Танкист №1. Бей фашистов! Большаков Валерий
«Не желая давать врагу передышки, Катуков приказал рано утром атаковать следующий населенный пункт – Козлово.
Еще не взошло солнце 13 ноября, а наши танки устремились дальше.
На востоке серел край неба, догорали дома в Скирманове, чадили подожженные в поле машины, снежок не успел занести трупы погибших. И хотя час был неурочным, немцы, познавшие, что наши воюют «не по правилам», не по их распорядку, приготовились к отпору.
Бои в Козлове протекали ожесточенно. В них отличились экипажи Самохина, Луппова, Тимофеева, братьев Матросовых, а также многие бойцы 27-й и 28-й танковых бригад.
Наши пехотинцы, сосредоточившиеся у Козлова, залегли. Прислушиваясь к предутренней тишине, они ждали, когда пойдут танки. Сзади послышался шум моторов. Головная машина, поравнявшись с цепью стрелков, которых вел в атаку капитан Лушпа, остановилась. Открылся верхний люк. Веселый танкист в шлеме, помахав рукой, крикнул:
– За мной, молодцы!
Это был Константин Самохин. Исполнилось его давнее желание: после мценских боев он, как и другие экипажи, получил наконец «тридцатьчетверку». «Вот теперь можно воевать по-настоящему!» – радовался Костя.
Автоматчики с криком «ура» бросились за танком.
Но из Козлова ожесточенно строчили пулеметы. Пехотинцы снова залегли. «Тридцатьчетверка» Самохина подожгла большой дом, у которого были сооружены вражеские блиндажи и окопы, потом проутюжила их гусеницами. Наши автоматчики продвинулись вперед.
А танк Самохина ворвался в Козлово. По нему били вражеские противотанковые пушки, но их снаряды рикошетили. Заряжающий Лещишин едва успевал подавать снаряды. Один вражеский дзот за другим выходили из строя. Замолчало и несколько пушек. Еще две пулеметные позиции водитель Михаил Соломянников раздавил гусеницами.
– Снаряды все! – доложил Лещишин.
– Давай гранаты! – ответил Самохин. Открыв верхний люк, он бросал в бегущих фашистов «лимонки».
В тот день экипаж Самохина находился в бою двадцать часов. Пять раз его «тридцатьчетверка» выходила на исходную позицию, пополнялась боеприпасами, горючим и снова возвращалась в бой. Все страшно устали. У водителя Соломянникова болела спина, одеревенели руки. Лещишин обливался потом, подавая снаряды. Гудела голова у радиста Токарева. Танк перегрелся. В нем было дымно и нестерпимо жарко.
Поздно вечером тяжелый вражеский снаряд повредил орудие. Самохина контузило. Из ушей и носа пошла кровь. Заряжающий, увидев окровавленный полушубок Самохина, крикнул водителю:
– Командир ранен, выходи из боя!
– Не ранен я, – сказал Константин. – Подай снаряд!
– Нет снарядов, и пушка не действует.
– Нет снарядов – давай гранаты! – приказал Самохин, вытирая кровь рукавом. – Держим курс на врага!
Он не вышел из боя, пока не израсходовал все, чем можно было еще нанести урон врагу. Поврежденную «тридцатьчетверку» экипаж благополучно доставил в батальон.
Отважно сражались и другие экипажи. Их участвовало в атаке на Козлово немного, и каждый проявлял отвагу и упорство.
Удивил всех подвиг водителя Павла Сафонова. Накануне его танк не раз штурмовал скирмановские позиции, получил тридцать два попадания в машину. Двое из экипажа были тяжело ранены. Почти всю ночь Павел провозился у машины, латая то, что можно исправить в боевых условиях. А днем экипаж пополнился новыми членами – командиром танка Тимофеевым и заряжающим Карницким. Сафонов совсем мало спал ночью, очень устал, но когда командир поинтересовался его самочувствием, ответил по привычке:
– Порядок в танковых войсках».
Глава 12. Довести до ума
Московская область, Скирманово. 13 ноября 1941 года
Принято думать, что Сталин безвылазно сидел в Кремле, курил трубку и следил за изменениями линии фронта по карте.
Это не совсем так – вождь регулярно выезжал на передовую, если позволяли дела. Возможно, это было связано с недоверием Иосифа Виссарионовича – ему много врали о положении на фронтах, бодренько рапортовали о грандиозных успехах, страшась наказания за собственную глупость и бездействие.
Еще в июле, когда шло Смоленское сражение, Сталин появился на «передке» впервые. В октябре Верховный главнокомандующий выезжал под Малоярославец, а в ноябре – на Можайско-Звенигородскую линию обороны.
13 ноября вождь отправился в расположение 16-й армии, державшей оборону на волоколамском направлении. Сталин хотел увидеть в действии работу знаменитых «катюш» – в районе Скирманово как раз сосредотачивался дивизион капитана Кирсанова…
* * *
…Ровно в 16.00 двенадцать «катюш» отослали реактивные «гостинцы» под Скирманово, уничтожив семнадцать танков, десятки орудий и минометов, сотни немецких солдат и офицеров.
Зрелище было грандиозное – в небо взвивались размазанные от скорости огни, и дикий, режущий уши вой опадал на заснеженную землю. А там, где эрэсы[13] падали, набухали клубы огня и гари, все пылало и разрывалось на части. И не было спасенья, куда ни кинься – огонь, огонь, огонь!
Обезумевшие фрицы убегали на все четыре стороны, в том числе и навстречу красноармейцам.
Репнин возвращался весьма впечатленный. Он и в своем времени насмотрелся на «реактивные системы залпового огня» и видел, во что превращается земля после залпа «Смерчей».
Но тут иное – «катюши» были первыми, и построили их те самые люди, что окружали его ныне, вместе с кем он воевал.
Таких предков стоило уважать! Респект, как говорится.
Весь взвод возвращался «до дому, до хаты» – три танка басовито ревели, одолевая снежную целину.
Геша высунулся в люк – и свежий воздух, и ноги в тепле.
Приглядевшись, он заметил вдалеке пару застрявших автомобилей, причем легковых.
Может, немцы? А что? Неплохо было бы захватить какого-нибудь толстопузого генерала с портфелем, полным карт и сверхсекретных документов!
Но это вряд ли. Немцы вот-вот начнут артобстрел, потом должны подтянуться бомбардировщики. Да и какие могут быть генералы вермахта в четырех километрах от Волоколамского шоссе?
– Иваныч! Легковушки видишь?
– Ага! В смысле – так точно.
– Двигай к ним. Поглядим, что это за туристы.
– За… кто?
– Да это я так. Вперед!
Танк подвернул и направился прямо к автомобилям. Бедный затормозил метрах в пяти от «эмки». Наши, что ли?
Несколько офицеров навели на Репнина стволы «маузеров» и «ТТ».
Геша похолодел.
Нет, он не слишком испугался вооруженных людей. Просто до него дошло, что в снегу завязла не обычная «М-1», а так называемая «эмка-догонялка», на которой стоял 8-цилиндровый двигун в 76 «лошадей». А второй авто… Ну, разумеется, «Паккард».
Геннадий спокойно покинул башню и спрыгнул в снег, разрытый колесами и сапогами. Не обращая внимания на телохранов, он подошел к человеку в тулупе и ушанке и четко отдал честь.
– Здравия желаю, товарищ Верховный главнокомандующий. Помощь требуется?
– Требуется, – усмехнулся Сталин.
– Иваныч! Федотов! Ко мне! Цепляете на буксир «эмку». Николай! На тебе «Паккард».
Мехвод и радист, бледные от сознания того, какое высокое доверие им оказано, бегом бросились исполнять приказ. Взрыкивая, сдал назад «Т-34» Капотова, осторожно приближаясь к «Паккарду», нагребшему перед собой высокий сугроб.
– Ви нэ прэдставились, – сказал вождь.
– Гвардии старший лейтенант Лавриненко!
– Вольно, товарищ Лавриненко. Ви брали Скирманово?
– Да, товарищ Сталин. Мой взвод шел в первом эшелоне, чтобы вызвать огонь на себя и определить огневые точки фрицев.
– Фрицев? А-а… Понятно.
Иосиф Виссарионович приблизился к танку и похлопал рукой по броне.
– Хороший танк, товарищ Лавриненко?
– Очень хороший, товарищ Сталин. А если его довести до ума, то станет просто отличным, лучшим в мире.
Видимо, Иосиф Виссарионович ожидал от танкиста обычных речевок в стиле «спасибо партии родной!», поэтому очень удивился его словам. И заинтересовался:
– А что ви имели в виду, говоря: «довести до ума»?
– На «тридцатьчетверке» прорва недоделок, которые мешают вести бой. Вот я, командир танка, стало быть, наводчик орудия. Как я это делаю? Правая рука лежит на маховике вертикального наведения, левая – на маховике ручного привода поворота башни. Для перехода на электропривод мне надо протянуть левую руку и нашарить ею маховичок контроллера, расположенный на механизме поворота сверху. Именно нашарить, ведь лицо прижато к налобнику прицела. Да! И надо же еще не забыть переключиться с ручного привода на электромеханический, нажав маленькую кнопку рядом с маховиком. И кто будет всем этим заниматься в бою, когда не то что каждая секунда дорога, а каждое мгновенье! Прицелы наши, увы, проигрывают немецким, а ведь это очень важная штука – кто первым увидит противника, тот скорее всего и победит. А на «тридцатьчетверке» мы, как слепые мыши, ничего не видим!
– Значит, вам нужна новая оптика, товарищ Лавриненко? – прищурился вождь.
– Не только, товарищ Сталин. Мне и остальным танкистам нужна новая башня – побольше, да с командирской башенкой, чтобы все было видно. В большой башне и боекомплект увеличится. И пушка нам нужна мощная! Хорошо нашему взводу, у нас стоят орудия «ЗИС-4». А на остальных танках установлена «Ф-34». Да, сейчас мы лупим немцев даже тем, что есть, но ведь в Германии не сидят на месте. Я слыхал, они там маракуют над тяжелым танком с 88-миллиметровой пушкой[14]. Пушка у них уже есть, дело за танком. Год они провозятся, ладно, и что? А то, что будут подбивать «Т-34» с полутора километров! Этого нельзя допустить! Кто мешает тому же Грабину удлинить «Ф-34» до 55 калибров, для начала? И… вот сегодня только об этом думал – тесно в башне! Мы из-за всех этих узостей можем делать максимум два-три выстрела в минуту, а была бы башня побольше, можно тогда и наводчика посадить, и откроем тогда пальбу по пять-шесть выстрелов! Да что я все о себе да о себе. А механику-водителю нашему каково? Ведь скорость переключить он не всегда в состоянии, приходится радисту помогать – они вдвоем за рычаг тянут. Это же безобразие! Почему немцы ставят на свои танки гидроусилители, а мы нет? Вопрос даже не в заботе о человеке, а в том, что танкисту ничего не должно мешать вести бой. Или вон, нас, когда Скирманово брали, поддерживали танки «КВ». Они же еле ползают! Дизель хлипкий, а коробка передач никуда не годится! Я слыхал, что один наш инженер, Шашмурин, кажется… Да, Шашмурин. Так он думает над скоростной коробкой передач для «КВ-1». За такое надо сразу и деньги, и оборудование, и людей давать, а его по рукам бьют! А еще Шашмурин хочет обычную сталь закалять токами высокой частоты, и тогда можно отказаться от дорогих легированных сталей… Ох, простите, товарищ Сталин! Нашел место и время, называется.
– Нет-нет, – остановил его вождь, – продолжайте, товарищ Лавриненко.
– Да обидно просто, товарищ Сталин! Почему самолеты постоянно совершенствуют, они все лучше и лучше делаются, а танки нет? Вот моя «тридцатьчетверка». На нее не поставишь действительно мощную грабинскую пушку «ЗИС-6», калибром 107 миллиметров – уж больно перегрузим передок, никакие катки не выдержат. А что, нельзя разве сместить башню к середине? Да легко! Надо просто убрать подвеску Кристи и поставить надежную торсионную – это сразу прибавит места внутри корпуса. И тогда можно дизель, который стоит вдоль, установить поперек! Сдвинется башня – и можно будет люк мехвода расположить не спереди, как сейчас, получая слабину в броне, а наверху. И выйдет у нас Царь-танк!
Иосиф Виссарионович неожиданно рассмеялся. Качая головой, сказал:
– Совсэм нэ таким я представлял себе танкиста. Ви, товарищ Лавриненко, умеете нэ только стрэлять, но и думать. Это хорошо, нам такие люди нужны. Хорошо, я поговорю с товарищами Морозовым и Грабиным, а вы подготовьте ваши предложения, товарищ Лавриненко. Чертежи сделать сможете?
– Смогу, товарищ Сталин.
– Хорошо. Передадите бумаги нашему уполномоченному, он сам найдет вас через… через четыре дня. Успеете?
– Успею, товарищ Сталин, – твердо сказал Репнин.
– Тогда… по машинам, товарищ Лавриненко!
– Есть!
Двигатели «не доведенных до ума» танков взревели и легко потащили за собой «эмку» и «Паккард». Через час Сталин переступил порог штаба 16-й армии.
Из воспоминаний А. Шелемотова:
«…И тут по низу башни нашего танка внезапно ударил снаряд. Ее заклинило. Не успели мы опомниться – второй удар. На этот раз по люку механика-водителя. Снаряд пробил его, срезал голову Георгию Удоду и, пройдя меж моих ног, попал в мотор, который сразу заглох. Наш танк остановился. От моторного отделения потянуло дымом. Мы с заряжающим вытащили механика-водителя на бронеукладку и попробовали завести мотор. Однако ни стартер, ни сжатый воздух не проворачивали коленчатый вал. А из-за того, что заклинила башня, у нас не было обзора, и мы не могли вести огонь из пушки и спаренного с ней пулемета.
Немецкие танки продолжали нас расстреливать. Третьим снарядом сорвало люк механика-водителя, четвертый продырявил правую звездочку с гусеницей. Огнетушители, как ни странно, сработали. Хотя срабатывали они далеко не всегда. Но все равно в танке становилось дышать всё труднее и вскоре стало невозможно находиться.
Я приказал радисту-пулемётчику снимать лобовой пулемет. А мы с заряжающим стали стрелять по немцам из автоматов. Фрицы ведь увидели, что наш танк потерял боеспособность, к нам бежали… Наши очереди заставили их немного отступить. И тут по нашему танку снова как ударило. В ушах зазвенело, думали, что конец, но пришли в себя. Видим, по левому борту сварка разошлась, щель шириной больше ладони. Хорошо, наш радист Орлов уже снял пулемет. Я приказал ему выпрыгивать из танка и прижать наступающих немцев к земле пулеметным огнем. А сам с заряжающим давал очереди из автоматов по приближающимся фрицам.
Выбираться из танка мы решили все через верхний люк от заряжающего. Наш танк стоял так, что нижний люк упирался в кочку, и выбраться через него было невозможно. Оставался единственный шанс – спрыгнуть через люк на моторное отделение и быстро скатиться с него на землю, а потом укрыться за погребом. Однако Орлов замешкался, вылезая из люка. Его изрешетили пулями, и он упал обратно в танк прямо на руки заряжающего Диамидова. Тот уложил его рядом с Удодом, взял его пулемет и рывком выбросился на моторное отделение. Ему повезло. Он скатился за погреб и открыл огонь из пулемёта по немецким автоматчиком, которые были уже рядом с нашим танком. Я быстро забрал документы и оружие убитых товарищей и также выскочил из танка».
Глава 13. Сорок первый
Московская область, с. Лысцево. 16 ноября 1941 года
Скирмановский плацдарм был взят, но в 1-й гвардейской танковой бригаде осталось всего девятнадцать «Т-34» и «КВ» – потери оказались велики.
Тем не менее советское командование решило развить успех и выйти в тыл волоколамской группировке вермахта, чтобы сорвать атаку.
Немецко-фашистские войска группы армий «Центр», возглавляемые фон Боком, подтянули новые части и перешли в наступление.
Сражение развернулось на широком фронте от Калинина до Тулы. В ночь на 16 ноября Рокоссовский и сам произвел перегруппировку войск, а с 10 часов утра отдал приказ наступать.
Противник ударил в стык 316-й стрелковой дивизии и эскадронов Доватора. 1-я гвардейская танковая бригада поддерживала огнем и мотострелков, и кавалеристов.
Всем им противостояли 46-й моторизованный корпус фон Витингофа и 5-й армейский корпус Рихарда Руоффа – три танковые дивизии и две пехотные! Немцы брали числом.
Атака началась при поддержке сильного артиллерийского и минометного огня да налетов бомбардировочной авиации. Самолеты, став в круг, пикировали один за другим, с воем сбрасывая бомбы на позиции пехоты РККА.
Потом ринулись танки, сопровождаемые густыми цепями солдат. «Панцерваффе» действовали группами по двадцать-тридцать машин.
Танки лезли напролом. Одни останавливались, стреляя из орудий по нашим противотанковым батареям, другие, с перебитыми гусеницами, вертелись на месте.
Именно в этот день у разъезда Дубосеково совершили свой подвиг двадцать восемь бойцов из панфиловской дивизии во главе с политруком Василием Клочковым. Его слова «Велика Россия, а отступать некуда – позади Москва» облетели всю армию.
* * *
17 ноября Репнин получил приказ: поддержать огнем 1073-й стрелковый полк 316-й дивизии генерал-майора Панфилова для атаки села Лысцево.
Для этих дел его группу усилили тремя «бетушками», а комиссаром назначили политрука Карпова.
Группа выдвигалась в два эшелона: в первом шли «БТ-7» Заики, Пятачкова и Маликова, во втором – «Т-34» Репнина, Томилина и Фролова.
Противник продолжал наступление, вводя все новые части. Холода сковали болота, и теперь немецкие танковые и моторизованные соединения получили большую свободу действий – они обходили населенные пункты, двигались по перелескам и мелколесью.
В ответ Рокоссовский применил маневр кочующими батареями, даже отдельными орудиями и танками. Они перехватывали фашистские «бронеединицы» и расстреливали их в упор.
* * *
…Дизель клокотал уверенно, по-рабочему. Танк хорошо шел по укатанному снегу. Лес то отходил от дороги, то приближался вплотную.
Впереди катили «бетушки», поднимая снежную пыль.
Репнин оглянулся на Федотова, и тот белозубо оскалился: все путем, командир!
Геша поправил шлемофон – его занудство… лучше так – настойчивость – поспособствовала приглашению спеца из Горького, наладившего ТПУ. Помех стало куда меньше, и можно было разобрать, кто говорит.
Ему бы еще прицел новый… Размечтался!
– Товарищ командир! – послышался голос Маликова. – Тут танки!
– Много?
– Пят… Восемнадцать штук!
– Проредим. Группа, внимание! Атакуем! Иваныч, газу! Федотов, бронебойный!
– Есть! Готово!
«Тридцатьчетверка» одолела поворот, и Геннадий разглядел опушку леса. До Лысцево оставалось каких-то полкилометра, а тут целая застава – танк на танке. «Тройки» и «четверки».
Немцы бежали очень шустро, запрыгивали на броню, ныряли в люки, заводили машины…
– Выстрел!
Снаряд попал точно туда, куда было нужно, – в борт «Т-IV». Немец пытался развернуться, уже и копоть выхлопа рванулась, но не поспел – бронебойный разворотил мотор.
Танк вздрогнул, задымил, вспыхнул чадным пламенем.
– Бронебойный!
– Готов!
– Выстрел!
Репнин спешил воспользоваться моментом – немецкие танки стояли кучно, промахнуться было трудно. К тому же фрицы мешали друг другу.
На повороте «бетушки» и «тридцатьчетверки» выстроились и открыли огонь. Снаряды гвоздили «тройки» с «четверками», у тех сворачивало башни, то там, то сям занимался огонь.
Семь подбитых немецких танков остались на опушке, а остальные не стали искушать судьбу – уползли в лес.
Но и нападавшим доставалось по полной – бой длился меньше десяти минут, но немцы успели подбить танки Фролова, Томилина и Пятачкова, а экипаж лейтенанта Заики погиб в полном составе.
«Т-34» Репнина и «бетушка» Маликова ворвались в Лысцево.
На их плечах в село вошла пехота.
Немецкие мотострелки, оставшись без поддержки «брони», укрылись в каменных домах, что покрепче. Геша принялся выковыривать фрицев из их «раковин», посылая бронебойные и осколочные. Пехотинцы помогали гранатами и винтовочным огнем.
День клонился к вечеру, когда Лысцево зачистили окончательно.
– Фу-у… Иван, свяжись со штабом. Доложи, что село занято, немцы выбиты.
– Есть!
Поерзав, Репнин устроился поудобнее, подумав, что сиденью не помешала бы подушка. Да и подлокотники были бы не лишними…
– Товарищ командир! – окликнул Борзых.
– Что еще не слава богу?
– Немцы из Шишкина вышли в тыл 1073-му полку! Танковая колонна идет… этим… глубоким обходным маневром!
– Так они и всю дивизию окружат… Ч-черт… Маликов!
– Слушаю.
– Дуй в штаб. В Гусенево, Панфилов там должен быть. Доложишь, что я попробую перехватить колонну, поохраняешь штаб, и… Пусть думают, короче!
– Так вы ж один останетесь!
– И один в поле воин… Дуй!
– Дую…
Иванычу не было нужды объяснять – танк тронулся и покатил.
– По дороге не поспеем, двигай напрямки!
– Да понял я…
«Т-34» двинулся оврагами и перелесками, заснеженными полянами и проторенными дорожками, где пара телег не разъедется.
Подминая гусеницами подлесок, взрыкивая, танк выбрался-таки на шоссе.
Дорога из Шишкино шла меж обширных полей, заснеженных и ровных – ни холмика, ни даже стога сена. Укрыться негде.
– Что, прямо здесь? – удивился Борзых.
– Танк-то беленый, – хладнокровно заметил Геша.
«Тридцатьчетверка» замерла у дороги, посреди поля. Потекли минуты ожидания.
Репнин маялся не шибко – следов гусениц на шоссе нет, значит, немцы еще не проходили. И долго ждать не придется – стемнеет скоро.
Да и другое полнило душу – холодная решимость. Слишком уж много потерь за последние дни. Уходили те, с кем Геннадий здоровался или даже дружил, кого знал и считал верным товарищем.
И вот их не стало – погибли, растерзанные горячим металлом, или сгорели в танках, словили пулю или осколок мины.
Репнин поморщился – скоро Лавриненко должен погибнуть.
Ни фига…
Это когда не знаешь, от чего смерть примешь, то и не спасешься, а уж если известно, какая именно тебе погибель грозит, когда и где, то убережешься легко.
Правда, тебе никто не гарантирует, что потом ты проживешь долго и счастливо. Ну, тут уж…
Нет, ну что за тема? Брысь, негатив! Думай лучше о разговоре со Сталиным. Вдруг да выйдет чего?
Зашевелятся танкостроители, дадут волю конструкторам…
Нет, правда, чем танки хуже самолетов? Почему летучие постоянно совершенствуются, а ползучим в этом отказано будто?
Репнин усмехнулся.
Правду сказать, его в тот момент мало волновала судьба танкостроения. Он разговаривал с самим Сталиным! С живым вождем, «отцом народов»!
Ощущения были непередаваемые. Конечно, он уже встречал и Катукова, и Рокоссовского, и Лелюшенко – тех, кого раньше только на фотографиях видел или в кино.
Но Сталин – это особая тема. Та встреча была самой фантастичной, но вот парадокс – именно разговор с Иосифом Виссарионовичем как-то «приземлил» Гешу, окунул в это время, данное ему в ощущениях, и еще как данное.
Это было здорово – нет, еще не стать тут своим, но уже перестать быть чужим. Он живет здесь и сейчас, воюет и на что-то надеется. Наверное, это его неприкаянная душа срослась с телом Лавриненко…
– Тащ командир! Едут!
– Понял. Заряжай бронебойным!
– Есть! Готово!
– Запасец есть хоть?
– А то!
Репнин прижался лбом к нарамнику и плавно закрутил маховички.
Пять танков… Шесть… Семь… Восемь… Четыре «тройки» и столько же «четверок». Отлично…
Есть в кого пострелять.
Подпустив колонну поближе, Геша нажал на спуск.
Снаряд раздолбал борт машине, двигавшейся в голове колонны.
– Бронебойный! Живо!
– Есть!
– Выстрел!
«Тройка», следовавшая за головным танком, резко остановилась. Из ее моторного отсека показался синеватый дымок, а в следующее мгновенье фухнул огненный клуб. Пламя охватило всю заднюю половину танка.
– Бронебойный!
– Г-готово…
– Выстрел!
Репнин перенес огонь на замыкающих. Подбив три «тройки» и три «четверки», он скомандовал:
– Отходим! Иваныч, давай задним ходом!
– Понял! До того оврага?
– Во-во!
«Тридцатьчетверка» поползла назад, по своим следам, и Геша выпустил еще несколько снарядов в середину колонны – для пущего эффекту.
Он сжимался на сиденье, ожидая удара, но не дождался. Не верилось, что немцы в упор не видят танк, но звуков выстрелов не доносилось – одни взрывы только. От его попаданий, да еще боекомплекты рвались.
Танк скатился на дно оврага, пропадая для фрицев, и Репнин облегченно выдохнул:
– Ходу, Иваныч!
– Есть! В Гусенево это?
– Туда!
* * *
Командный пункт командующего 316-й стрелковой дивизии размещался все там же, в Гусенево. Панфилов недолго рассыпался перед Репниным в благодарностях, но крепко пожал ему руку.
Засада, устроенная Гешей, здорово помогла. Задержав немцев, он дал возможность 690-му стрелковому полку выйти из полуокружения, а 1073-му и 1075-му отойти на новые позиции.
На окраине села стоял «БТ-7», к нему прислонился Маликов – лицо, черное от копоти.
– Живой? – ухмыльнулся Геннадий.
– Пока! Мы тут артиллеристов прикрывали. Всю ночь.
– Все с вами ясно… Пошли спать! Утро вечера мудренее…
* * *
Заснули в тепле – избу с вечера протопили, а Бедный, деревенский житель, еще и ночью дровишек подбрасывал.
Репнину, правда, выспаться не удалось: выпросив у штабных готовальню, а у политотдельцев, выпускавших «Боевой листок», одолжив мятый ватман, он занимался чертежными работами. Даже тубус удалось найти – трофейный.
А утром передышка на ночь кончилась – немецкие танки и цепи мотопехоты стали окружать деревню.
Репнин насчитал восемь танков. Опять восемь…
Засвистели мины, накрывая кривые улочки, вырывая неглубокие воронки или разнося сарайчики и клети.
– По машинам! – крикнул Геша.
Он уже побежал было к танку, но тут же резко остановился.
Читать бесплатно другие книги:
