, послал разведчиков. Их доклады не утешали – ничего-то 238-я и 180-я дивизии не выполнили и линию обороны противника не прорвали.
Продвинулись километра на полтора, а то и меньше, Петровым и Федоровским овладели, а вот перед Белоусовым и Старосельем залегли.
Но приказ есть приказ. Получалось, что брешь в обороне немцев надо будет пробивать самим танкистам.
Комбаты, комроты, комвзвода отправились проверять матчасть, чтобы техника перла даже через не могу, и с утра комбриги доложили о готовности к атаке.
Ее назначили на 10.15.
* * *
Метель, завывавшая с вечера, утихла, лишь небольшая поземка дымилась в полях.
Репнин торчал в люке, обозревая окрестности. Мороз щипал не сильно, да и ноги были в тепле – позавчера он поменял неудобные валенки на мягкие бурки.
Задолбили пушки, но артподготовка длилась совсем недолго.
Геша тотчас же дал отмашку и спустился в башню.
– Вперед, Иваныч! Натянем фрицу глаз на жопу и моргать заставим!
Экипаж ответил хохотом – моральное состояние было на высоте.
1-я гвардейская развивала атаку стремительно. Обойдя Белоусово, комбриг Горелов направил основной удар на Перепечье, Большое и Малое Ярцево.
Так, уходя все глубже в прорыв, 3-й мехкорпус выдвинулся к Шопотовскому укрепленному узлу.
Немцы все делали на совесть, пуская в дело не только бревна и землю, но и сталь с бетоном – для этого разбирались дома в ближайших деревнях, даже кирпичные печи. Огневые точки располагались на господствующих высотах, с хорошим обзором в сторону вероятного наступления советских войск, блиндажи, доты и дзоты были утыканы зенитными и противотанковыми орудиями, их связывали телефон и радиосвязь, в крайнем случае сигналили ракетами и трассирующими пулями.
Это не считая минных полей и самоходных артустановок – их немцы применили тут впервые. Танкисты прозвали их «змеями» – САУ выползали из укрытий, делали по пять-шесть выстрелов и прятались обратно.
Но нет таких крепостей, которые не может взять русский солдат. Кто сказал? Правильно, князь Суворов.
Катуков запрашивал комбригов, интересуясь, не замедлилось ли наступление, но те докладывали лаконично и сурово: «Ведем бой», «Прорываемся вперед», «Разминируем поле – двинемся дальше».
Репнин не гнал вперед, крича: «Давай, давай! Любой ценой!» Он вовсе не хотел платить за победу жизнями того же Иваныча или Фрола. Он просто делал грязную, тяжелую работу и старался закончить ее побыстрее.
Опасаться стоило не только «змей» – немцы держали в Шопотово противотанковые «ахт-ахт», а эти орудия могли не только «Т-34» вскрыть, но и «КВ». Выход один: убей первым.
Или умри.
Но Репнин не зря натаскивал наводчиков и командиров танков – стрельбы шли постоянно, невзирая на ворчание начальника тыла.
А ведь иные приходили сразу после училища, где за все время обучения удавалось выпустить три снаряда!
И штудии положительно сказывались на точности боя – «КВ» и «Т-34» палили не по площадям, а прицельно, разнося доты по кирпичику, а дзоты по бревнышку.
В тот же день, покончив с Шопотовским узлом, танкисты взяли еще один опорный пункт противника – Михеевский, укрепленный еще пуще, нанеся удар обходным маневром[37].
Сам этот маневр для Катукова был рядовой операцией, а ведь это был настоящий образец военного искусства – передовым частям корпуса удалось разгромить 216-й пехотный полк 86-й германской дивизии. Немцы откатились на запасной оборонительный рубеж Карская – Старухи.
Модель забеспокоился и ввел в бой 1-й гренадерский полк из дивизии «Гросс Дойчланд».
На исходе дня 27 ноября части 49-й танковой и 1-й механизированной бригад вышли к Лучесе, неширокой, но полноводной, извилистой лесной реке.
Немцы, разумеется, уничтожили все переправы, а берега залили водой и заморозили. Но Катуков и не собирался вступать в бой там, где его ждали. Комкор решил выяснить обстановку у самих танкистов.
Ближе других к реке подошел батальон Лавриненко. Комбат доложил, что его позиции немцы обстреливают из дальнобойных орудий, батареи стоят в Богородицком и Травино.
Если их подавить, то можно и Лучесу форсировать.
Катуков сразу запросил помощь у 3-й воздушной армии, и те выслали, что смогли, – два звена «пешек» и эскадрилью «Ил-2» с сопровождением.
Налет получился – люфтваффе сильно страдало от русских морозов. Хоть и был у немецких летунов опыт прошедшей зимы, а все равно много истребителей стояло колом.
Так что советские летчики отбомбились без помех, а штурмовики еще и из пушек добавили немецким артиллеристам.
И улетели с чувством исполненного долга.
Настильные переправы строили ночью, в тишине. Лишь одна пушка грохнула дважды и заткнулась. А может, это и не пушка была вовсе, а снаряд разорвался на догоравшей батарее…
Тогда же, в ночь на 28-е, танкисты и мотострелки переправились на северный берег Лучесы и завязали бои за Богородицкое и Васильково – здесь проходила вторая полоса обороны противника, которую защищал батальон 1-го полка дивизии «Гросс Дойчланд» и части 110-й дивизии вермахта.
Еще бы пару суток, и немцы подтянули бы танки из Оленино[38], но 3-й корпус не имел тормозов и продвинулся дальше, в сторону сел Емельяники, Кострища и Парфеново.
Были потери – сгорело около двадцати с лишним танков[39], и Катуков раздраженно говорил своим комбригам:
– Да чтобы развивать прорыв на Лучесе, надо было за корпусом в затылок иметь такой же корпус! Да еще две-три стрелковые дивизии, чтобы расширить прорыв вправо и влево, не давая противнику закрыть его горловину! А так…
Комкор махнул рукой, и комбриги согласно закивали.
* * *
…20-я и 31-я армии Западного фронта, поддержанные 5-м и 6-м танковыми корпусами, атаковали восточный фас Ржевского выступа вдоль рек Вазуза и Осуга.
22-я и 41-я армии Калининского фронта, при поддержке 1-го и 3-го мехкорпусов, нанесли встречный удар с западного фаса выступа. 39-я армия развила наступление в районе Молодого Туда.
Выйдя к Ржеву, Сычевке, Оленино и Белому, советские войска завязали упорные кровопролитные бои с частями 9-й армии вермахта.
Разгромить немцев не удалось, но 9-я армия была сильнейшим образом истощена, поглотив все резервы группы армий «Центр». Это вынудило ее командующего генерал-полковника Вальтера Моделя оставить Ржевский выступ (операция «Буффель»).
Войска 9-я армии заполнили фронт Орловского выступа, южная сторона которого одновременно являлась северной стороной Курской дуги.
А РККА вышла на прошлогодний оборонительный рубеж Ржев – Вязьма. Операция «Марс» закончилась.
Из мемуаров А. Родькина:
«В атаку не ходили. Редко нам приходилось делать классическое наступление на подготовленную оборону. Немцы пользовались засадами, в которых, как правило, использовали «Артштурмы» – самоходные установки с 75-мм пушкой. Они очень тихо двигались, низенькие, легко маскируются – их чрезвычайно трудно обнаружить. Мы шли походной колонной – головной дозор, несколько танков впереди, остальные на расстоянии. Если немцы устроили засаду, как правило, головной дозор накрывается женским детородным органом. Живые выскакивали, оставшиеся танки начинали стрелять. А куда стрелять? Черт его знает! Они уже смотались. Постреляли, свернулись в колонну и опять их преследуем. Кого нагоним – уничтожаем.
Вот раз наскочили на засаду. Два танка впереди сожгли, третий включил заднюю скорость и отходил, отстреливаясь. Ему прямо под погон башни болванку влепили, и он загорелся. А мы с дороги свернули и заглохли – кончилось топливо. Благодаря этому мы услышали, как внутри горящего танка кричали люди. Я сел за пушку и бил в направлении противника – я их не видел, но пугал, а экипаж с огнетушителями побежал помогать. Открыли люк. Командир танка весь израненный выскочил, видимо, в горячке не понял, что ранен, и рядом с танком упал. Вытащили механика-водителя, командира орудия с перебитой ногой, погибли радист и заряжающий. Механик-водитель был без сознания и до госпиталя не доехал – умер по дороге.
После этой засады мы остановились на ночлег. Ночью мы в танке закрылись и спим. Пехота нас охраняет от немцев. Утром просыпаемся, садимся завтракать. Иватулин – хоть и обрусевший, но все равно татарин. Отчаянный парень, ничего не боялся. Его все считали трофейщиком: то трофейную машину приведет, то танк. Ходил с немецкой винтовкой, по самолетам стрелял. В этот раз он где-то добыл поросенка. Ребята на завтрак сварили его в бельевом баке. Сели, едим. От нас метрах в ста убитая лошадь лежит – тушу раздуло, словно резиновую игрушку, и ноги растопырило. Наводчик Жданов, покойник, говорит: «Слушай, Саша, тебе нельзя свинину есть». – «Почему?» – «Ты же вроде магометанин. Тебе ваш Аллах конину приготовил. Вот смотри, какого жирного коня тебе Аллах прислал. Свинину не ешь, смотри, какая жирная конина». Саша берет парабеллум, стреляет. Газ вышел, туша сдулась. «Лошаденка-то тощая. Чего ты мне предлагаешь?»
Глава 23. «Черная метка»[40]
Новгородская область. Декабрь 1942 – январь 1943 года
Бои на Западном фронте притихли – немцы были не готовы переходить в наступление, выдохлись, но и РККА была здорово обескровлена.
Требовались пополнения и матчасти, и личного состава. Да и отдохнуть бы не мешало. Репнин нес службу не особо ретиво, но строго. Как это? А так это: подходит комбат к танку, видит, что на том потеки масла – дрючит командира и иже с ним. Стоит машина в полной боевой, и порядок во всем – отдыхайте, товарищи.
За первые недели декабря Геша дважды слал ответы конструктору Морозову и наркому Малышеву – у тех хватало вопросов по эксплуатации новых танков.
Катуков шутил, что двое человек в 3-м мехкорпусе всегда на связи с Москвой – это Лавриненко и он.
11 декабря[41] комкора вызвал Верховный главнокомандующий.
Катуков вылетел сразу же, на «У-2», как был – в полушубке, ватных штанах, валенках и солдатской ушанке. И в Кремль вошел отнюдь не в парадном мундире.
Сталин не стал тянуть резину. Поздоровавшись, он с ходу спросил:
– Как, товарищ Катуков, справитесь, если мы вас поставим командовать танковой армией?
У Михаила Ефимовича, как он потом выразился, «аж в зобу сперло».
– Благодарю за оказанное доверие, товарищ Сталин. Надеюсь справиться.
– Вот, почитайте.
Комкор ознакомился с постановлением ГКО о формировании 1-й танковой армии. В нем было указано, что ее командующим назначается М. Е. Катуков.
Была и вторая бумага – о присвоении ему звания генерал-лейтенанта танковых войск.
– Мы планируем использовать 1-ю танковую армию для разгрома немцев под Ленинградом, – проговорил вождь, – и полной ликвидации блокады.
Главную ударную силу 1-й танковой армии должны были составить 3-й механизированный и 6-й танковый корпуса, отдельная 100-я танковая бригада, четыре отдельных танковых полка, 6-я, 9-я воздушно-десантные и 11-я зенитно-артиллерийская дивизия, и прочая, и прочая, и прочая.
И всю эту громаду надо было собрать в кулак за каких-то полтора месяца, к 12 января! Но с Верховным не спорят…
* * *
Тем центром, ядром, вокруг которого пошла кристаллизоваться 1-я танковая, стал Осташков. Сюда потянулись танковые и автомобильные колонны, обозы с военным имуществом, длинные цепи мотострелков и десантников.
Это был настоящий «Ледовый поход», проверивший на прочность и людей, и технику.
Павел Дынер, зампотех командарма, верный спутник Катукова с первых дней войны, не отдыхал сам и гонял свои службы, буквально на ходу починяя танки и грузовики.
Колесная техника не справлялась, дороги, заметенные снегами, были не для нее, и часто танки брали грузовики на буксир.
А в самом Осташкове – хоть шаром покати. Ни провизии, ни горючего, ни запчастей, ни боеприпасов.
Все необходимое следовало завозить самим, но Катуков, имея опыт «собирания» 3-го мехкорпуса, справлялся.
* * *
А Репнин радовался: за прошедший год ситуация медленно, но верно менялась в лучшую сторону. Вон, Новый год скоро, а немцы так и не прорвались на Кавказ. Ростов-на-Дону противник занял, продвинулся дальше – и оказался запертым на Кубани, где его медленно перемалывали на удобрения.
И Сталинграда фрицам не видать. Хоть на помощь 6-й армии Паулюса и 4-й танковой армии Гота подоспел фон Манштейн, это не слишком изменило положение – просто советские войска с боями отступили на готовые позиции в большой излучине Дона, там закрепились и готовились перейти в наступление согласно плану операции «Уран».
Разумеется, Геша прекрасно понимал, насколько трудно все давалось, каких усилий стоило удерживать немцев, но…
«Ни шагу назад!»
И не будет уже таких гекатомб подо Ржевом, что были памятны его деду. Хотя и в этой реальности народу полегло – тьма.
И самое неприятное в этом, что причины все те же – плохое взаимодействие между частями и армиями, никудышная связь и коекакерство. И все же…
Самое приятное в наблюдаемых им одним переменах – опережение по времени. И в его истории были планы прорвать блокаду Ленинграда, но ранняя весна сорвала их – танки буквально тонули в распутицу.
А вот теперь у них появился очень неплохой шанс.
И все это потому лишь, что некто под именем Лавриненко был очень убедителен, и Сталин дал добро на танковый апгрейд…
Разумеется, он никому об этом не скажет, достаточно и того, что он сам знает об этом. И будет тихо гордиться…
* * *
…15 января 1943 года 1-я танковая армия вышла в исходный район – к Старой Руссе. После прорыва линии обороны противника 1-й ударной и 11-й армией должна была вводиться в бой 1-я танковая. Развивая успех, одной группой войск предстояло захватить Лугу, другой группой – Псков, а правофланговым частям действовать совместно с 59-й армией по овладению Новгородом.
А далее основные силы 1-й танковой армии во взаимодействии с 1-й ударной должны были продвигаться через Лугу к берегам Балтики. Это все называлось операцией «Полярная звезда».
В то же самое время у Ладожского озера готовилась операция «Искра» – там, где почти сходились линии Ленинградского и Волховского фронтов, между Шлиссельбургом и станцией Мга.
Этот шлиссельбургско-синявинский выступ был занят немецкой 18-й армией, которая чуть ли не полтора года выстраивала мощнейшие линии обороны – минные поля, ряды и ряды колючей проволоки, доты и дзоты.
Основными силами прорыва стали 2-я ударная армия и 6-я танковая[42]. Войскам Ленинградского и Волховского фронтов предписывалось разгромить группировку противника в районе Липка, Гайтолово, Московская Дубровка, Шлиссельбург.
Разбив, таким образом, блокаду Ленинграда, части и соединения РККА должны были к исходу января выйти на линию река Мойка – Михайловский – Тортолово.
15 января операция «Искра» началась с артподготовки – здоровенные (и тяжеленные!) гаубицы «Б-4» загрохотали с востока. Четыре артиллерийских полка большой мощности, по тридцать шесть гаубиц в каждом, обрушили снаряды-«чемоданы» на немецкие укрепления.
Еще ночью за линию фронта перешли корректировщики. Они ползли по снегу, крались по лесу, подбираясь к «фортециям», отягощенные рацией и рюкзаком. Кроме сухпая, они тащили термосы с горячим чаем.
А утром, когда забухали орудия, корректировщики вразнобой слали короткие команды. Снаряды стали падать точнее, расколачивая доты и дзоты. Рубленные из бревен, опорные пункты хорошо горели…
Едва отгремели пушки, на позицию вышли «БМ-13», они же «катюши», в количестве пяти гвардейских минометных полков. В каждом полку насчитывалось три дивизиона «катюш», а залп только одного такого дивизиона по силе мог сравняться с залпом двенадцати тяжелых гаубичных полков.
Зрелище впечатляло – трепещущие огни с воем и ревом пролетали по небу, устремляясь на запад.
А саперы в это время уже вовсю расчищали проходы, да не вручную, а с противоминными тралами, прицепленными к «тридцатьчетверкам», и вот «КВ-1М», да «СУ-122» пошли на штурм. Их обгоняли бомбардировщики, вываливая на немцев ФАБ-500. Работали по целям «Ил-2». Особое вниманиеуделялось Мгинскому железнодорожному узлу, а также укрепленным поселкам Горы и Келколово, расположенным на господствующих высотах.
К исходу третьего дня боев советские войска заняли станцию Мга – пути и платформы были завалены обломками и телами в мышастых шинелях, полуразваленное здание вокзала весело пылало. Из развороченных взрывами амбразур дотов и выжженных дотла блиндажей несло чадом. Гарь настолько плотно покрывала снег, что тот чернел, как вспаханное поле.
Победу эту можно было бы счесть промежуточным результатом, но для немцев станция Мга означала очень многое. Прежде всего подвоз подкреплений и боеприпасов.
Без постоянной «подпитки» 18-я армия вермахта продержится недолго. Командующий армией генерал от кавалерии Линдеманн прекрасно это понимал, а поэтому бросил против русских танков все свои резервы. Поздновато – штурмовые батальоны заняли поселок Горы, расположив на нем НП для артгруппы, а пехота окопалась вокруг. С высот вся местность просматривалась километров на двадцать, и командование лишний раз подтвердило, что русские – народ сметливый и устоявшимся канонам не поддаются. На Горы затащили 152-миллиметровые гаубицы и открыли огонь на поражение всего, что движется или притаилось…
* * *
…Выбеленный известкой тяжелый паровоз «ФД» прибыл в Старую Руссу, отбитую у немцев еще в прошлом году. Отсюда железная дорога шла к самому Пскову.
Танкисты-катуковцы приступили к разгрузке, радуясь, что сэкономили моторесурс.
Уже темнело, ветер свежел, заметая снегом, – отличная погода для рейда по тылам!
Первым делом 1-я танковая перерезала коммуникации – железную и шоссейную дороги от Старой Руссы к Новгороду. Хорошо помогли партизаны 2-й и 3-й Ленинградских бригад, устраивая настоящие облавы на фашистов, окружая деревни – и зачищая.
Восточнее станций Дно и Бежаницы существовал настоящий партизанский край – жители четырехсот деревень жили по законам советской власти. Здесь были восстановлены колхозы, работали школы, библиотеки, больницы, издавались газеты.
Комбат Репнин первым вышел к разрушенной станции Торошино, оказываясь на подступах к Пскову. Правда, занять город с ходу не получилось – здесь у немцев был крепкий рубеж обороны. Развилки дорог перекрывались дзотами и сетями проволочных заграждений. На колючую проволоку фрицы понавешали пустых жестяных банок и колокольчиков, те сразу начинали греметь да названивать, как только разведчики принимались резать «колючку».
Из-за реки Великой не переставая били орудия немецкой батареи, а засевшие на колокольнях церквей смертники пускали очереди из пулеметов.
К вечеру того же дня Псков был освобожден, только по другую сторону реки, на Завеличье, еще копошились гитлеровцы.
Тогда в район Крестов, где немцы организовали концлагерь, на полном ходу ворвался дивизион «катюш» со 132-миллиметровыми «подарками». Дали два залпа и ушли – на окраине, где засели фашисты, поднялись столбы дыма и пыли.
Концлагерь в поселке Кресты освобождал тот же 1-й батальон Лавриненко.
Все как везде: столбы с колючей проволокой, приземистые бараки, пулеметные и наблюдательные вышки, теплая комендатура.
Сюда сгоняли пойманных партизан или тех, кого к ним причисляли, горожан, попавшихся патрульным после комендантского часа, пленных красноармейцев. Евреев держали отдельно, в условиях невыносимых: проживая по восемнадцать человек в комнате, «юде» работали с раннего утра до позднего вечера. Например, возили воду в огромных бочках на санях, куда обычно впрягали лошадь. Нет, согласно новому порядку сани тащили четверо евреев, а пятый правил ими, сидя на бочке.
Правда, мучились они не слишком долго – «жидов» регулярно расстреливали, а сейчас, в зимнюю стужу, выводили босиком на лед Великой и топили в проруби.
Впрочем, и русским, заключенным в Крестах, жилось погано – лагерь охраняли литовские каратели из батальона самообороны «Гележинас вилкас»[43]. Ну, слово «самооборона» вставлено было, как реверанс в сторону западных демократий, где принято говорить одно, а делать совершенно иное.
Так и здесь. Литовцы, как и прочие гитлеровские холуи, вроде украинцев-западенцев, латышей или эстонцев, использовались немцами на самых грязных «работах».
Бандеровцы расстреливали киевских евреев в Бабьем Яру, немецкие офицеры только командовали: «Фойер!» В Каунасе литовцы одних лишь евреев уничтожили десять тысяч человек.
В общем, как зажали прибалтов, еще в средние века, тевтоны, так и продолжают они верно служить немецким господам – Дале Грибаускайте было с кого пример брать…
…Когда танки окружили концлагерь, литовцев на подвиги не потянуло – дружно сдались.
– Да куда ж их девать, товарищ комбат? – растерялся Заскалько.
– Никуда, – сухо ответил Репнин, вооружаясь трофейным «Шмайссером». – Таких в плен не берут.
И выпустил очередь. Литовцы заметались, но командира поддержали с башен, огнем из ППС-42, из «наганов» и «ТТ», а потом подключились и курсовые пулеметы.
– Выпускайте людей, – хладнокровно велел Геша, закидывая «МП-40» на плечо.
Когда танкисты увидели изможденных, окоченевших узников, искалеченных побоями, когда рассмотрели, что в «поленницы» за бараками сложены вовсе не дрова, а людские тела, то те, кто не участвовал в расстреле палачей, пожалели о своем выборе.
– Да они хуже фашистов! – выпалил Жуков. – Те хоть на фронте сражаются, а эти…
– Я, когда война началась, в Вильнюсе служил, – хмуро сказал мехвод Рыбкин. – Так литовцы косяками дезертировали, чтобы нам в спину стрелять! Говнистый народец.
– Ну, не все же, – оспорил его Капотов.
– А, ну да, русские там тоже попадаются!
– Это что… – протянул Репнин. – У немцев замах куда больший. Они такой план составили, «Ост» называется. Они по этому своему плану собрались наши земли колонизировать. Да-а! Раздадут землю на Украине эсэсовцам под имения, а батрачить на них будем мы.
– Хрен угадали!
– Во-во… Немцы уже понастроили «лагерей смерти» и в тамошних крематориях столько народу сожгли, что пепла целые холмы. Но это все, так сказать, опытные установки – на наших землях они хотят поставить концлагеря еще больших размеров, чтобы по десятку миллионов душ уничтожать за год в каждом таком «заведении»! Земли они займут до Волги, а население… Ну, часть спалят, немного оставят в холопах, а остальных выселят – в Сибирь или в Бразилию. Вот такие мечты… Новгород они в Наугард переименуют, Ленинград – в Адольфсбург, Гатчину – в Линдеманштадт…
– Во наглые! – воскликнул Федотов.
– Да уж… Немцы заранее поделили нашу страну на уделы-рейхскомиссариаты – Остланд, Московию, Туркестан, Кавказ, Украину… И еще что-то… А, рейхскомиссариат Дон-Волга.
Жуков усмехнулся.
– Это называется – делить шкуру неубитого русского медведя!
– Хрен нас убьешь, мы живучие!
– Ладно, живучие, – вздохнул Репнин. – По машинам!
Танки выехали на Крестовское шоссе прямо через линию проволочного заграждения. На Лугу.
* * *
Захват Пскова советскими войсками нанес весьма болезненный удар по всей группе армий «Север». Именно через Псков шло снабжение 18-й армии вермахта, которую нынче лупили в два фронта.
А тут и Балтийский флот сказал свое веское слово: ледокол пробил канал в невском льду, и на позиции около Дворцового моста вышли крейсера «Киров» и «Максим Горький». Восемнадцать 180-миллиметровых орудий главного калибра на двоих выдали несколько залпов по немецким позициям.
Из гавани Торгового порта открыли огонь двенадцатидюймовки линкоров «Марат» и «Октябрьская революция».
Забухали крупнокалиберные пушки фортов «Серая лошадь» и «Красная Горка» с Ораниенбаумского пятачка.
Свой вклад внесла и артустановка «МК-1». Это была единственная орудийная башня с 406-миллиметровым орудием «Б-37», размещенная на Ржевском полигоне под Ленинградом.
Башня должна была занять свое место на линкоре типа «Советский Союз», но война помешала его строительству. А вот орудие осталось.
Снаряды и полузаряды для него сгружались с «ЗИС-5» на загрузочный стол «МК-1», оттуда на лоток заряжания. Громадная пушка стреляла раз в четыре минуты, метая снаряд весом более тонны на расстояние в пятьдесят километров.
Взрываясь, он оставлял после себя воронку двенадцати метров в поперечнике и глубиной три метра. Именно такой снаряд полностью разрушил здание электростанции № 8, занятое немцами.
Двадцать три выстрела сделала орудийная башня недостроенного линкора.
Вот так, объединенными усилиями армии, авиации, флота, и был учинен разгром 18-й армии Линдеманна.
Сомкнулись Ленинградский и Волховский фронты. 1-я танковая и 1-я ударная армии, выйдя к Финскому заливу, «присоединили» Ораниенбаум к Ленинграду. Блокада была снята.
Город Ленина задышал свободно. На берега Невы потянулись составы с провизией, а обратно шли эшелоны с продукцией оборонки. Директора тысяч заводов испытали облегчение – вернулись смежники, такие незаменимые!
А Левитан даже не знал, какую новость выдавать в эфир первой – хорошую или очень хорошую?
Операция «Уран» удалась! Войска Южного, Юго-Западного и Воронежского фронтов перешли в контрнаступление, окружая под Цимлянском 6-ю армию Паулюса, 4-ю танковую армию Гота плюс армии румын, итальянцев и прочих венгров.
6-ю армию рассекли на две группировки и уничтожили их по очереди. Частям 4-й танковой армии удалось вырваться из окружения и даже соединиться с группой армий «Дон», весьма потрепанной, но их попытки контратаковать «не были засчитаны» – дивизии Гота и Манштейна были отброшены за Северский Донец.
Это была громкая победа! Десятки тысяч пленных, а в трофеях – пять с лишним тысяч орудий, семьсот с лишним самолетов, полтораста танков, восемьдесят тысяч автомобилей, пятьсот тягачей… Знатная добыча!
Немецкие потери в матчасти были равнозначны количеству боевой техники сорока пяти дивизий всех родов войск и равнялись потерям за весь прошлый период боев на советско-германском фронте.
Рейх погрузился в трехдневный траур, и только в высших сферах Германии понимали, что именно утратила Германия.
Техника? Да, теперь заводам фатерланда надо будет полгода работать, чтобы восполнить «недостачу».
Живая сила? Ничего, Марты с Эльзами еще нарожают. Поищем по сусекам людские резервы.
Это все пустяки по сравнению с главной потерей.
Немцы утратили веру в себя, веру в правоту фюрера и в свою победу. И верные союзники откачнулись от Германии, ибо Гитлер, образно говоря, получил «черную метку».
Отныне «доблестные немецкие войска» были обречены на поражение. Не все это понимали или чуяли нутром, не все верили, но это было так.
Впереди немцев ждали бои, победы в битвах или поражения да потуги вернуть обратно стратегическую инициативу. Все тщетно.
Натиск на Восток выдохся. Начинался натиск на Запад.
До границы Рейха. До Берлина. До победы.
А. Родькин вспоминает:
«…Пару дней мы простояли в лесу недалеко от того места, где сожгли нашу машину. У нас уже танка не было и от бомбежки и артобстрелов, которые были довольно частыми, мы спасались под машиной командира роты Чугунова.
Вдруг вдалеке показались, по-видимому, те самые три «артштурма», что нас разбили, и стали двигаться по дороге в нашем направлении. Ну, а у нас уже три или четыре танка к тому времени было. Две самоходки остались за возвышенностью, а одна пошла вперед. На ней еще сидело человек пятнадцать немецких десантников. Ей как врезали, так она и остановилась.
Потом уже выяснилось, что болванка сорвала крышу рубки, а ее осколками искромсало весь десант и экипаж. Мы с Иватулиным пошли посмотреть, что с «артштурмом». На броне лежат убитые, вокруг искромсанные валяются. Где половина трупа, где чего, ужасно… сверху мы всех мертвяков сбросили.
Заглянул внутрь, там сидят мертвые немцы. Радиостанция работает. Я говорю: «Иватулин, давай в машину». Он залез, растолкал убитых немцев (неохота их было доставать), завел, и мы поехали к своим. Вот так мы добыли себе танк.
А чуть раньше экипаж Чугунова захватил немецкую машину-амфибию. Плавать там негде было, так мы винт включим и на полном газу по пыльной дороге проскочим до ближайшего леса.
За нами пылища, как будто колонна идет, и немцы начинают артобстрел. Комбат, правда, предупредил, что мы можем доиграться, ведь с огнем не шутят, но мы продолжали так развлекаться…»
Глава 24. Оперативная пауза
Читать бесплатно другие книги:
