Охота на изюбря Латынина Юлия
– Это хорошо, – почему-то пробормотал Извольский.
– Что – хорошо?
– Кошек не люблю. И собак тоже.
– Почему?
– Не знаю. У нас дома кошка жила, когда я маленький был. Совхоз «Ленинский путь». Подсобное хозяйство АМК. Сразу по ту сторону реки от комбината. Денег не было, еды тоже, мать как раз под суд отдали, мне соседка колбасы принесла, а кошка ее взяла и съела. Я этой колбасы еще два года не видел.
– А за что мать под суд отдали?
– Кур отравила. По пьянке им вместо кормодобавки аммофос засыпала. Триста кур сдохли. Грязное было место, – пробормотал Извольский, – не то город, не то село, с комбината черт знает чем несет, мы городских через речку ходили бить.
– А сейчас там что?
– Все развалилось. Я его продал.
– В каком смысле продал?
– Ну, это же все на балансе комбината было. Коровники, свинарники, себестоимость курицы тридцать рублей, на рынке куры тогда по четырнадцать шли. Что мне – металл продавать, а на выручку субсидировать птичниц, которые комбикорм по домам растаскивают?
– А что с птичницами стало?
– Я не сторож птичницам, – ответил Извольский.
– Так что же с птичницами? Передохли, как куры?
– Ну что у нас за дикая логика? – сказал Извольский. – Был пароход. Назывался плановая экономика. Пароход потонул, потому что к нему днище забыли приделать. Все барахтаются в воде, кто-то сам плывет, кто-то за бревно схватился, кто-то целый плот построил. Ну сколько человек выдержит плот? Ну, сто. А на плот лезут целой оравой. Сначала бандиты на шлюпке подплывают, пальцы гнут, «в натуре, бобер, слезай с плота, наш будет!» Потом хмырь какой-нибудь плывет, бумажкой трясет: «Я губернатор, законно на ваш плот избранный». Потом приходит Москва и законы пишет: ты, такой-сякой, нехороший, у тебя на плоту сто человек, а рядом тысяча тонет. А ну давай принимай всех на борт, каждому заплати пенсию, детское пособие и льготы ветеранам. А как я их приму? Плот-то не выдержит.
А потом на меня начинают орать: ты, сволочь, тех, кто в шлюпке, покрошил! Женщина за плот цеплялась, а ты ее веслом по голове. Ребеночка не пустили на плот, и его акула скушала. Все правильно. И веслом по голове били, и пальцы от бревен отрывали. Только те, которые орут, они не из тех, кто плот строил. А из тех, кто пароход затопил.
«Мерс» наконец выбрался с разбитого проселка и довольно резво полетел по узкой двухрядной дороге, соединявшей Киевское и Калужское шоссе. Панель управления светилась зеленоватым светом, на переднем сиденье, рядом с водителем, лыбился охранник, – персональный плот Извольского был очень и очень неплох.
Извольский замолчал, с ужасом чувствуя, что говорит что-то не то. Следовало говорить не о пароходах и плотах, а о том, что он был вчера ужасной сволочью и что это не он был виноват, а просто выдался дикий день, и дикая неделя, и как-то все навалилось. Следовало просить прощения и говорить: «Я тебя люблю». Но Извольский совершенно отвык просить прощения у кого бы то ни было, а что касается «Я тебя люблю», – то этих слов он не говорил года три. В самом деле, не секретарше же Верочке их говорить, зазвав ее в комнату отдыха перед обедом? Правда, Вячеславу Аркадьичу не реже раза в неделю приходилось выступать перед большим количеством людей и говорить: «А теперь я хочу искренне поздравить нашего дорогого и любимого имярека и в знак любви и признательности…» Дальше следовали аплодисменты, фотовспышки и, в зависимости от статуса имярека – какой-нибудь подарочный кувшинчик, фарфоровая статуэтка или даже чек. Но та любовь, в знак которой дарился набор суповых кастрюль, явно не имела ничего общего с чувством, которое Извольский испытывал сейчас. Если бы человек, которому Извольский дарил вышеупомянутые кастрюли, вдруг испарился прямо на сцене, директор бы пожал плечами и вернулся в президиум. А если бы пропала Ира, это было бы… ну, как если бы Извольскому сказали, что объемный взрыв газа уничтожил коксохимическую батарею.
– Ира, ты понимаешь, – внезапно севшим голосом сказал Извольский, – я должен был полтора часа назад договор подписать. О Белопольской АЭС. Я ее покупаю… То есть как раз не покупаю, но это неважно… Меня ждали два человека… А я сюда поехал. Люди – они злые. Могут из-за сорванной встречи договор в корзинку выкинуть… Всю жизнь потом гадить будут… А ты говоришь – у меня таких сто штук…
– Отвезите меня домой, – сказала Ира, – и не трогайте, ладно?
Извольский с беспокойством взглянул на охранника. Тот невозмутимо пережевывал жвачку и смотрел вперед, на дорогу, выхватываемую из темноты светом фар.
– Вокруг завода что-то не то происходит, – сказал Извольский, – кто-то за ниточки дергает, а ниточки к чеке гранатной привязаны. Я об этом должен думать. А я о тебе думаю. Ты понимаешь?
Она наверняка не понимала. Она не могла знать, что Извольский, не думающий о комбинате, – это все равно что голодная кошка, не думающая о печенке. Это нонсенс.
– Я как ищейка, которой под нос табак сунули, – сказал директор. – Я… тебе очень плохо было вчера?
Ирина взглянула искоса. Извольский сидел в полуметре от нее, тихий, грузный, в тяжелом новом пальто – откуда-то шестерки уже успели принести шефу обновку, и смотрел не на нее, а на собственные сжатые руки, с короткими пальцами и хищными нестриженными ногтями, которые вчера несколько раз оцарапали Ирину.
Ирина не успела ответить.
Две круглые фары, уже некоторое время следовавшие за «Мерсом» по пустынной дороге, вдруг наддали и выросли. Дорога слева осветилась, в окне мелькнула белая нахальная «Шестерка», идущая почему-то на обгон «Мерса».
В следующую секунду стекла «Шестерки» синхронно попозли вниз, и в них выставились дико сверкнувшие в свете фар стволы.
Извольский что-то закричал и толкнул Ирину вниз, под сиденье. Падая, она успела заметить, как покрывается паутиной трещин стекло и как из головы водителя разлетаются фонтанчики крови и мозга.
Машина вильнула и полетела с обочины вниз, хрустя редкими кустами, присыпанными снегом, сильный удар швырнул Ирину головой о дверцу, и она на несколько мгновений потеряла сознание.
Когда она очнулась, все было уже кончено. Машина сидела посереди затянутого ледком болотца – или лужи, тут кому как удобней. В двигателе что-то предательски потрескивало. Машина, видимо, перекувырнулась пару раз: она стояла почти на ребре, привалившись к дереву, и сквозь осыпавшееся стекло дверцы Ирина видела где-то высоко-высоко редкие зимние звезды и трехметровый откос шоссе, белый, покрытый изморозью, на которой четко выделялась пропаханная «Мерсом» черная борозда. У человека, сидевшего за рулем, очередь снесла полголовы. Его сосед лежал виском на выбитом лобовом стекле, и Ирина как-то механически отметила, что все сиденье вокруг него залито кровью, как дешевая сосиска бывает залита кетчупом.
Где-то в руке билась сильная боль, куртка была в осколках стекла и в крови, и поперек Ирины, скорчившись и закрыв ее от пуль, лежало большое и неподвижное тело Извольского.
– Слава! – сказала Ирина. – Слава!
Извольский не шевелился. Двигатель потрескивал все сильнее и сильнее. Ирина отпихнула от себя тяжелое тело, кое-как перевалила его на сиденье и поползла к дверце. Дверца не поддавалась. Ирина выбралась из скособоченной машины через разбитое стекло, потом вцепилась в дверцу с другой стороны. Дверца смялась от удара в гармошку, замок заклинило наглухо.
Ирина перегнулась через дверцу, схватила Извольского за руки и потащила вон. Тащить было ужасно неудобно. Машина стояла косо, дверь смотрела не столько вбок, сколько вверх, Извольский весил положенный ему центнер, и еще был одет в тяжелое темно-серое пальто, и вдобавок в руке, где-то у плеча, наливалась тупая боль. Правый рукав совсем промок от крови, и теперь уже было ясно, что это не чужая кровь, что Ирину ранили, и сколько у нее есть времени, прежде чем она ослабеет и не сможет вытащить Славу – неизвестно.
Извольский не пролезал решительно, и тогда Ирина сначала взяла и стащила с него пальто, тяжелое и уже намокшее от крови. Она дернула пальто и свалилась с ним в жидкую грязь, а в машине опять что-то треснуло и хрупнуло, и на секунду Ирине представилось, что вот сейчас машина взрывается и от человека, который сделал с ней вчера то, что сделал, останется только пальто.
Она опять встала и взялась за безвольные, еще недавно такие жадные руки, принадлежащие неподвижному и, может быть, уже мертвому человеку, закинула их себе за плечи, повернулась спиной и пошла от мертвой машины. Она тянула, ругалась, плакала и кричала, и в какой-то момент, – она сама не поняла какой – тяжелое тело выскользнуло из искореженной металлической утробы, как ребенок, выходящий на свет после кесарева сечения, плюхнулось в ледяную грязь, и Ирина потащила его прочь, вдоль по болоту, потому что вверх по склону идти не было решительно никакой возможности.
А потом машина загорелась. Не взорвалась, как это всегда бывает в кино, а именно загорелась, как это чаще всего бывает в жизни. Из-под капота лениво выползли языки пламени, побежали вверх и вбок, огненный жар обдал Ирину, опалив синтетическую курточку и волосы, в болоте зашипели какие-то разлетевшиеся брызги, и Извольский впервые шевельнулся и застонал.
Ирина сунула руку за пазуху директора и вытащила оттуда плоскую коробочку мобильного телефона. Коробочка тут же распалась в ее руке – она была вдребезги рассажена пулей. Ирина знала, что у Извольского был и второй телефон, но она очень хорошо помнила, как после разговора директор опустил его в карман пальто, и, стало быть, второй либо выпал еще в машине, либо сгорел вместе с пальто.
Ирина сидела, глядя бессмысленными глазами на фейерверк, потом стала щупать пульс на руке Извольского. Но ее собственные руки слишком дрожали, пульса она не могла найти, она бросила это занятие и потащила Извольского к откосу, туда, где начиналась твердая земля.
Видимо, это было все-таки болото, а не лужа, потому что в один прекрасный миг кочки под Ириной расступились, и она мгновенно провалилась по пояс. Над головой вверху пронеслась машина, но почему-то не остановилась, а поехала дальше, опасаясь выяснять, кто там горит в канаве.
Ирина легла на живот и дальше перебиралась только ползком, волоча за собой тяжелое, безобразно набухшее тело. У края откоса она оставила Извольского и поползла, хватаясь за редкие вывороченные кустики, наверх. Один раз она скатилась вниз, собрала последние силы и попозла опять, оставляя за собой темный вывороченный след.
Минут через десять ей удалось забраться на откос. Машина уже догорала, жар от нее иссяк, и мокрую Ирину начал пробирать зверский холод. Она встала на четвереньки и попозла к обочине, понимая, что если Извольский еще жив, то он просто замерзнет через десять-пятнадцать минут, или сколько там надо для раненого человека, промокшего в ледяной болотной жиже.
Две машины проскочили мимо нее, то ли не заметив, то ли не желая ввязываться в стремную ситуацию, и лишь тогда, когда «Мерс» давно уже догорел и на трассе стало темно, ее обдало слепящим светом фар в третий раз.
Машина, шедшая со стороны области, остановилась. Это была темная «Девятка», доверху набитая пассажирами.
Дверцы «Девятки» распахнулись, из нее выскочило несколько парней, и Ирине невольно бросился в глаза один – огромный, что твой сервант, с короткой стрижкой и неожиданно умно блеснувшими в свете фар глазами.
– Что за хрен? – удивился кто-то.
– Ребята, – сказала Ирина, – я вас умоляю, там… внизу… человек. Директор. В нас стреляли. Он умирает…
Сухощавый парень в кожаной куртке метнулся к обрыву.
– Камаз! Атас! Это соска Извольского!
В руках одного из парней появился пистолет, он ткнул его Ирине в бок и заорал:
– В тачку! Живо!
– Отставить! – рявкнул шкафообразный, тот, которого называли Камазом.
– Шифер поехал, Камаз! Это ж на нас повесят! Гасим соску и валим отсюда!
Ирина отшатнулась, но ее крепко держали за воротник.
– Ишь ты! С-сучка! Да мы ща тебя…
Из-за взгорочка, со стороны Москвы, выскочила еще одна машина, кажется, иномарка, она была еще далеко и шла на большой скорости, далекая, равнодушная, маленький замкнутый мирок с включенной печкой, анатомическими сиденьями и весело орущим радио.
– Помогите! – жалобно закричала Ирина, как будто ее мог услышать кто-то на этой пустынной дороге, рядом с сожженным «Мерсом», жуткими бандитами, выскочившими неизвестно откуда, и умирающим Извольским.
Водитель «Девятки» ударил ее по коленям, схватил за руку и потащил в машину.
В следующую секунду раздался бешеный скрип тормозов. Иномарку развернуло так, что она едва не хряснулась о «Девятку». Дверцы ее распахнулись, и раньше, чем жуткая компания успела чего-то сообразить, водитель хрюкнул и пропахал носом асфальт от непонятно с какой стороны прилетевшего хука.
– Стоять! – раздался дикий крик, кто-то в компании грязно выругался, и тогда вместо крика по асфальту защелкали выстрелы.
Ирина подняла голову и увидела в свете фар «Девятки» бешеное лицо Черяги, всаживающего в асфальт у ног перепуганной шпаны одну пулю за другой.
– А ну, суки, мордой в землю! – орал Черяга, а бандиты уже лежали на проезжей части, необыкновенно покорно и организованно, растопырив ноги и отклячив в ночное небо перепуганные задницы.
Ирина с размаху бросилась к Черяге, ткнулась головой в грудь.
– Там… Слава… у болота…
А выскочившие из иномарки ребятки уже скатывались вниз по склону, на дороге показались фары еще одной машины, и Ирина обвисла на руках Черяги, чтобы через десять минут очнуться и увидеть сквозь подступающую черноту, как над головой рокочет вертолет с красным крестом на боку…
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Разбор полетов «Мерседеса»
Вячеслав Извольский открыл глаза.
Он лежал на белых накрахмаленных простынях в одиночной палате с розовыми, как зефир, стенами. Где-то справа стояла рогатая, похожая на лося капельница, и рядом с этой капельницей сидел и глядел на босса Черяга.
В комнате стояло какое-то странное марево, и от этого марева лицо Черяги расплывалось и дрожало, как в неисправном телевизоре, невыносимо остро, как после дикой пьянки, ныл висок, но не это было самое странное. Самое странное было то, что кроме головы ничего не ныло. Извольский чувствовал свое тело так: голова, руки… и больше ничего.
Он попытался вспомнить, что это с ним случилось и где он так надрался, а вспомнив, вздрогнул и спросил:
– Что с Ирой?
– Все нормально с Ирой, – ответил Черяга, – ранило ее сквозным в плечо и еще немножко зацепило, она тут три дня над тобой сидела, пока я ее в гостиницу не отвез… Она тебе, Славка, жизнь спасла. Из тачки через разбитое окно вытащила, как она тебя тащила, бугая такого, с простреленной рукой, я вообще не понимаю. А тачка сгорела.
Черяга скромно опустил рассказ о собственном участии в спасении директора. О том, как наплевал на запрет Извольского не ехать в Никишино, подхватил людей и помчался на Киевское шоссе. О том, как в восемь пятьдесят позвонил Извольскому на сотовый и как сотовый, понятное дело, не ответил, так как был вдребезги разбит пулей. О том, как перезвонил на другой номер, который Сляб никогда не отключал, и заподозрил неладное, когда обольстительный механический голос сообщил ему, что абонент находится вне зоны досягаемости… О том, как после этого автомобили полетели по гололеду со скоростью сто шестьдесят, хотя мало ли по какому делу может барахлить связь…
Извольский не отвечал. Ничего, что случилось после того, как с ними поравнялась белая «Шестерка», он не помнил, помнил только, как столкнул Иру на пол…
– Три дня? – шевельнулся Извольский, – какое сейчас число?
– Зима уже сегодня, второе декабря, – сказал Денис, – ты уж извини, ты у нас четвертый день в отключке, вот такая штука.
– Что со мной?
– Главное – живой, – успокоительно сказал Черяга, – а все прочее зарастет.
Но глаза шефа службы безопасности предательски сморгнули.
– Что со мной? – повторил Извольский, – только не ври, ясно?
– Позвоночник у тебя, Слава, малость того… – пряча глаза, ответил Черяга, – ничего постоянного, это можно исправить, только вот лежать тебе придется долго.
На памяти Извольского Денис никогда не прятал от шефа глаза.
За те три дня, которые Вячеслав Извольский лежал без сознания, связанный с жизнью лишь тонкой ниткой капельницы и аппаратом искусственного дыхания, много чего случилось, и большая часть случившегося была не так приятна для комбината.
Камаза с его бойцами, разумеется, пришлось отпустить. Как ни странно, в их прямой непричастности к покушению сомневаться было трудно: да, разыскивать Ирину они разыскивали. Проблему с адресом они решили очень просто: расспросили соседей и, убедившись, что утром квартиру Верецкой покинула девушка, отвечающая описанию Ирины, они просто стукнули купленному менту, и тот в два счета пробил адрес дачи. Продавщица сельпо видела их у остановки минут десять спустя после того, как Извольский уехал из деревни. Но представить себе, что киллер спустя сорок минут, когда на месте происшествия может быть уже полно ментовки, приедет полюбопытствовать, а все ли он сделал, как надо, – было трудно. К тому же стреляли из белой «Шестерки» с форсированным двигателем, а братки катили на «Девятке» цвета мокрый асфальт.
Нет, на курок нажимали не ребятки Камаза, а кое-кто посерьезней, и Извольского спасло только то, что, выехав из деревни, он посадил за руль охранника, а сам сел сзади. Стреляли же по тому, кто был за рулем, стреляли прицельно, но из пистолета (кучность была потрясающая – из пяти пуль, выпущенных из мчащейся машины по другой мчащейся машине, три попали водителю в голову).
В это же время другой киллер, для страховки, выпустил общую очередь по «Мерсу», и вот эта-то отвлекающая очередь, пройдя наискосок, и ранила Извольского трижды: одна пуля ушла в грудь, задев легкое, другая попала не очень страшно, в плечо, а третья разбила сотовый, прошила тело и застряла в позвоночнике.
Черяга и следователь, назначенный прокуратурой вести дело, расспрашивали Ирину несколько часов, но та мало что могла сказать. Все, что она видела, – это беленькую «Шестерку», которая начала обгонять «Мерс». «Шестерка», очевидно, была с форсированным двигателем, потому что «Мерс» шел на большой скорости и обогнать его было нелегко. Номеров Ирина не заметила, лиц – тем более.
Черяга поехал в Никишино. Участковый инспектор, испитый парень с красным носом и огромным синяком под скулой, почему-то был крайне нелюбезен. О причинах этой нелюбезности Черяга узнал спустя полчаса от некоей бабы Любы, чей участок выходил задами к пятачку перед магазином и которая имела привычку вместо телевизора наблюдать за интересной примагазинной жизнью. Восьмидесятилетняя баба Люба рассказала ему, как компания местных алкашей, в числе коих находился и сам участковый, замела перед магазином какую-то городскую фифу, как фифа стукнула Кольку бутылкой по голове и как потом на площадь вылетела иномарка, из которой выскочил человек с пистолетом и два мордоворота. «Я уж думала, они ее убьют, – вздохнула баба Люба, – а он как пойдет стрелять, аж стекла в домах звенят».
Кроме истории со стрельбой, баба Люба заметила и еще одно: почти сразу за пистолетом и мордоворотами подъехала еще одна машина, беленькая «Шестерка» с погашенными фарами. «Шестерка» забилась в переулок и стояла там без малейших признаков жизни минут пятнадцать, а когда иномарка с Извольским вновь выбралась с разбитого проселка на асфальтовую дорогу, тихо снялась с места и покатила себе прочь. Умница бабка заметила даже блестевшие на «Шестерке» номера. Номера, как выяснилось, были выданы три месяца назад старому «Форду», каковые номера и были свинчены с «Форда» за день до покушения.
Саму же «Шестерку» не нашли нигде; скорее всего, машина была не краденая, учитывая форсированный движок, и выкидывать ее исполнители не сочли нужным.
Но самое интересное было другое. Если в Извольского стрелял не Камаз, то возникал вопрос – а откуда киллеры знали маршрут директора? Можно было, конечно, предположить, что они просто ехали за объектом. Но ведь Извольский перемещался не по городской забитой трассе. «Мерс» сначала поехал на Калужское шоссе, потом – на пятидесятый километр Киевского. Половина пути – по узким загородным дорогам. Всюду – на дикой для таких дорог скорости в сто – сто двадцать километров. Трудно представить себе, чтобы в таких условиях охранники Извольского не засекли скачущую за ними, как черт, «Шестерку». Или даже череду сменяющих друг друга машин.
Но если «Шестерка» знала, что Извольский отправится в пустынное Никишино, то откуда? Со слов Камаза? Не исключено. Со слов Верецкой? Но к ней в тот день обращался только Камаз. Наитщательнейшие поиски ничего не обнаружили, и оставалась одна версия, сколь очевидная, столь и пугающая: информацию сняли с сотового телефона Извольского. Сняли, когда ему позвонил Черяга… Понятно, что кто угодно мог бы купить запись подобного разговора у ФАПСИ. Но вот прослушивать телефон в режиме реального времени могли только очень серьезные ребята, вооруженные соответствующей спецтехникой.
Денис изучил и пятачок перед магазином, и грязный проселок, и про себя подивился, почему киллеры не направились за своей жертвой на дачу и не расстреляли ее там. На даче спасения не было: не пьяному же участковому броситься на помощь гибнущим пассажирам иномарки? Даже телефона в поселке отродясь не имелось, за исключением того, что у магазина, да и тот был с корнем выдран еще летом.
Из этого дополнительно вытекало, что киллеры явились в Никишино буквально за четверть часа до огневого контакта. Они проехали по пустынной дороге и нашли ее весьма подходящей для своих планов, а вот дачи они в глаза не видели, сколько рядом соседей, не знали, и поопасились сунуться на раздолбанный проселок. Еще возьмешь, к примеру, и застрянешь в сугробе после расстрела, со всеми вытекающими отсюда неприятностями… Между звонком Черяги и выстрелами как раз прошел час, и это дополнительно работало на паскудную версию. Сотовый телефон прослушивали безо всякого жучка. Недаром, нет, недаром завел Извольский в Ахтарске свою сотовую компанию. Так то – Ахтарск…
В целом картина мастерской стрельбы была неутешительна, и командир СОБРа Алешкин, осмотрев раздробленную голову собственного бойца, отвел Черягу в сторону и сказал:
– Хорошо стрелял Шура Лось.
– Ты уверен?
– Либо он, либо профи.
– В смысле не бандиты?
– Нет. Слыхал я о таких местечках, где учатся стрелять из тачки по тачке.
Задумчиво еще раз оглядел труп, вздохнул и добавил:
– У нас, конечно, спецслужбы – как супермаркет, так что могли кто-нибудь и нанять, – но вы никому с погонами на хвост не наступали?
Еще как наступали – с Конгарским вертолетным заводом!
Беда не приходит одна.
На следующий день после покушения на Вячеслава Извольского Государственная Дума Российской Федерации обратилась к премьер-министру Евгению Примакову с письмом по поводу кадровых перемен в руководстве в РАО «Атомэнерго». Государственная Дума выражала недоумение, почему на место «заслуженного академика, профессионального атомщика» пришел сорокалетний бизнесмен, никогда не работавший на АЭС. Государственная Дума полагала, ни больше ни меньше, что увольнение всей верхушки РАО «гибельно скажется на интересах национальной безопасности России», и призывала премьера остановить «развал ядерной отрасли» и вернуть на прежнее место прежних людей.
В письме упоминался также пример «преступного разбазаривания государственного имущества» со стороны нового руководства. А именно, готовящаяся «безвозмездная передача Белопольской АЭС в частное владение бизнесмена Вячеслава Извольского, имя которого постоянно упоминается в последнее время в связи с разными полукриминальными историями».
В приложении к письму была опубликована биография нового директора «Атомэнерго» Звонарева, частично фантастическая (например, утверждалось, что он разыскивается МВД Казахстана за пропажу непонятно куда двух вагонов феррохрома, закупленных его фирмой по бартеру), частично же реальная: пропажа вагонов с феррохромом действительно имела место, только МВД Казахстана по этому поводу и не шевельнулось.
Через несколько часов после скандала в Думе Черяге позвонил сам Звонарев и попросил о срочной встрече. Черяга приехал, и Звонарев рассказал, что ему звонил глава могущественного думского комитета и предлагал подать в отставку по собственному желанию.
– Он сказал, что народ не позволит раздавать АЭС, как леденцы в магазине, и что всякий, кто покусится на народную собственность, как Вячеслав Извольский, получит по заслугам.
Черяга помолчал.
– Договор, я полагаю, вы не будете сейчас подписывать? – спросил наконец Денис.
Глава «Атомэнерго» даже покраснел от гнева.
– На договоре должна была стоять подпись Извольского. Вы подпишете его как зам?
– Да.
Директор молча раскрыл лежавшую сверху папку и протянул Черяге два экземпляра довольно толстого соглашения.
– Подписывайте.
Черяга принялся читать. Договор занимал страниц тридцать убористого текста, напечатанного через один интервал. На последней странице стояли реквизиты двух РАО и меткомбината. От меткомбината стояло: Денис Черяга, зам гендиректора АМК.
– Да подписывайте же. Это тот же самый текст, который мы согласовали с Вячеславом Аркадьевичем. Я распорядился распечатать файл и поменять фамилии.
Денис подумал – и размашисто расписался.
– Вы храбрый человек, – сказал он, – вы думаете, что в Извольского стреляли из-за вот этого?
– А у вас были другие проблемы?
Денис помолчал.
– Все-таки странно. Извольский – не главное действующее лицо в вашем назначении. Деньги можно отмывать через другие строящиеся АЭС. Пытаться убить генерального директора крупнейшего меткомбината, чтобы напугать до полусмерти генерального директора РАО «Атомэнерго»? Проще было, извините, хлопнуть вас или кого-нибудь из тех, кто вас назначил.
Звонарев покачал головой.
– Убить меня в разгар скандала – это значит подставить тех думских коллег, которые скандал устроили. Убить тех, кто меня назначил… физически невозможно. Или по крайней мере неимоверно трудно. Не легче, чем убить президента. А сибирский директор? Очень хорошее нравоучение, чтобы все усвоили: на чужой кусок лучше не покушаться. Вы же кусок отняли? Отняли. И отняли вы его не у партии, а у конкретных людей.
Но ни Денис Черяга, ни Юра Брелер не разделяли уверенности Звонарева в том, что в Извольского стреляли из-за Белопольской АЭС. Левые всегда обожали рассуждать о том, как они повесят расхитителей народного добра в массовом порядке, когда они придут к власти и процедура вешания станет законной и безопасной, но еще ни один левый не пустил вышеозначенному расхитителю пулю в лоб по личной инициативе. А конкретные люди, которые сидели на финансовых потоках, все сплошь поросли дремучим мхом и были замечены в воровстве, но никак не в криминале. Звонарев, кивая в сторону патриотов, скорее хотел натравить АМК на своих собственных врагов, чем помочь реальному расследованию покушения.
Поэтому гораздо более вероятными Черяге представлялись две версии – основная и неосновная. Версия неосновная была – долголаптевские. Точнее, Лось. Как ни крути, а самолюбивый бригадир мог обидеться, и крепко обидеться на разгром, учиненный на его даче: на простреленные автомобили, изгаженные ковры и мебель, поломанную о головы его собственных бычков.
Но очень скоро Черяга получил достоверные сведения, что в тот самый час, когда стреляли в Извольского, Лось развлекался в казино «Серенада». На первый взгляд, это ничего не значило – Лось мог намеренно составить себе алиби, а шестерку послать разбираться с директором. Но в том-то и дело, что если бы Лось решил провернуть такой финт, то он озаботился бы более солидным алиби: не в им же контролируемом казино, а где-нибудь за границей или, скажем, на допросе в прокуратуре. Кроме того, Лось, в силу специфических особенностей биографии, вряд ли уступил бы возможность расстрелять Извольского кому-нибудь другому и отвалил кучу денег постороннему и очень высококвалифицированному киллеру за дело, которое щекотало его нервы и повышало его авторитет.
И, наконец, покушение на Извольского следовало рассматривать, так сказать, в контексте: вкупе с убийством украинского следователя и обвинениями ахтарского СОБРа в заведомом беспределе. Конечно, у долголаптевских были ресурсы и возможности сначала натравить на комбинат украинского следака, а затем шумно его загасить. Но на хрена козе баян? Интерес братков прослеживался однозначно: взять восемнадцать лимонов кредита и слинять с ним. Зачем дразнить изюбря и наряду с чисто коммерческой операцией затевать широкомасштабное гасилово?
Кстати, Коваль позвонил Денису Черяге на следующий день после покушения. Он был весьма сдержан, но сильно испуган, и даже предлагал свою помощь в расследовании. Денис от помощи, разумеется, отказался, а сам звонок мало что доказывал.
Поэтому самой неприятной и основной версией являлся, без сомнения, Конгарский вертолетный завод. В размахе проводимой против завода операции явно чувствовались грязные руки, холодный ум и горячее сердце спецслужб.
Понятное дело, именно эта версия и была самой сложной для отработки. После уже упоминавшихся проверок завода в состав пайщиков ТОО «Сатурн» вошел, помимо оборонщиков и финансистов, брат одного из заместителей директора ФСБ. Подведомственные пайщикам ресурсы были если не безграничны, то очень велики, и разыскать того конкретно сотрудника ФСБ, СВР или армейского спецназа, который по приказанию начальства нажал на курок, было, мягко говоря, трудно.
Возможно, Денис и успел бы выяснить что-то за эти три дня, если бы большую часть своего времени не провел сам в высоких кабинетах в качестве не то свидетеля, не то обвиняемого.
Ибо много было скверного в те дни, но едва ли не самым скверным была позиция властей в деле с ахтарским СОБРом и дачей Лося.
Трудно сказать, что больше всего раздразнило федеральных силовиков. Упущенная ли выгода в размере двухсот тысяч долларов, так и не внесенных во внебюджетный фонд. Факт наглого самоуправства ахтарского СОБРа на чужой охотничьей территории. Дружественные отношения с долголаптевской группировкой, простиравшиеся до самой верхушки правоохранительных органов, или просто вульгарный компромат на парочку знатных милицейских чинов, снятых за одним столом и в одной бане с Ковалем.
Все эти обстоятельства, разумеется, Денисом просчитывались заранее. Не было учтено того, что пайщики ТОО «Сатурн» будут рады добить комбинат руками следователей, коль скоро они не смогли сделать это руками киллеров. А также того, что на даче не окажется Заславского и что там будут два спецназовца.
Вот из-за спецназовцев-то сибиряки и погорели. Командир отряда «Уран», подмахнувший договор на охрану, был в общем-то недалеким и сравнительно честным солдафоном, поимевшим с Лося деньги, почти без остатка истраченные на нужды отряда. Другое дело – посредник из вневедомственной охраны. Этот, во-первых, долголаптевские деньги истратил на сооружение трехэтажной дачи в Барвихе, во-вторых, был родственником и другом важных шишек в МВД. Договор был заключен только после того, как посредник тщательно проверился и убедился, что долголаптевских никто не собирается в ближайшее время трогать; более того, и платили-то долголаптевские, понятное дело, не за двух бойцов, а именно за сам факт «красной» крыши.
Теперь расчеты долголаптевских блестяще оправдались. Штурм подмосковного особняка вляпал ментов в жуткое дерьмо. Получалось – либо спецназовцы охраняли бандита, либо – ахтарский СОБР взял штурмом особняк мирного бизнесмена.
И московское милицейское начальство рьяно взялось отстаивать вторую версию. С Васи Демина взяли показания о том, как его друг, Сережа, стоя рядом с охраняемым субъектом, заметил, благодаря присущей спецназовцу бдительности, блеснувший в ветвях оптический прицел; о том, какое безобразие учинили собровцы в особняке, а также о том, как на глазах Демина раненого Серегу били ногами. О похищении Степаняна в показаниях, естественно, не было ни слова. Зато патологоанатом засвидетельствовал, что рана Сереги была тяжелой, но не смертельной, и что парень, прошедший Чечню, вполне мог бы выкарабкаться, если бы ему оказали медицинскую помощь вместо того, чтобы охаживать сапогами.
По факту убийства сержанта спецназа Сергея Игнатьевича Митягина было возбуждено уголовное дело, и командиру СОБРа Алешкину грозило сразу два обвинения – за превышение служебных полномочий и за нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших за собой смерть потерпевшего.
Правда, с версией о нападении на дом честного бизнесмена плохо согласовывались трупы двух сибирских собровцев, лежавших в овражке, равно как и добытые ахтарскими изюбрями показания, из которых вытекало, что, кроме Лося, застрелить сибиряков было просто некому. Но и тут следствие быстро нашло выход. Охранники дачи быстро и охотно изменили показания. Выходило, что Лосев с дачи как уехал утром, так и не возвращался. Что же до человека, застрелившего милиционеров – то этот человек утром вышел из леса и постучался в ворота дачи. Его приютили, не спросив, разумеется, паспорта, и, видимо, этот нехороший и неизвестный человек был каким-то бандитом, раз он так гнусно повел себя при виде российской милиции. Тюремная почта работала исправно, приметы неизвестного все описывали с похвальным единомыслием, а на вопрос, откуда посторонний человек знал про подземный ход, возражали – что наверняка не знал, а просто, будучи загнан в угол, увидел канализационный люк и нырнул в оный…
Всего этого не произошло бы, если бы на даче действительно взяли Колю Заславского. Но вместо Коли, который показал бы все, что угодно АМК, там оказался Степанян. Черяга мгновенно понял важность этого свидетеля и окружил Степаняна заботой и вниманием. После того как бизнесмен отказался поселиться в гостинице АМК, ему выделили в охрану трех ражих собровцев. Собровцы сопровождали его всюду и ласково увещевали говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Поскольку они ясно дали понять, что за рассказ чего-нибудь, кроме правды, Степаняна ждут всяческие неприятности, Степанян дал самые благоприятные для АМК показания: написал, что похитили его Митягин и Демин, что сделано это было по приказу Лося и что он сердечно выражает работникам ахтарского СОБРа признательность за спасение из рук жестоких и наглых бандитов.
На второй день в офис Степаняна, оберегаемый СОБРом, пожаловал ОБЭП. Степанян был та еще мелкая сволочь, которой для крупных афер не хватало воображения, а для честной жизни – совести. СОБР, полезный против братков, был бессилен против обэповцев. Те в два счета надыбали в офисе кучу договоров, тянувших на две-три статьи типа «мошенничество», «незаконное предпринимательство в сфере торговли» и «уклонение от налогов в особо крупных размерах», закоцали бизнесмена и увезли с собой.
Следователь популярно объяснил торговцу, что тот неправильно ведет себя, оговаривая уважаемого бизнесмена Александра Лосева и работников силовых структур. И что в случае, если Степанян будет упорствовать в своих показаниях, он очутится в Бутырках. Степанян уже однажды отсидел полтора года правильным мужиком. Порядки «в крытке» были ему известны, и он прекрасно представлял себе, что может сделать долголаптевская братва с человеком, дающим показания на Лося. В отличие от каких-нибудь курганских отморозков, долголаптевские вобрали в себя немало воров старой формации, всегда отстегивали на общак и на зоне пользовались огромным влиянием.
Степаняну хватило часа, чтобы радикально переменить свое мнение и сочинить заяву, согласно которой он пребывал на даче Александра Лосева в гостях, по собственному желанию и с любезного приглашения последнего. После этого Степаняна все-таки отправили на «сборку», чтобы тот еще раз нюхнул тюрьмы и, не дай бог, не передумал, выйдя на волю и попав в лапы ахтарских собровцев, дожидавшихся армянина за воротами СИЗО.
Черяга с Извольским напоролись на то, что было хуже взяточничества, коррупции и всеобщей лености – на круговую поруку силовиков. Ту самую круговую поруку, которая заставляет суд оправдывать опера, забившего до смерти подозреваемого, гаишника, на полной скорости протаранившего чужую машину, или омоновца, спьяну пристрелившего кого-нибудь в кабаке.
Все это безобразие продолжалось три дня – столичные газеты захлебывались от лая, в то время как Извольский лежал между жизнью и смертью в кунцевской клинике. Возможно, если бы ментовка просто пожелала обезопасить себя от обвинений, комбинат не стал бы огрызаться. Но кто-то очень большой и сильный перегнул палку, и на четвертый день Черяга нанес ответный удар.
В столицу на сессию Федерального Собрания прилетел губернатор области Александр Дубнов. Александр Дубнов выступил не где-нибудь, а с трибуны Совета Федерации. Для особо непонятливых господин Дубнов повторил выступление на бис – на пресс-конференции, последовавшей в перерыве заседания.
Александр Дубнов заявил, что ахтарская прокуратура располагала точными сведениями о том, что бригадир долголаптевских по кличке Лось похитил Николая Заславского, уроженца области и, между прочим, племянника первого зама губернатора. Что прокурор выписал ордер на арест Лосева и что московские правоохранительные органы отказались содействовать области в деле освобождения заложника. Что причина этого отказа выяснилась тогда, когда оказалось, что дом бандита… охранял спецназ.
«Почему в тот момент, когда генеральный директор Ахтарского металлургического комбината, главного донора областного бюджета, лежит без сознания и на волосок от смерти, федеральные власти расследуют не покушение на руководителя крупнейшего завода, а защищают бандитов? – трагически вопросил губернатор, – значит ли это, что интересы собственных московских воров им ближе, чем интересы российской экономики, реальные живые силы которой расположены в регионах? Почему вся промышленность расположена вне Москвы, а все деньги находятся в Москве? И на что тратятся эти деньги?»
Патетическая речь губернатора упала на хорошо унавоженную почву. Губернаторы ненавидели Москву. Расправа над командиром ахтарского СОБРа могла стать опасным прецедентом. В Генпрокуратуру и правительство полетел гневный запрос. Черяга, которого трижды вызывали на допросы (один из которых длился пять часов) и один раз – к замминистра внутренних дел, получил наконец возможность заняться своими прямыми обязанностями.
Отважная защита губернатором крупнейшего налогоплательщика области вызвала бы у Черяги куда больше признательности, если бы вышеупомянутая отвага не сопровождалась серией налоговых зачетов, принесших контролируемым губернатором фирмам несколько сотен тысяч долларов.
Было уже девять часов вечера, когда Денис приехал в больницу после губернаторской пресс-конференции. Извольский по-прежнему не приходил в сознание. Врачи отвечали, что состояние больного тяжелое, но стабильное. Выписанный из Петербурга профессор, лучший в России специалист по травмам позвоночника, сказал, что больной обречен на неподвижность по крайней мере в течение шести-семи месяцев.
– У него, кстати, легкий характер? – спросил профессор.
Денис пожал плечами. Легкий ли характер у Чингисхана?
– А что? – спросил Денис.
– Учтите, характер у него непременно испортится. Капризничать будет, как примадонна…
Это радовало. Денис попытался представить себе Извольского с испортившимся характером, но воображения не хватило.
Окна палаты Извольского выходили во двор, во дворе и перед дверями дежурили угрюмые собровцы. Настроение у сибиряков было соответствующее, москвичей они готовы были передушить голыми руками, и вчера чуть не сломали руку новенькой медсестре, которую без предупреждения отправили сделать Извольскому укол. Сестричку приняли за вражеского агента, скрутили и повели к главному врачу на опознание. Потом долго извинялись.
В палате было темно, за плотно задернутыми шторами горела настольная лампа, у постели Извольского сидела Ирина. Все эти дни она провела в больнице, сначала как пациент (шок и обильная кровопотеря), потом – как сиделка. Для интеллигентной курочки, ни с того ни с сего получившей пулевую рану, Ирина держалась удивительно спокойно и ни разу не устроила ничего похожего на истерику.
Глаза Ирины были закрыты, сонное тело чуть сползло со стула, но при стуке закрывающейся двери Ирина выпрямилась и улыбнулась Черяге.
– Почему вы не в своей палате? – сердито сказал Черяга.
– Меня выписали. И вообще у меня все почти зажило, только бинт надо менять.
– И давно вы здесь сидите?
– Часа три.
– Вам лучше поехать отдохнуть, – сказал Денис, – я вас отвезу.
Они спустились вниз и сели в джип: Ирина заметила, что помимо водителя в джипе оказался еще и охранник. Ночь была темной и мокрой, с неба падал легкий снежок, тут же расплывавшийся на асфальте в вязкую муть, «дворники» машины мотались туда-сюда, как маятник.
– Вы знаете, кто стрелял? – спросила Ирина.
Черяга молчал. Ну что он, в самом деле, мог ответить этой девочке? Что есть только один реальный канидат, который решится стрелять в Извольского?
Что Извольский предчувствовал это, говорил, что не надо комбинату лезть на вертолетный завод? Но он ожидал другого – проверок, визитов налоговой, ФСБ… Вместо этого генералы наказали выскочку-директора, отобравшего у них ракетный кусок, просто и страшно. Они не поверили, что история с вертолетным заводом – частная инициатива Черяги, и смешно было бы в это поверить, зная степень деспотизма Извольского, который не то что соседний завод – туалетную бумагу не разрешит купить без собственной подписи…
– Есть варианты, – сказал Черяга.
Они некоторое время ехали молча, а потом Ирина спохватилась:
– Куда мы?
– На нашу дачу, – ответил Черяга, – это что-то вроде гостиницы.
– Но мне надо домой…
– Ира, вам не надо домой, – устало сказал Черяга, – меня Славка съест, если я отвезу вас домой. Вы видите, во что мы влетели? Поживите, ради бога, в огороженном месте, на работу вас отвезут с охранником, а еще лучше возьмите отпуск. Меньше голова будет болеть у всех.
– Но мне надо вещи из дома забрать, – сказала Ирина.
С этим Черяга не мог не согласиться.
Они доехали до мрачной новостройки, и охранник первым профессионально зашел в подъезд, проверился, потом впустил Ирину с Денисом.
В квартире было темно и стояла ужасная вонь. Вся еда, которую принес Извольский три дня назад, протухла самым гадким образом: воняла пережаренная свинина в духовке, подпахивала посеревшая осетрина, маслины в вазочке подернулись каким-то белым налетом.
Черяга профессиональным взглядом окинул гостиную. Нетронутая еда. Закупоренная бутылка шампанского. До половины опростанный коньяк и смирновская водка, от которой отхлебнули добрый стакан. Кровать колом – Извольский за собой, разумеется, не прибирал. Картина вполне красноречивая, даже если не заметить порванных женских трусиков, забившихся под одеяло.
– О Господи, – сказала Ирина, – я должна все убрать!
Перевела взгляд на кровать и страшно сконфузилась.
Черяга прошел в кухню и стал набивать там протухшей жратвой пакеты для мусора. Руки его слегка тряслись.
«Дача» оказалась гигантским трехэтажным особняком, выстроенным в престижном районе Рублевского шоссе. Толстый бетонный забор вокруг особняка был увешан телекамерами, как елка – игрушками. Впрочем, сам особняк не походил на обиталище «нового русского», а был вытянут в длину, изобличая тем самым смешанные гостинично-представительские функции.
Гостиница, разумеется, была сугубо убыточной, и существование ее диктовалось соображениями безопасности. Было бы не очень приятно, если бы тот же Извольский или Черяга, остановившись в «Палас-отеле», был сфотографирован в номере с проститутками. И наоборот – километры пленки, потраченные на съемку гостиничных утех областного руководства, обожавшего погудеть на халяву, были одним из элементов линии Маннергейма, выстроенной комбинатом на границах своей сферы влияния.
Черяга вполголоса побеседовал у стойки, получил ключ и проводил Ирину в ее апартаменты – в большой двухкомнатный номер на втором этаже, с огромной кроватью, телевизором, мини-баром и кучей сверкающей сантехники в просторной ванной. На фоне бархатных, до пола, портьер и затянутого ковролином пола потрепанная сумка с вещами и книгами смотрелась, как окурок на дворцовом паркете.
Черяга убедился, что все нормально, рассказал, как заказать утром завтрак, и взялся за ручку двери:
– Спокойной ночи.
Ира сидела на краешке огромной постели.
– Погодите, – сказала Ира.
Черяга остановился. Девушка глядела на него исподлобья, глаза у нее были как у встревоженного воробушка.
– Извините, я, наверное, глупость спрашиваю, но отчего стреляли в Славу?
– Зачем вам это, Ира?
– Затем. Иногда в людей стреляют оттого, что они кому-то помешали, а иногда – оттого, что они сами такие. Я в больнице слышала – это правда, что ему мстили за убитого спецназовца? Спецслужбы?
Черяга вернулся в комнату, обошел кровать, стараясь держаться как можно дальше от Ирины, присел на краешек стола.
– Да, – сказал он, – возможно, в него стреляли спецслужбы.
– Из-за спецназовца?
Читать бесплатно другие книги:
