Танкист №1. Бей фашистов! Большаков Валерий
Второй бронебойный угодил в «четверку», что перла на левом фланге, но чуток не туда – снаряд расколошматил ей ведущее колесо вместе с гусеницей. Называется – приехали.
А вот осколочно-фугасный упал хорошо, как надо, накрывая и бегущих танкистов, и прореживая цепь мотострелков.
– Бронебойный!
– Готово!
– Огонь!
Танк содрогнулся, посылая горячий подарок немецкому «панцеру». Немцы огрызались, но позиция у Репнина была получше. А потом подключились зенитчики – два орудия из четырех стали бить по «доблестному вермахту».
Репнин связался с Милевским:
– Алё, боги войны!
– Батарея слушает.
– Привет, батарея! Как жизнь?
– Хреновато. Ранило вот.
– Эк тебя…
– Я Серкова поставил командиром, он у нас замещает политрука. Человек стоящий.
– Понятно. Мы сейчас пошалим немного, а вы там, наверное, все внимание воздуху. Вроде как летит что-то с крестами. Бомберы, скорей всего.
– Видим, видим!
– Удачи. Взвод, слушай мою команду! Выдвигаемся вперед и разъезжаемся. Борта не подставлять! Маскируемся за дорожной насыпью, и, вон, где холмики…
– Бугорки… – проворчал Бедный.
– Разговорчики в строю! – весело парировал Репнин. – Вперед!
Танк взревел, одолевая бугор, и скатился по пологому склону.
– Бронебойным!
– Готово!
– Огонь! Дорожка!
Взвод выпустил три снаряда, и два из них нашли свои цели – танки не раскачивались на пружинной подвеске, шли ровно, и пальба на ходу удавалась куда чаще, чем раньше.
– Осколочный!
– Есть! Готово!
– По пехоте – огонь!
– Выстрел!
Капотову удалось подбить еще один «Т-IV» – снаряд почти снес башню. Та перекосилась, открывая нутро, и Николай вбил туда осколочный – снаряд лопнул на броне, но фонтан огня и хорошая порция горячих, рваных железяк сделала свое дело.
Из щели ударило встречное пламя, превращая боекомплект в огненную погибель для экипажа.
– Воздух!
Земля вздрогнула, ощутимо шатнув «тридцатьчетверку», и сразу же еще один сильный вздрог.
– Бомбами лупят!
– Иваныч!
– Смотрю я, смотрю…
Механик-водитель повел машину зигзагом к небольшим холмикам, что выпирали из снега между советскими и немецкими танками.
Не холмикам даже, кучам скорее. А все ж…
– Есть! Сбили один!
Геша глянул в перископ. Один из кривокрылых «Ю-87», выходя из пике, поймал зенитный снаряд – кабина в одну сторону, кувырком, а все остальное плюхнулось в снега и рвануло.
Сумерки сгущались, а немцы не знали угомону. Наверное, их влекли протопленные избы Михайловки.
Иногда потемки расчерчивали красные рваные шнуры трассирующих пуль. Снаряды рвались клубами огня, выхватывая из темноты круги грязного снега.
Репнину удалось связаться по радио с комбригом. Доложив обстановку, спросил:
– Жду приказаний, товарищ генерал-майор!
– Приказ один, товарищ Лавриненко, – биться! До последнего снаряда, до последнего патрона!
– Есть биться!
* * *
Потянулись долгие, изматывающие часы ночного боя. Борзых стрелял экономными очередями, но часто, «подметая» бугорчатые снежные наносы. Снаряды тоже расходовались без счету – Фролов стрелял веером, рассылая осколочные. Те косили пехоту – и высвечивали серые глыбы танков.
И тогда уже Федотов заряжал бронебойным. Пальба шла «по памяти», но, если быстренько прицелиться, навести, то попасть можно было. И попадали.
Особенно удачными были те попадания, когда вражеский танк загорался – огромный костер давал неплохое освещение.
Лишь поздно ночью наступило некое затишье.
– Прогуляюсь, – сказал Репнин.
Осторожно отворив люк, он вылез, ступая по остывающей броне – дизель заглушили, чтобы не выдавать танк шумом.
«Хорошо, что ПНВ[24] пока не в ходу…»
– Стой, кто идет? – послышался из темноты строгий, вздрагивавший голос.
– Свои. Серков где?
– Тута я. Товарищ Лавриненко?
– Он самый. Как вы? Живые все?
– Двоих подранили.
– Понятно. Вот что, предлагаю перебраться в Михайловку, а то мы здесь в голом поле.
– Дело говоришь.
– Пушки к своим грузовикам цепляйте, сами можете к нам на броню, все теплее будет.
– Ну, если так… Давай.
– Готовьтесь тогда.
Когда танковые дизели взревели, из темноты донеслась пара заполошных выстрелов. Прицепив зенитки, «трехтонки» покатили к деревне. Их прикрывали два танка.
«Тридцатьчетверка» Репнина двигалась задним ходом и лишь затем, отъехав на приличное расстояние, развернулась.
Артиллеристы с танкистами построились в боевую колонну, и Геша вызвал Катукова:
– Товарищ генерал-майор, решил прорываться на Михайловку, так как дорога на Ивановское отрезана. Будем сражаться за Советскую власть до последнего!
Комбриг дал «добро».
Михайловка была наполовину занята немцами, так что просто взять и заехать в населенный пункт не получилось бы. Приходилось расчищать себе путь огнем из пулеметов.
Разведка долго искала своих, нашла, и зенитчики влились в батальон Голубева.
Заночевать танкистам удалось хоть и в нетопленой, но избе.
Через три часа полусна-полудремы Геннадий скомандовал подъем.
Злые от недосыпу, танкисты очистили дорогу Михайловка – Ивановское от гитлеровцев. Контратаки противника захлебнулись.
Вспоминает Н. Попов:
«Под вечер прибыл наш эшелон в Камышин под Сталинградом, мы были в теплушках, по прибытии к нам сразу пришел помпотех, велел забирать свои вещи, и по машинам. Мы свои вещи забрали, подошли к платформам, а там: «Рубить основное крепление танков!»
Мы сняли крепление, оставили только под гусеницами, ночью разгружались возле леса. Через какое-то время пролетел самолет, понавесил «фонарей». Мы как раз успели танки сгрузить с платформы, и регулировщики кричат: «Скорее уезжайте!»
Оттуда мы уехали в лес, танки поставили, через небольшой промежуток времени слышим гул самолетов, и началась бомбежка. День простояли, ночью переправляли нас через Волгу. Утром сразу в бой, вышли в ложбинку, там местность была такая – балки, овраги.
19 ноября начался прорыв, мы пошли в бой, танкового десанта не было. Начали теснить фашистов, мы поддерживали пехотную часть, оттуда нас бросили в сторону города. Первый бой, мы только первую бомбежку услышали, кругом дым, рвется, когда люк передний закроешь, через оптический прицел только и видишь «земля – небо, земля – небо». Вот и все, командир только указание даст, так ориентир и уловишь. Перед нашей атакой была артподготовка, потом за валом огня мы пошли, на первые немецкие траншеи наехали, я через триплекс увидел, да и почувствовал, что на траншеи наехали. Увидел уже наши первые горящие машины.
В первом бою мы много на пулеметы наезжали, командир из пушки и спаренного пулемета лупил. А стрелок-радист, ему тоже через небольшую дырочку многого не видно, ты уже сам что-то через триплекс видишь, в бок его пихаешь, он только поворачивает, диск поставит и на гашетку нажимает. Не жалели патронов, абы шум был. А куда стреляешь, кто его знает…
Потери были очень серьезные, мы под Сталинградом, можно сказать, половину своей техники потеряли. После первых боев нас, выпускников училища, почти что не осталось, кого ранило, кто погиб…»
Глава 18. Новый год
Московская область, село Тимково. 30 декабря 1941 года
30 декабря из штарма был получен приказ: ликвидировать тимковскую группировку противника. Тимково – это деревушка у Ламы, южнее Ивановского.
Дома в Тимкове стояли крепкие, фашисты засели в них, превратив в доты и блиндажи, даже пушки закатили вовнутрь, выставив стволы в проемы окон и дверей.
Гарнизон тут окопался небольшой, но его поддерживали минометным и артогнем с Лудиной Горы.
Короче, неслабый опорный пункт, но Катуков был прав – чтобы немцы сами побежали с Лудиной Горы, надо было взять Тимково и Биркино.
Беда была в том, что штурмующих набиралось куда меньше оборонявшихся – в атаку, кроме трех «тридцатьчетверок» Репнина, могла пойти стрелковая бригада, вот только от той бригады одно название осталось. Мало было людей.
К вечеру, однако, подоспели два «КВ-1М» Полянского и Молчанова. Это были модернизированные тяжелые танки.
Коробка передач на них все еще оставалась слабым местом, хотя при хорошем уходе да умении «КВ» хватало моторесурса.
Главное же отличие выдавалось вперед – мощная 107-миллиметровая пушка «ЗИС-6». Мало было смысла создавать тяжелый, следовательно, не шибко маневренный танк, вооруженный той же пушкой, что и «Т-34».
Теперь же «КВ» становился не просто защищенным, как черепаха, но и опасным. Берегись, «панцерваффе»!
Самое печальное заключалось в том, что 107-мм орудие для «КВ» было разработано всего за тридцать восемь дней, испытано еще в апреле 41-го, поражая броню толщиной в 175 миллиметров, а в конце лета завод № 92 в Горьком изготовил пять серийных пушек.
В той истории, которую помнил Репнин, эти пушки переплавили, поскольку для существующих «КВ-1» они получились слишком громоздкими. А вот в этой реальности, похоже, дело пошло на лад – корпус танка вроде как тот же, только башня другая, помассивнее. Не та уродливая тумба, что стояла на «КВ-2», а приземистая, как бы коническая – Геша видел похожую у экспериментального «КВ-3».
И бегал новый «КВ» заметно шустрее. Неужто добились-таки своего и форсировали дизель турбонаддувом? Похоже.
Это ж сколько он работягам да инженерам бессонных ночей обеспечил? «Кировский завод», который «КВ» клепал, нынче в Челябинск эвакуирован. Одно слово – «эвакуация», а мороки сколько! Но надо, надо!
Первым из люка показался Полянский.
– Димка, здорово! – заорал он. – Видал миндал? Щас кэ-эк вдарим – у Гитлера усики отклеятся! Ха-ха-ха!
– Привет, Илюха! Где получали? На «Серпе и Молоте»?
– Там! Говорят, еще три таких передадут, а весной поставят на поток. Обещали знаешь какой дизель?
– Двухтактный, в тыщу двести лошадей.
– А, неинтересно с тобой! Кого бить будем?
– По секрету скажу: немцев!
– А где они окопались?
– В Тимково, тут недалече.
– Выкопаем!
– И закопаем.
– Ха-ха-ха!
– Петро, вылазь!
Над люком показался старшина Молчанов. Этот и вовсе сиял.
– Как жизнь? Что-то я давно тебя не видел.
– А я только сегодня из госпиталя, – сообщил старшина. – Приехал – в бой идете. Я и выпросился. А комиссар не пускал!
– Справишься?
– Да запросто!
– Атаку начнем ночью.
* * *
Комбат Александр Бурда сам пошел в бой с танкистами вместе. Стоя на броне репнинской «тридцатьчетверки», он переговаривался с Гешей:
– Учил пехоту намедни! Прут толпой, как отара тех самых! Рассредоточиться, говорю, надо, немедленно, а то один снаряд, и от роты мясо останется.
– Опыта у них нету, Александр Федорович, что ты хочешь. И взаимодействия – чуть. Немцы этим и берут как раз – они кулаком бьют, у них танки, пехота и авиация заодно, а мы пальцами врастопырку!
– А чего это ты меня все по отчеству? А?
– Дык, ёлы-палы! Начальство же! Почтение выказываю.
– А я вот думаю, не засиделся ли ты в ротных?
– Понимаешь, какое дело… Чем ниже звание, тем ближе к делу. А то так дослужишься, что в генералы выйдешь! Не по мне штабная работа.
– Ха! До генеральских лампасов еще дожить надо! Ну, ладно, тормозни здесь, я слезу.
Бурда спрыгнул в снег и, пригнувшись, перебежал к пехотинцам, засевшим недалеко от Тимково – уже и крыши видать.
Пехота, окопавшаяся к западу от деревни, постоянно тревожила противника, а командир танкового полка решил часть сил перебросить к северной окраине Тимково. Туда же должны были и танки подойти.
Немцы прекрасно видели, как пять танков отошли, не переходя во фронтальную атаку, и решили, видно, что штурм их позиций кончился, можно и отдохнуть.
Репнину было хорошо видно, как задымили полевые кухни и печи в избах.
Расслабилась немчура…
А через час танки пошли на штурм. Бросок был настолько стремителен, что враг поначалу растерялся, не зная, за что хвататься.
Первым в Тимково вошел «КВ» Молчанова. Вертя башней, принялся за методичный расстрел огневых точек. Полянский долбил немецкие укрепления на соседней улочке.
Пехотинцы быстренько вышли к крайним домам, западная группа стрелков поддержала товарищей из пулеметов.
Но и немцы уже опомнились, лупили по танкам из орудий, доставалось и пехоте.
Репнин приник к перископу. По дороге спешили грузовики из соседнего Биркино, везли минометы и снаряды.
– Тащ командир!
– Вижу, Фрол. Заряжай осколочным!
– Есть! Готово!
– По замыкающему «Опелю» долбанешь, потом по переднему.
– Понял.
– Огонь!
Снаряд развалил грузовик пополам. Второй прошел чуток мимо – пронизал тентованный кузов и взорвался в стороне от колонны. Зато третий вошел машине, идущей впереди, точно в кабину.
Танки Капотова и Петрова добавили, разбирая «Опели» на запчасти.
Грузовики загорелись, боеприпасы на них рвались, устраивая в ночи веселый фейерверк.
«КВ» прошлись по деревне, выискивая еще не разбитые и не раздавленные пушки, а тут и пехота с двух сторон ворвалась в Тимково. Победа!
* * *
Вечером 31 декабря «Т-34Т» вернулись в село Ивановское. Подъехали к техникуму, где разместился штаб. Во дворе лежали убитые.
Их было много. Мертвые тела приходилось складывать страшненькими штабелями, всех подряд – танкистов в ватниках, пехотинцев в шинелях. Тут же и артиллеристы, и даже пара летчиков, выпрыгнувших с парашютом и подстреленных в воздухе немцами.
Около павших возились бойцы, подсвечивая фонариками – своих высматривали. Разговаривали они вполголоса:
– Новый год сегодня…
– Эх, не дожил Пашка…
– Терентий, что ли? Ах, ты…
– Пуля – дура.
– И не говори. Сам чуть тут не оказался. Уже в самый снег вжался, а эти суки из пулеметов херачат!
– Ты гляди, и его. Твою ж ма-ать…
Репнин смотрел на все это набычившись, чувствуя, как копится должок к фашистам. Ох, не расплатятся они с ним… А уж он с них взыщет!
Но стерва-война вечно путала негатив с позитивом. Смерть реяла рядом с людьми, а те, в нахальстве своем, не признавали за нею права отбирать их жизни.
И цеплялись за все старое, мирное, хорошее и доброе.
Из темноты показался Бедный. Незаметно перекрестившись, он шепнул Репнину:
– Тащ командир, там ребята стол накрыли…
Геша кивнул:
– Пошли, Иваныч. Где-то там у меня бутылочка коньячку завалялась…
– Откупорим, тащ командир!
– А то. Проводим старый год, встретим новый…
Мехвод крякнул и прибавил шагу.
А из натопленного штаба уже неслись аккорды баяна – это Алешка Гурьев, пулеметчик из экипажа Полянского, наяривал.
Клацнули кружки, звякнули стаканы, и послышался несильный, но приятный голос лейтенанта Фокина, угловатого парня, бывшего учителя и артиста. Он выпевал «самодельную» песню о бригаде:
- Нас в бой послал народ страны великой,
- Он дал наказ: ты будь к врагу суров.
- Мы в бой идем и бьем врага жестоко.
- Нас в бой ведет любимый Катуков.
- Мы с песней в бой идем и побеждаем.
- Наш порох сух, снаряда точен лёт.
- Броня крепка, и сердце крепче стали,
- Без устали врага бьет пулемет!
А тут политотдельцы, словно Деды Морозы, притащили целые мешки подарков от сибиряков и дальневосточников, адресованных «танковой бригаде Катукова».
Новосибирские гуси, омское масло, благовещенские пельмени, приморская нерка, хабаровское печенье! Роскошь!
– С Новым годом, товарищи! – поднял свою кружку Геннадий.
– Ур-ра-а! – ответили танкисты.
– Желаю «безлошадным» скорее получить новые машины, а тем, у кого они есть, сберечь матчасть! За нас! За победу!
– За Катукова!
– За Сталина!
– Ура-а-а!
Отведав яств с Дальнего Востока, Фокин грянул с новой силой:
- Мы будем бить нещадно и сурово.
- Громить врага броней своих машин.
- Вовеки наше нерушимо слово,
- Гвардейский дух в боях несокрушим.
- Вперед, гвардейцы, выше славы знамя!
- Мы рождены, чтоб в битвах побеждать.
- Чужой земли не пяди нам не надо,
- И нашей никому не отобрать!
Из мемуаров А. Захарова:
«У нас в полку была рота автоматчиков. Во время боев их распределяли по три-четыре человека на танк. Они своих командиров почти и не знали, подчинялись нам, кушали с нами, несли охрану в ночное время.
Был у нас автоматчик, украинец по фамилии Трутень. Пожилой, ему тогда было лет под 30. Его поставишь дежурить… а спали мы… я за всю войну ни одного дня не спал на кровати – то на нарах, то на досках. Механик и радист обычно у себя на сиденье устраивались, а мы на боеукладке. Иногда доску на борту возили – внутрь на погон башни поставишь и спишь. Если весь полк ночует, то на моторном отделении расстилаешь брезент, от двигателя тепло…
Так вот только поставлю Трутня, иду проверять – спит: «Ты почему спишь?!» – «Да, товарищ лейтенант, я тильки шо! Я же усэ бачу».
Где-то в Прибалтике остановились на ночлег. Вдруг под утро как открылась стрельба! Ракеты! Мы выскочили. Потом разобрались. Оказалось, что немцы следили за нами. Рядом стояла печная труба сгоревшего дома, немец сидел в трубе, кирпичи выбил и наблюдал. Когда увидели, что Трутень закемарил, они его схватили, кляп в рот, мешок на голову и потащили. Хорошо, ребята заметили, открыли огонь. Немцы его бросили и драпать.
Когда мы подошли к нему, от него так воняло! После этого он и сам на посту не спал и другим не давал, говорил: «Теперь я знакоме, як на посту спатиме»…»
Глава 19. Комбат[25]
Москва, Сокольники. Март 1942 года
Как всегда, новый год обманул ожидания – никакого нового счастья не привалило, а ради новых побед надо было драться.
В ту самую ночь, когда в Ивановском праздновали завершение оборота Земли вокруг Солнца, в Тимково шли бои.
1 января немцы, поддержанные артиллерией и минометами, вошли в деревню. Бойцы 1-й гвардейской вышвырнули их обратно.
Вернувшись на огневые позиции, танки Репнина гнали фрицев обратно в поля, преследовали их, а затем атаковали Биркино, Ананьино и Посадники – все три села располагались южнее Лудиной Горы.
Решиться на такой масштабный прорыв ламского рубежа Катукову помогли скромные подкрепления – Рокоссовский вернул комбригу «одолженные» танки.
Два «КВ» Каландадзе и Корсуна, «тридцатьчетверки» Лехмана, Жукова и Тимофеева, три «Т-34Т» и два «КВ-1М» – это была сила. Возглавил группу Репнин.
Ночью танк Лени Лехмана, нагруженный ящиками со снарядами, прибыл в Биркино. Пополнив боезапас, группа вышла к Ананьино.
Мудрить Геша особо не стал – танки с десантниками на броне попросту вломились в деревню на второй скорости, как танкисты говорят, «с газком».
От огня 107-миллиметровок не спасала ни сталь, ни тем более бревна – танк Молчанова громил немецкие укрепления по правую сторону, машина Полянского – по левую. Их поддерживали остальные, поддавая жару захватчикам.
Холодно вам? А вы побегайте, мигом согреетесь!
Гитлеровцы драпали к лесу, но автоматчики не плошали, вносили свою мелкокалиберную «лепту». Немцы оставили в деревне сотню подвод с награбленным добром, да еще и мешки с подарками к Рождеству – печеньем, сигаретами, колбасой, сыром, кофе.
– Обманка, – поморщился Репнин, нюхая немецкую колбасу, – эрзац. Пахнет мясом, а внутри шкура и горох. Печенье из муки… знаете, из чего? Клевера и каштанов!
– А цигарками ихними только тараканов травить, – пробурчал крупногабаритный Соломянников, механик из экипажа Володи Жукова.
– Мишка, бросай курить, а то заставлю берклен[26] смолить!
– Последней радости лишаешь, командир!
Репнин отсмеялся со всеми вместе и скомандовал:
– Двигаем в Биркино на заправку, в пункт боепитания – и пойдем на Посадники. По машинам!
* * *
На Посадники вел проселок из Биркина, и немцы, как порядочные европейцы, ждали нападения именно оттуда. Но Репнин был русским, поэтому, отправив «КВ» по биркинской дороге, он повел быстроходные и юркие «тридцатьчетверки» со стороны Ананьина.
Перед Посадниками имелась ложбина и отлогий берег. Высадив на склоне автоматчиков, танки явились в деревню, откуда не ждали, с ходу принявшись хулиганить – стрелять по огневым точкам да по трем танкам, маячившим за околицей.
Деревню немцы укрепили неплохо – по обе стороны единственной улицы стояли противотанковые пушки, развернутые в сторону Биркина. Ни одно из орудий не успело выстрелить по советским танкам – снаряды и гусеницы курочили их со страшной силой.
Дальнобойные орудия на Лудиной Горе могли бы помочь, но как стрелять, когда свои и враги вперемешку?
А тут и «КВ» подоспели, зачистили село основательно.
Читать бесплатно другие книги:
