Танкист №1. Бей фашистов! Большаков Валерий

Глава 14. Дата смерти

Московская область, дер. Горюны, 18 декабря 1941 года

5 декабря Лавриненко представили к званию Героя Советского Союза. В наградном листе было отмечено: «…выполняя боевые задания командования с 4 октября и по настоящее время, беспрерывно находился в бою. За период боев под Орлом и на волоколамском направлении экипаж Лавриненко уничтожил 43 тяжелых, средних и легких танка противника»[15].

Репнин был спокоен на этот счет – не было ощущения, что высокая награда принадлежит ему. Да, танки подбивал он, но лишь потому это удавалось, что Лавриненко был асом. С чем тут сравнить?.. Вот если бы его сознание переместилось, скажем, в тело Мухаммеда Али и он бы завоевал титул чемпиона мира, то кому по праву принадлежала бы медаль? Правильно, Кассиусу Клею, ибо таланты спортсмена не только в его мозгу, а и в мышцах. Хороший боксер дерется «на автомате», все его умения давно смещены из области сознательного на уровень рефлексов.

Так и хороший танкист.

Геша стыдился своих мыслей, но ничего не мог с собой поделать – он с нетерпением ждал той минуты, того дня, когда «настоящий» Лавриненко погиб. Это нехорошо, это неправильно так думать, но… Но именно тогда, когда Репнин «переживет» Лавриненко, он и станет самим собой. Не будет уже сравнивать свои действия с теми, что совершил Дмитрий Федорович… Хотя какой он Федорыч?

Молод ишшо…

* * *

Гудериан писал в те морозные декабрьские дни: «5 декабря доложил фон Боку о переходе к обороне. В ту же ночь, с 5 на 6 декабря, вынуждены были прекратить свое наступление также 4-я танковая армия Гепнера и 3-я танковая армия Рейнгардта, вышедшая с севера к пункту, находившемся в 35 километрах от Кремля, так как у них не было сил, необходимых для достижения великой цели, уже видневшейся перед ними. Наступление на Москву провалилось. Все жертвы и усилия наших доблестных войск оказались напрасными. Мы потерпели серьезное поражение…»

7 декабря началось наступление советских войск из района Истры. Четыре танковые бригады, включая 1-ю гвардейскую, поддержанные пехотой 16-й армии, прорвали оборону противника.

За станцию Крюково, где сплетался целый узел дорог, развернулись жестокие бои. Бойцы 8-й гвардейской стрелковой дивизии и 1-й гвардейской танковой бригады впадали в настоящее неистовство, ночью атакуя немецкие позиции.

К 18 декабря подразделения 1-й гвардейской вышли на подступы к Волоколамску. Танковая рота Репнина действовала в передовом отряде у Чисмены. На рассвете его танки атаковали деревню Гряды и, не дожидаясь подхода главных сил, ворвались в село Покровское.

Огнем пушек и просто гусеницами немецкий гарнизон был уничтожен. Не теряя разбега, Репнин повел свою роту на соседнюю деревню Горюны, куда отошли немецкие танки и «Ганомаги».

Тут как раз подошли «тридцатьчетверки» 1-й гвардейской, и немцы, атакуемые с двух сторон, были разбиты и бежали.

Случайность или нет, но в этом бою Репнин подбил свой пятьдесят второй танк. Пятьдесят два – ровно столько, сколько было на личном счету Лавриненко…

…Репнин закрыл глаза и прислонился лбом к нарамнику.

Надо было покидать машину и топать с докладом к полковнику Черноярову, командиру 17-й танковой бригады, но он никак не мог себя заставить вылезти из танка.

Это было то самое место. Тот самый день и час. Вот, начался артобстрел деревни. А вот и мины засвистели…

– Иваныч! Ховаемся.

– Это дело. А то как залепит по дизелю…

Танк сдал назад, развернулся и подкатил к остальным «тридцатьчетверкам» роты. Пора!

Выдохнув, Геша покинул танк.

Полковника нигде не было видно, вероятно, укрылся в немецком блиндаже. А тут и обстрел стал тишеть.

«Все, – криво усмехнулся Репнин, – можешь не трястись. Жить будешь!»

* * *

19 декабря Гешу и Капотова направили в Москву, на завод «Красный пролетарий» – сдать свои танки в ремонт.

Репнин не узнавал столицу. Той златоглавой, что была ему памятна, еще не было.

Москва жила и работала как прифронтовой город – забаррикадированные улицы безлюдны, окна, крест-накрест заклеенные полосками бумаги, затемнены, стены зданий и заводских корпусов раскрашены для маскировки – с высоты полета бомбардировщика ни за что не догадаешься, что внизу цеха.

Висели пухлые аэростаты воздушного заграждения, на крышах торчали, задирая в небо стволы, зенитки и спаренные пулеметы.

В цеху № 5 завода «Красный пролетарий» Капотова узнавали – старший сержант уже трижды перегонял сюда битые танки.

Геннадий только головой покачал – в тылу было голодно и холодно. Работяги трудились на износ, а пайки им выдавали такие, что жалость брала. На передовой кормежка была куда лучше и обильней. Правда, там стреляли…

Цех полнился грохотом и лязгом, по танкам, выстроенным в ряд, ползали рабочие, с усилием тягая «заплатки», вырубленные из толстых листов стали. Прогудел в высоте кран – башня «тридцатьчетверки», подвешенная на цепях, проплыла над головами. Набатом разнеслись удары молота.

Оформив нужные бумаги, Репнин вернулся к Капотову. Тот как раз беседовал с пожилым бригадиром. Танкиста и рабочего легко было спутать – оба в засмальцованных ватниках и танкошлемах.

– Товарищ Лавриненко!

Репнин оглянулся, думая, какую еще закорючку он не поставил, но его догонял не хромой счетовод из заводской конторы, а справный лейтенант госбезопасности.

Торопливо подойдя к Геше, он козырнул и сказал:

– Меня послали за вами, товарищ Лавриненко!

– И куда меня?

– На завод «Серп и Молот»!

Репнин нахмурился:

– Так мы что, не туда танки привели, что ли?

– Нет-нет, тут все правильно! Я ведь не ошибся? Вы – Дмитрий Федорович, гвардии старший лейтенант?

– Он самый.

– Ну, вот! А меня посылали в штарм за вашими чертежами.

– Ах, вот оно что… Я и забыл уже! Пойдем или поедем?

– Поедем, товарищ Лавриненко!

И они поехали.

* * *

На заводе «Серп и Молот» творилось то же самое, что и на «Красном пролетарии», – шум и труд. Работали тут с каким-то ожесточением, словно подтверждая, что «из одного металла льют медаль за бой, медаль за труд».

Лейтёха из НКВД провел Репнина в отдельные мастерские, что были пониже основных цехов, зато у ворот бдела парочка сержантов с ППД[16].

Геша прошел в мастерские и остановился. Людей здесь было немного, и танк стоял всего один, но какой!

Корпус у него был от «Т-34М» – с торсионной подвеской, как и полагалось «нормальному» танку. К маю 41-го таких корпусов изготовили аж три штуки.

А все остальные «тридцатьчетверки» штамповали с подвеской Кристи, не слишком надежной, занимавшей много места, да еще из-за нее танк сильно раскачивался – и как стрелять на ходу, когда тебя «убаюкивают»?

Над танком серьезно поработали – большая башня стояла посередине, родимая шестигранная «гайка». Да с командирской башенкой, да с таким орудием, что закачаешься! Неужто Грабин удлинил-таки Ф-34? Так и есть. Не 85-миллиметровая, конечно, но тоже пушечка ничегё.

– Красота-то какая! – вырвалось у Геннадия. – Лепота!

За его спиной хихикнули, и он обернулся. Перед ним стоял невысокий человек в костюме и пальто, с наголо обритой головой, напомнив Репнину о недавней своей «прическе». Было ему за тридцать, скорее уж под сорок.

Бритоголовый улыбнулся и протянул руку:

– Морозов, Александр Александрович. Автор этой «красоты».

– Очень приятно. Дмитрий Федорович.

– Ну и бучу вы подняли, Дмитрий Федорович! – рассмеялся Морозов. – Весь Наркомсредмаш на ушах стоит! Ну и правильно. Думаете, мне обидно не было, когда наши «Т-34» шли на фронт с полным комплектом невылеченных «детских болезней»? Я, можно сказать, восхищаюсь вашей смелостью, Дмитрий Федорович. Высказать все в глаза самому Сталину… Смело! Иосиф Виссарионович терпеть не может несогласных. Нет, смело, смело!

Репнин покачал головой:

– Не говорите ерунды, Александр Александрович. Какая там смелость… Просто доложил Верховному главнокомандующему об отдельных недостатках…

– Все равно вы молодец. Ну, давайте, покажу, чего мы тут понаделали. Кстати, чертежи ваши я смотрел, выполнили вы их на очень хорошем уровне.

– Две ночи не доспал, – вздохнул Геша.

Морозов рассмеялся. Обойдя деревянный макет танка в натуральную величину, он приблизился к танку настоящему и похлопал его по броне.

– Дизель «В-5» мощностью 600 «лошадей» стоит поперек, – сказал конструктор. – Убрали короба пружинной подвески – и сразу столько места! Торсионную подвеску мы «заняли» у «КВ-1». Запас топлива вырос чуть ли не на двести литров – лишняя бочка! Ту коробку передач, что есть, мы менять не стали, просто добавили демультипликатор. И получилось у нас восемь скоростей «вперед» и две «назад».

– Ат-тлично! Мехвод будет рад.

– Да уж… Кстати, механик-водитель перекочевывает с левой стороны отделения управления на правую, а стрелок-радист займет место слева. Антенны тут штыревые, и поручни для десанта приварены. Ну, и башня. Штампованно-сварная. Как видите, она трехместная, с погоном 1700 миллиметров, а наверху еще и наблюдательная башенка с раскрываемыми смотровыми щелями. Здесь стоит пушка «Ф-34», только длиной 55 калибров. Грабин сейчас вовсю маракует над 85-миллиметровой пушкой. За основу он берет зенитное орудие образца 39-го года, оно способно пробить стомиллиметровую броню с тысячи метров, однако его непросто увязать с танковой башней. Но за зиму он управится обязательно – дали «зеленый» с самого верха.

– Быстро вы, однако, с танком… За месяц!

– Да уж, куда там! – фыркнул Морозов. – Наработок было полно, мы просто взяли и малость доработали модификации «А-41» и «А-43», а они годовой давности. Морщитесь? Правильно морщитесь. Сложно было – не передать словами. Военные не хотели ту «тридцатьчетверку», на которой воевали вы и ваши товарищи. Они хотели вот эту! – Он шлепнул ладонью по борту «Т-34М». – Даже Кулик за нее ратовал, но Ворошилов решил пойти на компромисс – выпускать «Т-34» с подвеской Кристи, с продольным расположением дизеля, с маленькой башней, а параллельно модернизировать то, что выпускают танковые заводы. Но ведь война же! Какая уж тут модернизация… Мой харьковский завод эвакуировали на Урал, туда же я увез и корпуса «А-43», и пять больших башен. И что? А ничего! Надо гнать то, что есть, и побольше. Печем танки, как пирожки, а война сжирает их…

– Хорошими танками подавится.

Морозов снова рассмеялся, но уже невесело. И сразу заулыбался.

– Вспомнил Грабина, – сказал он. – Ох, и радовался Василий Гаврилович! Как ребенок, право, даже в ладоши хлопал. Наконец-то, говорит, хоть кто-то поднял вопрос! Теперь бы еще 107-миллиметровое орудие на «КВ» воткнуть, и будет толк!

– Будет, – кивнул Репнин. – Если «КВ» получит надежную трансмиссию, да моторчик помощнее, хотя бы силенок в семьсот.

– Да-а… – вздохнул Морозов. – Вы только не обольщайтесь, товарищ Лавриненко, насчет этого танка. Да, мы «вылечили» некоторые «детские болезни», но все очень и очень непросто. Те же торсионы пока не слишком надежны, уж больно высокая нагрузка. А как увязать новую пушку в башне? В старую башню не впихнешь, крепление будет слабым – даст снаряд в лоб, орудие и вывалится. А новая башня… Да, она и впрямь походит на гайку, но запуск в серию – это долго, это снижение производства, что недопустимо. Но… надо!

Репнин медленно обошел бронемашину кругом. Конструктор шагал следом.

– Мы и выхлопные трубы развели в стороны, – проговорил он негромко, – чтобы струя отработанных газов не поднимала пыль, демаскируя танк. Поставили глушитель. А спереди думаем усилить лобовую плиту миллиметров до шестидесяти.

– Ну, да, – кивнул Геша, – резерв-то по массе есть. Красота…

Танк ему нравился. Репнин не ощущал какой-то своей причастности к этой машине – все те недоделки, о которых он упомянул в приложении к чертежам, были известны еще до войны. И люди военные тихо бунтовали против танка, «не доведенного до ума». Вот только политика – это такая штука, которая может позволить себе быть выше стратегий и даже экономики, а политику делают люди, обычные люди, частные интересы которых могут и не совпадать с государственными и народными.

Генеральные конструкторы, ученые, наркомы, директора заводов преследуют свои, человеческие цели: зарплаты, премии, награды, чины и звания. Они не составляют некое братство бескорыстных искателей истины, они хотят устроить свою жизнь, жизнь своей семьи и детей, и во имя этого готовы интриговать, подставлять и подсиживать. Такова жизнь.

– Товарищ Лавриненко!

Это опять был давешний лейтенант. Подбежав, он вытянулся во фрунт, хотя его звание и было выше, чем у Лавриненко-Репнина[17].

– Сегодня, ровно в семнадцать ноль-ноль, – торжественно провозгласил лейтенант, – вас ждут в Кремле, в Свердловском зале. Передали только что.

Репнин посмотрел на свой замызганный полушубок, на ватные штаны и бурки, испятнанные маслом и смазкой.

– Да куда ж я в этом?

– Не беспокойтесь, все устроим!

– А помыться-побриться?

– Я довезу вас до гостиницы «Москва», там есть горячая вода, мыло и все принадлежности.

– Ну, тогда ладно… – Посмотрев на Капотова, Геша улыбнулся: – Заходи в гости, Колян, я тебе мыла оставлю.

Вспоминает А. Вестерман:

«В Нижнем Тагиле в маршевой роте все экипажи были укомплектованы без отбора и разбора, считайте, что «по алфавитному списку», а на фронте в этом вопросе был свой правильный подход. Приходит из тыла маршевая танковая рота с экипажами, не имеющими боевого опыта. Эти экипажи «дробили» и «разбавляли», старались, чтобы в каждом экипаже половина была из опытных, уже «понюхавших пороха» танкистов.

Мне перед штурмом Берлина в экипаж дали двоих пацанов 1927 года рождения, фамилия одного из них, наводчика, была – Бураченко, и оба они погибли, когда нас сжег «фаустник».

А вот механик-водитель у меня с лета 1944 года был свой, постоянный. Это был Иванченко, кавалер пяти боевых орденов, очень опытный танкист, который воевал в бригаде еще с 1941 года, начинал войну еще под Москвой. Иванченко был четыре раза ранен, но все время после излечения в санбате возвращался в свою бригаду.

Это был очень хладнокровный и смелый человек. Помню, когда моему «Т-34» перебило гусеницы, танк крутануло на месте, и сразу же нам влепили снаряд в башню, мы выскочили из танка, и я, потеряв ориентацию, побежал от танка в сторону немцев. Иванченко кинулся за мной, закричал: «Лейтенант! Стой! Там немцы! Назад!», и только тогда я понял, что «ошибся направлением», и развернулся в свою сторону.

Бегу, а вокруг пули свистят. Думал, что уже живым не выберусь…

Иванченко, помимо прекрасных боевых качеств, обладал еще одним редким умением – он безошибочно определял, где на пути нашего следования на марше может быть спиртзавод. Перед этим он меня просил: «Лейтенант, покажи карту, посмотрим, где тут спиртзавод?»…»

Глава 15. Чай с доверием

Москва, Кремль. 19 декабря 1941 года

Репнин вышел из «эмки» и оглянулся. «Националь», Кремль, улица Горького…

С независимым видом Геша проследовал в гостиницу и поднялся на нужный этаж. Выделенный для него номер был открыт, две горничные усердно мели и мыли.

– Здравствуйте, девушки! – сказал Репнин мужественным голосом.

– Здравствуйте, товарищ командир! – ответил дуэт.

Проводив хихикавших девиц, Геша разделся, сложив грязное и несвежее так, чтобы не запачкать стену.

Гостиничный номер Репнина не впечатлил – так, две звездочки. Только на что ему тот номер?

Ванная – вот в чем счастье! Понять это, прочувствовать может лишь тот, кто, как Геннадий, три недели не мылся.

Устраивали парилки, накрывая большой шалаш танковым брезентом, кипятили одежду, чтобы не развести вшей, но разве могут сравниться все эти «меры санитарии» с ванной, полной горячей воды? И мыло есть душистое, и полотенце висит пушистое…

С замиранием сердца Репнин пустил воду. Тепленькая пошла… Горячая! Ура-а…

Стеная от наслаждения, Геша забрался в ванну – отмокать.

Покайфовав, вымыл голову, а затем долго, с усердием, сдирал с себя грязь. Ванна запачкалась, так что Репнин вымыл ее и постоял под душем. Хорошо!

Вытеревшись до того, что кожа зарозовела, причесавшись, Геннадий почувствовал, что полегчало ему не только морально – было такое впечатление, что он смыл с себя целый мешок черноты.

Вот, и задышалось вольней!

Одно портило настроение – на чистое тело надо было натягивать грязное, потное, вонючее исподнее…

Репнин, чистый и голый, покинул ванную – и расплылся в улыбке типа «гы». На стуле была аккуратно развешена форма, стопкой лежало белье, а пара хромовых сапог была прикрыта белоснежными портянками.

– Вот это я понимаю! – крякнул Геша.

Не поленившись сходить в прихожку, он убедился в наличии шинели и шапки. Натянув ушанку – его размерчик, – он вернулся в комнату, гол как сокол, и неторопливо оделся.

Для полного счастья не хватало постричься и побриться. Ну, эти процедуры можно пройти, не выходя из гостиницы.

Час спустя его шевелюра являла собой шедевр парикмахерского искусства, а щеки и подбородок были гладки, как у младенца.

Репнин, медленно шагая, приблизился к окну. За ним виднелись башни Кремля. Звезды были зачехлены, кресты с храмов сняты – маскировка.

Москва…

Геннадий любил этот город, хотя и редко бывал в нем. Ему были памятны впечатления детства, когда он с родителями ездил в Киев к деду через Москву. Киевский вокзал, метро, сутолока, иномарки – все это было настолько не похоже на размеренную, скучную жизнь провинциального «поселка городского типа», что у маленького Гешки дух замирал.

Даже когда он стал жить в Киеве с дедом и бабкой, его не посещало ощущение великого города – столица УССР недотягивала до Москвы.

90-е, конечно, сильно подпортили златоглавую, но основа-то никуда не делась. Убрали памятник Дзержинскому, поставили церетелевского урода, изображавшего Петра? Ну и что? А Дворец съездов в Кремле, эта чудовищная гробина, смахивающая на чернобыльский саркофаг, неужто он красотой отличался?

Вот интересно, подумал Репнин, а изменится ли мир хоть на чуточку из-за того, что он вдруг появился здесь и занял место Лавриненко? В принципе, перемены уже наметились, он их воочию видел на заводе «Серп и молот».

Конечно, еще не факт, что танки, «доведенные до ума», запустят в серию. Для этого же надо хотя бы один завод остановить, переналадить… А смежники? Проблем – уйма…

Репнин посмотрел на часы. Проблем, может, и уйма, а вот времени… Впрочем, он еще вполне успевает пообедать в ресторане. В кои веки очутился «на гражданке»! Надо воспользоваться предоставленной возможностью…

Пройти до Кремля, отдать часовому разовый пропуск и оказаться в цитадели советской власти было делом минутным.

А вот и Совнарком, он же Сенат.

Раздевшись и сдав оружие, Репнин прошагал к Свердловскому залу. Именно там происходили награждения.

А в том, что его пригласили именно по этой причине, Репнин не сомневался. Ну, не для того же, чтобы с вождем чайку испить?

В обширном круглом зале было довольно людно. В основном мелькали мундиры военных, хотя и гражданских костюмчиков тоже хватало.

Люди ходили, степенно беседуя или горячо споря, а самые усталые или предусмотрительные занимали кресла перед небольшим подиумом. Церемония близилась…

Репнин друзей и знакомых не искал, поскольку их тут не было и быть не могло, поэтому уселся с краю, продолжая благодушествовать.

Все присутствующие будто только и ждали, когда же он устроится, – всей толпой начали рассаживаться.

Стуки и грюки еще не стихли, а уже раздались аплодисменты – на сцену вышел Михаил Калинин. Седой, с лицом доброго дедушки, в черной шерстяной паре, всесоюзный староста был неотличим от тех фотографий, что помнил Геша.

– Уважаемые товарищи! – сказал Калинин. – Мы собрались здесь в то самое время, когда наша Красная Армия дала отпор немецко-фашистским захватчикам и переходит в наступление. Победы нашего народа в войне обходятся большой кровью, и тем ценней подвиг тех, кто, не жалея сил и собственной жизни, бьет врага на земле, в небесах и на море!

Репнин отвлекся, не слушая «всесоюзного старосту». Он всегда скучал на торжественных мероприятиях и не понимал, что ценного и нужного в многоглаголании «по поводу». Зачем? Чтобы подогреть энтузиазм? Так это такая штука, которая от температуры не зависит – энтузиазм или есть, или его нет. И вам никакими глаголами не поднять в атаку малодушных и ленивых, таких поднимают штыками…

Приглашенные дружно захлопали, и Геннадий понял, что речь отговорена. Калинин стал вызывать представленных к наградам.

Репнина кольнуло беспокойство: фамилия Лавриненко будет где-то в середине списка… И чего ты тревожишься? Награды тут горстями не раздают, орденоносцы редки, ими восхищаются и уважают. До времен, когда престарелые «звездные мальчики» из Политбюро будут вешать друг другу цацки на грудь, страстно лобзая, еще далеко.

И не факт, что те времена вообще наступят.

Будут перемены, будут обязательно. С его стороны выйдет настоящая подлость, если он так и останется скромно стоять в сторонке, колупая ногой песочек.

Вся думающая верхушка, включая Сталина, полагает, что впереди борьба за коммунизм и победа передового строя. Им же невдомек, что Лысый, Бровастый и Меченый откажутся от борьбы, по очереди развалив партию, экономику, весь СССР.

Ни один из них недотягивал до звания вождя – так, глупенькие болтунишки, за поведение и слова которых было стыдно всему народу. Зато сколько было слов, сколько залихватских девизов брошено в массы! То кукурузу сеем чуть ли не в тундре, то утверждаем, что «развитый» социализм у нас уже «развитой», то объявляем дурацкую «перестройку»…

Репнин прекрасно помнил то смутное время, когда заседания Верховного Совета занимали умы и захватывали почище иных реалити-шоу. И почему-то никто из радостных дураков, славивших «ускорение» и «гласность», не задумался даже, а что это за зверь такой – «перестройка»?

Ведь не программа это была, не перечень реформ со сроками, ответственными лицами и средствами, выделенными из бюджета, а просто звонкое слово, девиз, лозунг. Пузырь.

Лопнул пузырь, мыло в глаза попало, щипать стало…

– Дмитрий Федорович Лавриненко!

Репнин встал и прошел на подиум, чувствуя себя, как Геша-пятиклассник на вручении сладкого приза.

– Гвардии старший лейтенант Лавриненко!

– Поздравляю вас, товарищ Лавриненко, – ласково сказал Калинин, передавая две коробочки с орденом Ленина и Золотой Звездой, а также красную грамоту с золотым тиснением – «Герою Советского Союза».

– Служу трудовому народу![18] – отчеканил Репнин и вернулся на место.

Как он ни бравировал, как ни уверял себя, что спокоен, невозмутим и все такое, а волнение давало себя знать.

Приятное волнение.

Ну, что ж… Теперь надо будет стать дважды Героем. Или трижды. Время у него будет.

* * *

Усталость одолевала, и Геннадий решил использовать неожиданную «увольнительную» по полной. Иначе говоря, вернуться в гостиницу и завалиться спать.

В чистой постели… В тишине и покое…

И что с того, что еще семи нет? Больше снов приснится…

Его планы были нарушены самым неожиданным образом – энкавэдэшник в форме майора подошел и сказал:

– Вас хотят видеть.

– Кто?

– Сам.

В этом увесистом слове было столько невыразимого почтения, что сразу становилось ясно, о ком речь.

– Куда идти?

– Я провожу.

Репнин поднялся на второй этаж и выбрался к неприметной двери, за которой открывалась приемная – за тремя столами сидели офицеры, одного из которых Геша узнал опять-таки по старой фотографии. Это был Поскребышев, заведующий сталинской канцелярией, очень спокойный, с круглой головой, обритой налысо, с добрыми глазами и тихим голосом.

– Вас ждут, товарищ Лавриненко, – сказал он негромко и провел Геннадия в следующую комнату, где несли службу еще несколько офицеров. Двоих Репнин узнал – они тогда, в снежном поле, держали его под прицелом.

Аккуратно обыскав Гешу, они пропустили его до заветных дверей. Репнин переступил порог сталинского кабинета.

Иосиф Виссарионович сидел за столом, обложившись папками и сосредоточенно хмуря брови, просматривал документы.

Подняв голову, он улыбнулся и сказал:

– А-а! Наш танкист номер один! Заходите, товарищ Лавриненко.

– Здравствуйте, товарищ Сталин.

– Присаживайтесь…

Покосившись на трубку, набитую табаком, вождь отвернулся от нее.

– Да вы курите, Иосиф Виссарионович, – вырвалось у Геши.

Вождь рассмеялся и взял трубку.

– Ну, раз уж ви дозволяете…

Он медленно, со вкусом раскурил, словно втягивая в себя огонек спички, и выдохнул клуб дыма. Сощурился.

– Вот это мне в вас и нравится, – проговорил Сталин. – Простота. Нэ деревенское простодушие, в котором присутствует туповатость, а та простота, которую может себе позволить человек с твердым характером и закаленным сердцем. В этом кабинете перебывало много людей – честных, но слабовольных, благородного происхождения, но малодушных, умных, но хитрых, храбрых, но глупых… Всяких. Ви меня заинтересовали именно сочетанием прямоты и ума, простоты и честности.

– Вы меня не знаете, товарищ Сталин, – возразил Геннадий, думая, что лишь ему одному понятен скрытый смысл этой фразы.

– Знаем, товарищ Лавриненко, – ухмыльнулся вождь, затягиваясь. – Было время навести справки. А ваше командование, разбирая затеянные вами операции, находит, что ви, как тактик, давно переросли старшего лейтенанта…

Сталин помолчал, улыбаясь, и кивнул своим мыслям.

– Вот видите, товарищ Лавриненко, ви не откликнулись на похвалу, не подвели к тому, что пора вам капитана дать…