Охота на изюбря Латынина Юлия

– Нет. У нас в области есть завод. Конгарский вертолетный. Где-то месяц назад его директор попросился под крышу АМК. У завода были неприятности. У него был крупный военный заказ, американцы оплачивали ему разделку ракет, и несколько силовиков хотели, чтобы ракеты разделывал не завод, а фирма, которая должна была взять в аренду площади завода. Фирма принадлежала этим силовикам.

– Это так прибыльно?

– Если красть – да. Если работать с заводом в целом – не очень.

– А зачем Слава его брал?

– Он не хотел. Я попросил.

Ирина вздрогнула.

– А стреляли в него?

– Мне было бы приятней, если б стреляли в меня.

– И больше ничего не может быть? – спросила Ирина.

– АЭС.

– Какая АЭС?

– Белопольская АЭС. Сляб должен был подписать договор о ее переуступке меткомбинату.

Ирина слегка вздрогнула. Самые последние слова Извольского были именно об АЭС.

– А где это? Я никогда не слышала о такой…

– Она недостроенная. Третий год зарастает молодым подлеском.

– Тогда кому она нужна?

– Под строительство, которого не было, списывались огромные деньги. Деньги шли на финансирование одной политической партии.

– Какой?

– Скажем так – не правой. То есть у нас все партии одна другой изумительней, но с данного предприятия деньги шли господам патриотам.

– И Слава все равно ее купил?

– Ее нельзя было купить. Он заткнул всю дырку. Понимаете, кто-то может счесть, что он поступил не по-джентльменски. Ему нужна была одна АЭС, а он взял и сменил все руководство РАО.

Ирина молчала. Денис чувствовал, что ему надо бы уйти из этой комнаты, но уйти не мог.

– Он очень жестокий человек, – сказала Ирина, – он забыл, что такое «нельзя».

– Неправда. Если бы он был просто жестоким человеком, вы бы не тащили его из машины.

– Вы знаете, почему я убежала? Я могу рассказать вам…

– Не надо, Ира. Вы потом будете жалеть, что рассказали. Ложитесь лучше спать.

В коридоре Денису встретился Дима Неклясов. Он проводил Черягу, выходящего из комнаты Ирины, удивленным взглядом.

Спал Денис в эту ночь ужасно. Несмотря на усталость, он проворочался в постели добрый час, а в полтретьего проснулся от непростительного сна. На простыне темнело сладко пахнущее пятно – с Денисом случился грех, более подобающий прыщавому юнцу, нежели начальнику службы безопасности гигантского предприятия, который, в конце концов, имеет возможность заказать с доставкой на дом любое число плевательниц для спермы.

Денис проворочался еще часок, понял, что не заснет, оделся и поехал в больницу.

В пять часов утра Вячеслав Извольский впервые за четыре дня открыл глаза.

В следующий раз Вячеслав Извольский проснулся уже заполдень. Он лежал все в той же одиночной палате с розовыми стенами и унылым пластиковым полом. Огромный телевизор с видаком глядел на Извольского потухшим четырехугольным оком. В палате было темновато – за окном шел снег, ветви деревьев скреблись о стекло, как мыши в подполе.

За дверью громко орал телевизор, что-то довольно зареготали охранники, потом вдруг раздался треск автоматной очереди, одной и другой. Звук слишком хорошо напомнил Извольскому то, что он слышал перед тем, как упасть на пол машины три дня назад. На мгновение директору показалось, что он – все еще там, что эта палата – греза умирающего, потом Сляб сообразил, что это охранники пялятся на какого-нибудь Шварценеггера, хотя платят им деньги не за то, чтобы они пялились на Шварценеггера, а чтобы не спускали пальца – с предохранителя, и глаз – с коридорной двери.

– Прекратите! – крикнул Извольский.

То есть он хотел крикнуть. Вместо крика получился полушепот, в груди болезненно дернулось и продрало как огненным колом, и директор, задохнувшись от боли, тяжело закашлялся. Чей-то серый силуэт метнулся к двери.

Что-то крикнули, телевизор мгновенно вырубился.

Когда Извольский, через секунду, открыл глаза, он увидел, что у двери стоит Ирина и смотрит на него, чуть склонив голову, с жалостью и с какой-то опаской, с которой смотрят на свирепого, но запеленутого в намордник пса. Извольский сообразил, что она сидела на стуле сбоку и чуть сзади, только он не повернул головы и ее не увидел.

– Ну, здравствуй, – сказал Извольский.

Ирина стояла совершенно неподвижно, как фарфоровая статуэтка, неяркий свет настольной лампы, падавший откуда-то сзади Извольского, очень хорошо освещал стройную фигурку в джинсах и свитере и чуть осунувшееся лицо смолянки с большими глазами и бледными, ненакрашенными губками.

– Я врача позову, – проговорила Ирина.

– Не надо… сам придет… подойди сюда.

Ирина сделала несколько шагов к постели. Так лань подходит к воде, насторожив ушки и то и дело прислушиваясь, не затаился ли поблизости лев.

– Да подойди же, – хриплым шепотом сказал Извольский, – я на этот раз не укушу… При всем желании…

Ирина заплакала и, опустившись на колени, ткнулась головой куда-то под мышку раненому.

– Это из-за меня, – сказала она, – это все из-за меня. Если бы ты не поехал за мной…

– Глупая ты у меня, Ирка, – сказал Извольский, – жизни радоваться надо. Это раз в сто лет бывает, чтобы такой киллер по такому объекту промахнулся…

Ира подняла голову и стала смотреть на Извольского своими большими серыми глазами. На мгновение Слябу представилась вновь та самая картинка, которая три дня назад сорвала его с места и погнала в ноябрьскую муть: залитая зимним солнцем спальня в его доме, и на белой простыне розовое тело Ирины… Только не было спальни, а была больничная койка, и Ахтарск был в четырех часах лета, и на белой простыне лежал он, а не Ирина.

– Вот я встану на ноги, и мы поженимся, – тихо сказал Извольский. – Или нет. Я нескоро встану на ноги. Поэтому мы сначала поженимся, а потом я выздоровлю. Но зато мы потом обвенчаемся. В церкви. Я в Ахтарске красивую церковь построил, большую, красную такую, как особняк «нового русского»…

– Ты верующий?

Сляб прищурился.

– Черт его знает, – задумчиво сказал директор, – но ты знаешь, солнышко, когда церковь строишь, под это дело такую кучу денег списать можно..

Ирина неуверенно засмеялась.

– Ты вот смеешься, – довольно сказал Извольский, – а меня, может, Бог за эту церковь и спас. А может, это не Бог был, а мусульманский Аллах. В Ахтарске татар много, мы как раз собирались мечеть строить. В этом году тоже ведь налоги надо оптимизировать, а? Вот Аллах поглядел вниз с тучки и решил: как так? Соседу хату построил, а мне нет? Пусть еще поживет, я тоже особняк хочу…

Извольский замолк. На полном, жестком лице выступили капли пота. Он говорил гораздо дольше, чем было нужно. У него кружилась голова, наверное, от лекарств, которыми его напичкали, и он не совсем понимал, что говорит.

– Слушай, – сказал Сляб, – я был полная сволочь. Я… вообще-то я редко пью. А тогда…

Ирина молча положила узкую ладошку поверх его руки.

– Давай не будем об этом. Этого не было. И все. Ладно?

Извольский закрыл глаза и некоторое время молчал.

– Ладно, – тихо наконец сказал он, – давай не будем.

Прошло минут пять, и они просто сидели и смотрели друг на друга.

– Позови сестру, – сказал Извольский.

Ира встревожилась.

– Тебе плохо?

– Нет. Все нормально. Просто это… в общем, в туалет хочу.

Ира встала и достала откуда-то из шкафчика белую посудину с резиновыми валиками по краям.

– Я справлюсь.

– Вот еще, – сказал директор.

Девушка упрямо вскинула голову.

– И не беспокойся. Я за мамой ухаживала…

Ирина осеклась. Она ухаживала за матерью, тогда, два года назад, когда ей позвонили из милиции и спросили, кем ей приходится Анна Федоровна Денисова… Но это продолжалось всего три дня, а потом было внутреннее кровотечение, новая операция и пьяные слезы отца в гулком холле крематория. Машину, которая сбила мать, так никогда и не нашли. Это было бы слишком страшно, если бы с этим человеком – если бы со Славой было бы так же, как с матерью.

Ирина действительно все сделала как надо, ловко расстелила клеенку и подсунула посудину под тяжелое тело, вымыла Извольского и унесла посудину в ванную комнату, шикарно отделанную и качеством своим не уступающую ванной в хорошем четырехзвездочном отеле. Но все-таки она переоценила свои силы: Извольского перекормили лекарствами, все, что могло быть испорчено в его организме, было испорчено, и на дне судна лежало несколько зелено-рыжих и невыносимо вонючих комков.

Ирина почувствовала, что ее сейчас стошнит. Она вымыла судно, а потом долго и с ожесточением терла руки, по локоть, пока они совсем не распарились. Только тогда, успокоившись, она вышла в палату.

Извольский лежал, чуть склонив голову набок, и смотрел на нее жесткими голубыми глазами.

– Ты же у меня вся зеленая, Ирка, – тихо сказал Извольский. – Не надо было тебе этого делать.

Ирина покраснела. Потом молча опустилась на колени, и губы ее коснулись колючей, небритой щеки Извольского.

– Не туда, – слабо попросил директор.

Ирина послушно поцеловала его в губы.

На этот раз Извольский очнулся всерьез и надолго, и пробуждение его произвело в больнице радостный переполох. Очень скоро в палату пожаловал оперировавший его хирург. Хирург изъявил восхищение по поводу железного организма больного.

– Другой человек на вашем месте точно бы помер, – жизнерадостно заверил он Извольского, – а на вас, на сибиряках, все заживает как на собаке. Мы вас семь часов резали, в две бригады, у вас сердце останавливалось, – а вы вон, через четыре дня уже разговариваете…

– Когда я смогу вернуться в Ахтарск? – спросил Извольский.

Врач даже опешил.

– В Ахтарск? – переспросил он. – Зимой?

Он никогда не был в Ахтарске, но предполагал, что это что-то вроде приполярного ада, где зимой по улицам бродят медведи, а из унылых блочных пятиэтажек сочатся струйки прорвавшейся канализации.

– Вам не в Ахтарск надо, а в Швейцарию, – сказал хирург, – в Швейцарию вас можно будет везти месяца через два. Вот, кстати, держите на память.

И врач извлек из кармашка целлофановый мешочек, в котором болтались два смятых кусочка металла.

– Те пули, которые из грунта выковыряли, на экспертизу взяли, – пояснил врач, – а это для вас.

Врач положил мешочек на тумбочку при кровати. Извольский скосил глаза и увидел, что там же, на тумбочке, лежат какие-то бумаги в розовой папке.

– Это что? – спросил директор.

– Ваш зам принес и положил. Договор какой-то.

– Покажите.

Врач поднес бумаги к глазами Извольского, неторопливо перелистнул. Это был договор с «Атомэнерго». На последнем листе красовались подписи главы РАО «ЕЭС России», РАО «Атомэнерго» и Дениса Черяги.

Вслед за врачом в палате образовался Дима Неклясов – чистенький, подтянутый, с очаровательным выражением на плутоватой мордочке. Извольский попросил Ирину выйти, и она торопливо выскочила за хирургом, видимо, чтобы расспросить его о здоровье раненого.

– Как иск? – спросил Извольский.

– Что иск? – пожал плечами управляющий директор «АМК-инвеста». – «Ивеко» подал иск в арбитражный суд города Москвы. Суд вчера наложил в превентивном порядке арест на имущество, принадлежащее «АМК-инвесту». Мы подали апелляцию, чтобы арест сняли…

– И много им удалось арестовать?

Неклясов шутливо развел руками.

– Увы, – сказал он, – здание на балансе «Ахтарского феникса», все права требования переуступлены. У нас даже компьютеры – и те арендованные.

– А акции?

Неклясов вытащил из бывшей при нем сумки ворох бумаг.

– Акции Ахтарского металлургического комбината приобрели три компании. «Импера» – 173.475.000 акций, «Кроника» – 166.746.000 акций и «Лагуна» – все прочее. Вот – свидетельство о регистрации, передаточное распоряжение, выписка из реестра.

Неклясов сел на стул у подушки, наклонился к больному, листая документы.

– Все сделки закончены третьего дня, так что пусть арестовывают активы, сколько влезет, – заключил Неклясов.

Извольский лежал на постели, закрыв глаза. Молодой финансист озабоченно пригляделся – да смотрел ли шеф бумаги? Но тут губы Извольского шевельнулись, он сказал:

– Хорошо. Денис где?

– На допросе.

– Каком допросе?

– Ну, в прокуратуре. Из-за этого налета на дачу…

Неклясов сощурил глаза и зашептал:

– Ой, Вячеслав Аркадьич, тут такое было! К нам в офис менты лезли, целый день работать было нельзя, еще бы чуть-чуть – и мы акции не успели слить. Алешкин под следствием, слава богу, губернатор приехал и как рявкнет, что в Москве все продались. Только перед этим пришлось с ним договориться.

– Что значит «договориться»? – изумился директор, неприятно удивленный тем, что осторожный и двуличный губернатор не бросился безоговорочно помогать комбинату в обмен на будущие одолжения, а поставил себя как товар на прилавке: хочу этому продамся, хочу тому…

– Не знаю, там какие-то зачеты прошли, Черяга их подписал, вроде договорились на полгода вперед…

Извольский слегка нахмурился. Никто, кроме него, не имел права влезать в зачетные схемы комбината. На этом зиждилась вся система управления. Черяга грубо нарушил субординацию. Конечно, у Извольского он спроситься никак не мог, а губернатор Дубнов, если надо, был законченной скотинкой…

– Какие именно зачеты? – уточнил Извольский.

– Да я не знаю, Федякин знает (Федякин был первый зам по финансам), Федякин вроде стал упираться, а Денис как на него рявкнет: «Пока Сляб в больнице, всем распоряжаюсь я!».

Это была прямая ложь. Денис не говорил таких слов.

Неклясов помолчал, а потом спросил заговорщическим шепотом:

– Вячеслав Аркадьич, а правда, что вы не хотели Конгарский завод себе брать, что вас Черяга уговорил?

– При чем тут… – начал Извольский, – и мгновенно понял при чем.

– А почему ты считаешь, что это – из-за Конгарского?

Неклясов сконфузился.

– Все так говорят… – пробормотал он. – Конечно, точней только Черяга знает.

– А он что говорит?

– Да он молчит. Там долголаптевских арестовывали, того самого Камаза, который ему стрелку забил. Только это глупо как-то, зачем Камазу в вас стрелять, если его Черяга до полусмерти напугал. Он как-то это дело не очень расследует. Вы сами посудите, Вячеслав Аркадьич, – ну если это из-за него, то зачем ему в такую сторону все расследовать? Камаза-то арестовать проще. А нам из-за этого опять неприятности.

Неклясов приостановился.

– Вы уж извините, Вячеслав Аркадьевич, что я так прямо скажу – но три дня прошло, а Черяга за это время ни черта не сделал. Только за Ирочкой этой ухаживал.

– Какой Ирочкой?

– Ну, которая с вами в машине была.

Извольский помолчал.

– Что значит ухаживал? – спросил он.

– Ну, он ее отсюда забрал, вчера в гостиницу повез.

Неклясов вдруг хихикнул.

– Приехали они, – сказал он, – иду я через полчаса мимо ее двери, вдруг вылетает Дениска, весь красный, словно его выгнали…

Глаза Извольского задумчиво сузились.

В то самое время, когда Дима Неклясов старательно топил Дениса Черягу, сам Черяга сидел на жестком стуле в узком, как пенал, кабинете, на третьем этаже здания Генеральной прокуратуры, и разговаривал со следователем по особо важным делам.

Разговор велся, как это ни странно, не о покушении на жизнь гендиректора одного из крупнейших российских предприятий. Генеральная прокуратура до сих пор не сочла возможным заинтересоваться этим делом. То есть заинтересоваться-то она заинтересовалась, и высокий милицейский чин пообещал в телекамеру, что этим займутся лучшие следователи, – но только вот как-то в связи с покушением на Извольского Дениса еще никто не расспрашивал. Так что у Черяги, не понаслышке знакомого с родным ведомством, создалось твердое впечатление, что дело забрали в Генпрокуратуру, чтобы никакие доморощенные расследователи на местах им заниматься не могли.

Разговор шел об убийстве украинского обэповца Михаила Опанасенко, и был это, собственно, не разговор, а допрос. Собеседником Черяги был некто Андрей Обылов – человек, с которым Черяга в бытность свою работником Генпрокуратуры встречался мало, но слыхал достаточно.

– Значит, вы впервые встретились с Опанасенко вечером 25-го ноября? – спрашивал Черягу Обылов, обнажая редкие желтые зубы.

– Да.

– Темой вашего разговора был лжеэкспорт Ахтарского металлургического комбината?

– Комбинат не занимается лжеэкспортом, – покачал головой Черяга. – Насколько я понимаю, у Опанасенко были просто вопросы по поводу подлинностей подписей на ряде бумаг, был уже вечер, мы предложили ему прийти на следующий день.

– Когда у вас созрело намерение похитить его и убить?

– Мы не убивали Опанасенко и не похищали его.

– Денис Федорович, факты говорят сами за себя. И свидетельствуют они о том, что Опанасенко появился в офисе АМК, что признаете и вы, и множество людей, а спустя два дня был найден мертвым. Документы, бывшие при нем, исчезли. Где он был в течение этих двух дней – не знает никто.

– В течение этих двух дней Михаил Опанасенко находился в нашей гостинице. В его распоряжении были двухкомнатный номер и «БМВ-семерка». Факт его пребывания в гостинице могут подтвердить несколько десятков людей.

– Которые все являются работниками вашей же службы безопасности?

– Не только.

– Опанасенко два дня провел в вашей гостинице. Его командировка была сроком на четыре дня. Вы хотите сказать, что он никуда не выходил?

– Почему же? Выходил. Ездил с нашим водителем по магазинам. Авось продавщицы его запомнили. Все-таки украинский говорок, одет небогато, а покупает много.

– И в каких же магазинах они были?

– Насколько мне сказал водитель – в Детском Мире, а потом в ГУМе и на Манежной площади.

– И что там покупалось?

Черяга зевнул.

– Меня там не было, – сказал он, – снимите показания с шофера. Пальто вроде покупал для дочери, сапожки, далматин купил длинный…

– И все это – на зарплату оперативника?

Черяга пожал плечами.

– Может, на зарплату, может, нет. Может, когда наш водитель помог.

– Очень интересное утверждение. Получется, что работник правоохранительных структур добровольно поселился за счет подозреваемых в их гостинице и за их счет ходит по магазинам?

Денис поудобней расположился в кресле, щелкнул зажигалкой, не спрашивая разрешения Обылова.

– У вас есть другое объяснение тому факту, что он жил у нас?

– У нас есть такое объяснение, что Извольскому мало убить человека – он хотел бы испортить ему репутацию.

– А на себя Извольский тоже покушение устроил? Такую гипотезу, что в опера, легшего под комбинат, и в директора комбината стреляли одни и те же люди, вы не рассматриваете?

Обылов помолчал.

– Насколько я понимаю, – сказал он, – о том, кто стрелял в вашего директора, пишет газета «Московский собеседник»?

Черяга поднял брови.

Статья в «Московском собеседнике» еще не была напечатана, и содержание ее было известно только двум людям. Один из этих людей был главный редактор «Московского собеседника». А другой был бывший начальник Черяги, ныне – зам генерального прокурора, который сразу по появлении статьи должен был возбудить на основании приведенных в ней фактов уголовное дело. Собственно, в этом-то был смысл статьи: дело было не в том, чтобы поведать городу и миру сенсационные факты об одном из заместителей министра обороны, а в том, чтобы легализовать с ее помощью оперативные материалы.

– Вы ясновидец? – спросил Черяга. – Умеете читать газеты будущей недели?

Обылов внимательно – очень внимательно – смотрел на Черягу.

– Денис Федорыч, – сказал он, – насколько мне известно, «Московский собеседник» собирается опубликовать заказную статью, построенную на клевете и чудовищной дезинформации. Если кто-то надеется, что российская прокуратура купится на весь этот вздор, то, уверяю вас, единственное дело, которое может быть по этому поводу возбуждено, – это уголовное дело о клевете.

– Посмотрим, – сказал Денис.

– Я вам советую смотреть внимательно. Потому что, конечно, в условиях нынешнего развала правоохранительной системы я не могу исключить, что в нашем с вами ведомстве найдутся люди, настолько недобросовестные, что они за деньги олигарха заведут заведомо вздорное дело. Но это все еще вопрос будущего. А дела по факту убийства майора Опанасенко и сотрудника отряда «Уран» Сергея Митягина уже существуют. И свидетель по этим делам в любой момент может стать обвиняемым.

Черяга оскалил зубы.

– Иными словами, как только статья подписывается в номер, вы подписываете ордер на мой арест?

Обылов смотрел на него пристально, не мигая и не отводя глаз.

– Вы свободны, Денис Федорович, – сказал он. Подумал и со значением прибавил: – Пока свободны.

Когда Денис вернулся в больницу, было уже два часа дня. Какой-то академик, специалист по повреждениям позвоночника, перехватил Черягу в коридоре и долго втолковывал всякие неутешительные вещи.

– И потом, – сказал раздраженно профессор, – вы там как-нибудь постарайтесь, оградите больного. Ведь следователь приходил!

– Какой следователь?

– Я в этом не разбираюсь. Экспорт какой-то украинский…

«Ничего себе», – ошеломленно подумал Денис.

Извольский молча выслушал отчет Дениса обо всем, что произошло за три дня. Не возражал и не жаловался. Полное лицо, утонувшее в белых подушках, оставалось бесстрастным, но Черяга хорошо знал босса и не обманывался: сначала выслушает, потом пропесочит так, что мало не покажется.

Особенно Дениса смущало присутствие Юры Брелера. Если Извольский хотел устроить кому-то выволочку, он почти никогда не делал это с глазу на глаз. Он всегда звал свидетеля.

– Ты, говорят, губернатора подрядил на защиту? – спросил Извольский.

Денис кивнул.

– А что там конкретно было?

В этом был весь Извольский. Не успел продрать глазки после тяжелого и продолжительного обморока, – уже беспокоится, не обокрали ли за три дня его комбинат.

– Мы договорились им платить за электричество. Через фирму «Феникс», – ответил Черяга.

Пайщиками «Феникса» был первый зам губернатора Николай Трепко, его сын, широко известный в определенных кругах под нелестной кличкой Чирей, а также жена директора «Сунжэнерго». «Феникс» охотно принимал ото всех предприятий области резаную бумагу, именуемую векселями «Сунжэнерго» в уплату за электричество, причем наблюдалась такая любопытная закономерность: на рынке эта резаная бумага стоила по двадцать процентов от номинала, а «Феникс» принимал ее по пятьдесят процентов. Разница же между пятьюдесятью и двадцатью процентами откатывалась, через господина Трепко, на карман губернатора.

– Много заплатили? – спросил Извольский.

– Ну, за первый месяц.

– Много, – сказал недовольно Извольский.

– Слава!

– Важны не деньги, а принцип! – сердито сказал Извольский. – Мы никогда через них не платили. Этим гадам дай палец, всю руку откусят. Векселя индоссировали?

– Что? – удивленно спросил Черяга. Что такое индоссамент, он представлял себе весьма смутно.

– Я спрашиваю: завод индоссировал векселя?[6]

– А какая разница? – удивленно спросил Черяга.

– Такая, что мы приняли на себя долги этого сраного «Сунжэнерго». И теперь, если кто купит этот вексель, он теоретически может впарить нам иск. Деньгами. По номиналу векселя. А какие у меня отношения с «Сунжэнерго» после покупки Белопольской АЭС, ты знаешь.

Черяга густо покраснел.

– Но, Слава… этого никто не делает… Ты хоть слышал, чтобы кто-то в России пришел на предприятие и потребовал погасить вексель деньгами?

– Мне плевать, делают это или не делают. Это возможно сделать. Ты поставил завод в ситуацию, при которой он может попасть на полмиллиарда. Хорошо похозяйничал, правда?

Помолчал и спросил:

– Кто в меня стрелял?