Охота на изюбря Латынина Юлия
Лось наклонился и снял с ног завязанные поверх кроссовок целлофановые пакетики, смотал их и сунул в карман. Теперь его ноги не оставляли следов на паркете. Буде какому охраннику приспичит в туалет – пройдет в туалет и следов на полу не заметит. Кожанку он тоже снял и аккуратно привесил ее на крючок у входа в подсобку. Все равно уедет он отсюда в дубленке Черяги, а потеть, шляясь по дому в теплой куртке, совершенно незачем. Кожанка была новая, купленная в Москве на вещевом рынке, и шиш по ней следствие потом чего-нибудь отследит. Разве что найдет волос со светлого (под шевелюру Черяги) парика из натуральных волос, который сейчас украшал чело Лося. Так это ради бога, пусть ищут и обрящут, исполать им…
Лось отворил дверь из подсобки и, держа в правой руке вздетую «беретту», выскользнул в холл. Тот был освещен слабо, справа от Лося в сумрак уходил контур огромной гостиной с погасшим камином, слева начиналась широкая мраморная лестница. Рядом с лестницей виднелась вместительная клетка лифта. Лось на мгновение даже изумился барской прихоти, а потом сообразил, что лифт наверняка учредили для уже парализованного Сляба.
Неслышно ступая по мраморным ступеням, затянутым серым ковролином, Лось поднялся на третий этаж. Прямо перед ним оказалась небольшая гостиная не гостиная, зала не зала – с двумя пальмами у балконной двери, удобным диваном и шахматным столиком. Слева, как и было предсказано, начинался широкий коридор, вдоль которого тянулись неяркие матовые лампы дневного света.
У первой двери налево была аляповатая ручка желтого цвета, то ли золотая, то ли позолоченная. Сверху ручки был вделан цифровой замок. Лось знал, что дверь двойная – сначала добротная деревянная, а затем стеклянная с занавеской.
Лось открыл деревянную дверь и скользнул внутрь.
В комнате было необыкновенно тихо. Он ожидал услышать голос Черяги или Извольского, но никто ничего не говорил и, что гораздо важнее, – света за стеклянной дверью почти не было.
Лось помедлил еще несколько мгновений, прислушиваясь. Уши его, как бортовой комплекс заходящего на цель истребителя, собирали в себя всю информацию о состоянии окружающего мира, но красная лампочка на внутреннем пульте не загоралась.
Лось отворил стеклянную дверь.
Он был готов стрелять немедленно, но этого не потребовалось.
Он стоял на пороге просторной спальни. Днем комната, вероятно, была залита светом из трех широких окон, образующих эркер. Сейчас окна были задернуты плотными бархатными шторами, но не до конца, и яркий фонарь, горящий на улице, выхватывал из темноты широкую постель и рядом – уставленную лекарствами тумбочку.
Что удивило Лося – Извольский спал не один. Рядом с парализованным человеком свернулась в клубок женская фигурка. Светлые волосы рассыпались по подушке, голова уткнулась куда-то под мышку Извольскому. «И что баба не сделает ради денег», – подумал про себя Лось. Извольский лежал навзничь, полумрак мешал Лосю получше рассмотреть полное желтоватое лицо с закрытыми глазами. Девушка лежала боком, Лось видел только волосы цвета спелой пшеницы. Наверное, это была та самая Ира, которая два часа назад просила Калягина помириться с Черягой. Просьба очень разумная, но несколько запоздалая.
Вокруг стояла мертвая тишина, и Лось слышал, как дышат двое в постели: Извольский тяжело, с заметным присвистом, девушка совсем неслышно.
«Если Черяга не в спальне Извольского, то он в его кабинете, – вспомнил Лось четкую инструкцию Калягина, – выходишь из спальни, идешь по коридору, вторая дверь направо. Охранников на втором этаже нет, ничего не бойся».
Лось поднял руку, сделал два шага и выстрелил. Одному из лучших стрелков России было впадло стрелять в упор в спящего паралитика, и он стрелял метров с двух. На лбу Извольского появилась темная точка, похожая на майского жука. Девушка даже не вздрогнула, когда вторая пуля вошла ей в висок. В приципе девушку можно было оставить в живых, но – не дай бог проснется и увидит рядом с собой мертвого жениха раньше, чем Лось сумеет выбраться из Ахтарска. Так что можно было считать, что девочке не повезло. Лучше ей было бы ночевать сегодня в другом месте.
Лось, не выпуская пистолета, повернулся к двери. И только тут до него дошло, что происходит нечто очень странное. А именно – оба спящих продолжали размеренно дышать.
В следующую секунду внешняя дверь, снабженная цифровым замком, мягко щелкнула, и Лось понял, что она закрылась. Под потолком вспыхнул лимонно-резкий свет.
– Бросили бы вы пушку, Александр Спиридоныч, – посоветовал откуда-то мягкий голос.
Лось сорвал одеяло с постели. Никакого Извольского там и в помине не было. На подушке, мертво поблескивая резиновой кожей, лежала голова вроде тех, которые играют в «Куклах». Голова, надо сказать, была классная – при плохом освещении ближе чем с полуметра и не отличишь. Вместо тела у головы был элементарно скатанный валик. А с девчонкой и того проще, головы никакой не было, был светлый парик, надетый на гипсовую кругляшку.
Лось в бешенстве сбросил подушки. Между ними бесшумно крутился маленький черный магнитофон, и из этого магнитофона по-прежнему доносилось размеренное дыхание: мужское, с присвистом, и почти неслышное женское. Почему-то Лося особенно взбесило, что магнитофон был никакая не спецтехника, а обычный репортерский диктофончик, чуть ли не китайского производства и с несодранной аляповатой наклейкой.
– А теперь, Лось, – мягко сказал все тот же голос с потолка, – будь добр, ствол положи на тумбочку, разденься, ляг на пол и руки за голову. Трусы можешь оставить. Стеклышки в спальне, как ты знаешь, пуленепробиваемые. Так что, пожалуйста, никуда не бросайся и ничего не ломай, а то вчиним иск за умышленную порчу чужого имущества.
«Интересно, Калягин меня сдал или со мною влип?» – подумал Лось. Однако предаваться долгим размышлениям не приходилось. Лось аккуратно, как было велено, положил волыну на столик, поразмыслил и вытащил, во избежание недоразумений, еще одну.
Разделся и лег на пушистую медвежью шкуру.
Дверь щелкнула снова, раздались шаги, в затылок Лосю уперся холодный девятимиллиметровый ствол. Скосив глаза, Лось увидел белые кроссовки на трех или четырех парах ног. Кто-то из охранников нагнулся, подобрал одежду Лося и начал ее проверять.
Через несколько минут шмотки швырнули около него.
– Чисто. Можешь одеться.
Лось влез обратно в штаны, застегнул рубашку и натянул сверху черную водолазку. Кроссовки, впрочем, у него отобрали, видимо, в качестве дополнительной страховки. Мало кому придет в голову мысль выскочить из дома в двенадцатиградусный мороз без ботинок.
Руки тут же завернули назад и стянули наручниками.
– Пошли.
По коридору его протащили, подхватив под локти. Две двери слева, третья – направо. Лося впихнули в тот самый кабинет Извольского, куда он намеревался заглянуть после спальни.
Кабинет был ярко освещен. Стол самого директора был пуст, зато за длинным розового дерева столом для совещаний сидели двое: Черяга и Калягин. Сбоку располагались еще охранники, все вооруженные. Лося удивило отсутствие Извольского, но тут же он сообразил, что это от излишней осторожности. Извольский наверняка был рядом и смотрел все представление по телевизору. Но режиссеры-любители не хотели, чтобы в случае неразумного поведения Лося парализованный человек послужил бы какой-нибудь приманкой или, скажем, помехой для стрельбы. Это было лишнее – Лось вести себя неразумно не собирался. Если его не пристрелили в спальне, – не пристрелят и сейчас.
– Присаживайся, Лось, – любезно сказал Черяга.
Это его голос звучал со стены пять минут назад.
Лося усадили в вертящееся кресло и тут же пристегнули еще одной парой наручников.
– Дурак ты, Вовка, что меня сдал, – сказал Лось, – тебе самому за Камаза яйца повыдергают.
– Думаю, что вы не очень въезжаете в ситуацию, – покачал головой Черяга, – никого Вовка не сдавал. И вообще у нас с ним очень хорошие отношения. Гораздо лучше, чем могла бы подумать невнимательная публика.
– Да и у меня неплохие, – сказал знакомый голос из-за спины Лося.
Тот обернулся: в углу комнаты, незамеченный им с первого раза, стоял здоровый, что твой медведь, мордоворот – мама моя, да это Витя Камаз…
– Ты? – в обалдении спросил Лось. – Откуда? Тебя же в капусту покрошили…
– Видите ли, – с прежней любезностью объяснил Черяга, – пока ваши ребятки ехали гасить Камаза, их стволы некоторое время находились отдельно от исполнителей, и это дало нам возможность позаботиться о патронах. А так как оружие было брошено на месте преступления, как и подобает профессионалам, и подобрано, соответственно, промышленной полицией, то о подмене никто и не узнал. Единственное, что я должен заметить, – это что Витя Камаз оказался препаршивым актером. Нам пришлось испортить целых три пленки, потому что на первых двух труп ерзал, трепетал ресницами и даже один раз расчихался.
Лось некоторое время тупо смотрел на Черягу.
– Вы заменили патроны на холостые?! Этого не может быть! На автоматах не было насадки! И я… я перещелкивал обойму перед стрельбой! Я что, похож на идиота?
– Зачем на холостые? – удивился Черяга, – как вы правильно отметили, Александр Спиридоныч, автомат Калашникова перезаряжается, используя энергию пороховых газов, и без специальной насадки холостыми из него не стрельнешь… Вовка просто вынул из патронов половину порохового заряда. Простая рутинная операция, которая заняла у него где-то часа три… Убить ими было можно только с расстояния этак в полметра. Хотя, разумеется, у Вити был бронежилет…
– А если бы мы проверили патроны?!
– Ну, это было маловероятно. Люди и обойму-то не проверяют, а уж расковыривать патрон…. Во-первых, у вас не было на это времени, а во-вторых, если бы вы проверили патроны, вы вряд ли стали бы участвовать в покушении. Вы рванули бы из города, справедливо рассудив, что вам сдали крапленые карты…
– Вообще-то, – сказал Камаз, – у меня была мысля, что твои ребятишки все-таки проверят маслины. Так что этим хорошо было теоретически рассуждать, а я чуть в штаны не наделал, когда шмалять начали. А как я замерз! Это ж, мама моя – полчаса пролежать на тридцатиградусном морозе, головой со ступенек вниз!
Лось недоуменно поднял голову.
– А баклан? – вдруг спросил он, – баклана-то загасили!
Черяга, Камаз и Калягин молчали. Камаз внезапно нехорошо усмехнулся, и Лось все понял.
– Баклан видел, как менты меняли обоймы, да? Или что Камаз живой? И вы его замочили, чтобы он не болтал лишнего?
Вовка Калягин коротко рассмеялся. Лось молчал. Уже было ясно, что влетел он капитально, и не только он, но и Коваль, и Лучков, и вообще банк «Ивеко» как таковой. Утешало только то, что целью сегодняшней операции была явно не поимка московского бизнесмена Александра Лосева по кличке Лось. Извольский придумал этот пасьянс, Извольский и сдал себе одни сплошные козыри. Это просто даже страшно, какую предъяву теперь Вячеслав Извольский может делать «Ивеко»… Да он их через колено может ломать. У него есть киллер, у него есть стрельба киллера по спящим объектам, – неважно, что объекты оказались куклами, – и у него наверняка есть пленки про все, кончая переговорами Калягина с Лучковым и Ковалем. Сто к одному, что даже из той подворотни, из которой они палили по целому и невредимому Камазу, тоже выглядывала видеокамера, вот уж действительно кино так кино – трупа нет, а съемка есть… Как же они ее демонстрировать-то будут? Там же, на пленке, менты должны стрелять в этого баклана, нет, даже двух бакланов! Как его – Димка Хряк со товарищем…
Однако вот что хорошо: если Извольскому нужно все это для разговора с «Ивеко», то есть шанс, что дело кончится не публичным мордобоем, а компромиссами, а в подобном случае у Лося есть все шансы войти в пакетное соглашение и уцелеть. Что, в самом деле, ему можно предъявить? Расстрел диванного валика? Стрельбу холостыми патронами по Камазу? Ну-у, извините, ребята, если за стрельбу холостыми сажать, то вон всех киношников и всех салютчиков посадить придется….
Черяга шевельнулся.
– А теперь, Александр Спиридоныч, – с подчеркнутой вежливостью сказал он, – когда мы удовлетворили ваше любопытство, не соизволите ли вы ответить на кое-какие вопросы. Меня всегда ужасно занимало – почему все-таки грохнули Колю Заславского? Ведь, насколько я понимаю, он должен был улететь в Швейцарию и там зажить в довольстве и неизвестности.
– Ну да, – фыркнул Лось, – а четыре лимона?
– С распиленного кредита?
– Да.
– А разве вы ничего от кредита не получили?
– Я так понимаю, – сказал Лось, – что мою долю Лучков получил и зажал. На халяве решил проехать. Не, ну ты сам посуди – у фраера в кошельке четыре лимона, а фраер бесхозный. Он же все равно их украл!
– За что я люблю российский криминалитет, – улыбаясь, сказал Черяга, – так это за обостренное чувство справедливости. Чуткая душа не позволяет им, если кто свистнул чужие бабки, оставить этого гада безнаказанным…
Черяга потянулся, с хрустом расправляя кости.
– Ладно, Вова, забирай своего кадра. Уже первый час. Славке вредно так поздно ложиться.
Скверная ангина, прицепившаяся, как хвост «наружки», к шефу службы безопасности «Ивеко» Иннокентию Лучкову, не отпускала его вот уже седьмой день. Она все время лезла наружу болью в горле и высокой температурой, Лучков сморкался, кашлял, и на работе беспрестанно пил горячее молоко с медом.
Из-за поганой ангины Лучков проснулся в полвосьмого утра, на полтора часа позднее обычного, и было это пробуждение скверным: в дверь спальни постучался охранник и доложил, что у ворот дома стоит «Мерс», а в «Мерсе» сидит человек, который хочет немедленно говорить с Лучковым, и зовут этого человека Денис Черяга.
Лучков мгновенно понял, что влетел. Точнее, сначала он подумал, что сейчас еще пять утра, и он еще спит, и видит гнуснейший сон, а, проснувшись, включит телевизор и услышит в выпуске новостей известия о кровавой трагедии, разыгравшейся ночью в Ахтарске. Дикторша скажет что-нибудь такое душещипательное, а потом в кадр просунется мордастая рожа министра внутренних дел, большого приятеля Арбатова, и заверит, что на раскрытие преступления брошены лучшие силы и что преступники будут непременно найдены.
Но очень быстро, несмотря на высокую температуру, Лучков сообразил, что это не сон, а явь, и что если новости о произошедшем прошлой ночью в Ахтарске объявятся на телевидении, то выглядеть они будут совсем по-другому.
Было ясно, что банк влип, вот только неясно, по шею или по уши.
Когда слегка небритый и, видимо, не доспавший Черяга вошел в гостиную, у Лучкова еще шевельнулась слабая надежда: а вдруг акция была отложена (дата исполнения строго не фиксировалась) и то, что Черяга утром оказался в Москве, – это просто дикое совпадение? Но тут же надежда утопла сама собой, потому что было ясно, что в полвосьмого Черяга мог оказаться в Москве, только прилетев на личном самолете Извольского, и с какой бы он радости ломанулся в Москву ни свет ни заря?
Противу ожиданий, Черяга очень добросердечно поздоровался с Лучковым, а потом спросил:
– У вас видак есть?
Видеомагнитофон в гостиной, разумеется, был, и Черяга вытащил из дипломата кассету и вставил ее в видак.
– Хочу вам продемонстрировать один фильм, – сказал Черяга.
На экране возникло изображение человека в джинсах и черной водолазке, пробирающегося по коридору богатого загородного дома. Человек повернул голову, и Лучков узнал Лося. На мгновение Лучкову показалось, что он просто смотрит репортаж, зафиксированный глупыми камерами пост-фактум, и он оцепенел от ужаса, когда на глазах видеокамер Лось поднял «беретту» и бесшумно выстрелил в головы спящих людей. Но тут же очарование рассеялось: Лось кинулся к постели, разворошил манекены, заметался волком по комнате, а потом послушно лег на пол, подчиняясь командам.
– И почему вы показываете это мне? – хладнокровно спросил Лучков.
Еще не все было потеряно. Шура Лось ничего говорить не будет, нет у него такой привычки – болтать почем зря, да и пришить Лосю нельзя ничего: в уголовном кодексе нет статьи за расстрел манекенов. Если они сгребли Калягина – это полный звиздец, но ввиду масштабности дело наверняка поручат Генеральной прокуратуре, Калягина заберут в Москву, а в Москве он либо переменит показания, либо сгинет. Ему выгодно переменить показания, потому что иначе на нем висит Витя Камаз…
– Так при чем здесь я? – повторил Лучков.
– Видите ли, – сказал Черяга, – это не единственная пленка, которая у нас есть. Мне очень жаль, что здесь нет Славки, потому что я был простым исполнителем, ну да тем не менее… Понимаете, как только случилась эта недостача с акциями, с самого начала было ясно, что в данной российской реальности любые легальные методы защиты от поглощения не дают стопроцентной гарантии. Условно говоря, это как с банкротством: ты можешь быть основным кредитором завода и подать иск, а арбитражный суд возьмет и назначит не того управляющего, который назван в иске, а совсем другого. И даже те методы, которые давали стопроцентную гарантию, – например, эмиссия, – влекли за собой чудовищные трансакционные издержки. То есть эта эмиссия полностью законна, но трепать нервы с ее утверждением нам могут три месяца, и еще столько же апеллировать во всяких разных судах. То есть получалось, что легальные и экономические методы защиты не действенны, а к внеэкономическим методам как-то прибегать не хотелось. Даже учитывая тот факт, что единственным источником проблем комбината был Александр Арбатов. Не правда ли?
Вошла приходящая домработница, поставила на стол кружку с дымящимся молоком, поверх которого плавали разводы меда. Лучков терпеть не мог молоко и терпеть не мог мед, но его жена, врач-терапевт, велела ему пить молоко с медом, и Лучков вот уже неделю покорно хлебал это пойло.
Денис подождал, пока шеф безопасности «Ивеко» отхлебнет приторно-сладкого молока, и продолжил:
– Я как-то не думаю, что это вы или там Серов положили на стол вашего шефа гениальный план по захвату АМК. Нет, это была личная инициатива Арбатова. Но даже при таком положении дел стрелять в него как-то не хотелось.
– Шиш бы у вас это получилось, – неожиданно сказал Лучков.
– Согласен. За своей безопасностью Арбатов следит куда бережней, чем Извольский. Ни за какой загород он без сопровождения не ломанется… Так вот, возникала вилка: экономические методы защиты неэффективны, внеэкономические – невозможны. Тогда родилась идея создать многоступенчатую оборону, по принципу капустного кочана. Вы срываете один лист, а под ним другой. Как в шахматах. Выигрывает не тот, кто поставил королю шах, а тот, кто загнал противника в безвыходную ситуацию. Собственно, когда я говорю, «родилась идея», вы должны понимать, что идея родилась у Славки. И что все остальные, включая меня, являлись только исполнителями.
Чисто отвлекающим моментом обороны явились, конечно, усилия добиться решения арбитражного суда в нашу пользу и сделать это как можно скорее. Мы с самого начала не были заинтересованы в том, чтобы областной арбитраж мгновенно отверг ваши иски, а потом вы со столь же большой скоростью добились противоположных решений в Высшем арбитражном суде. Стратегия изначально строилась на том, что нам нужно время. Составной частью этой стратегии являлся, разумеется, расчет на то, что губернатор перейдет на сторону банка. Точнее – что он станет играть в собственную игру, надеясь получить на лапу и от банка, и от комбината, и чем увлеченней он будет в эту игру играть, тем дольше он будет задерживать решение суда.
Моя учеба на конкурсного управляющего и планы банкротства комбината являлись вторым отвлекающим маневром. Мы очень хорошо сознавали, что банкротство – лекарство опасное и сильнодействующее и что безбоязненно его можно применять лишь в том случае, когда губернатор – целиком на нашей стороне. А этого не наблюдалось.
Дополнительная эмиссия была, разумеется, сильным ходом, и в конечном итоге совершенно неоспоримым. Однако, чего вы не поняли – это того, что и она была очередным, но не последним эшелоном обороны. Разумеется, если бы вы заткнулись или продолжали чинить гадости в рамках закона, то и нам делать было бы нечего.
Но можно было легко предположить, что эта фига окончательно выведет Арбатова из себя. И, учитывая тот факт, что вся эта история началась с прямого криминала и с долголаптевских братков, можно было предполагать, что против эмиссии вы примените вполне радикальное средство – автомат Калашникова.
Денис приостановился. Лучков уже выхлебал свое молоко и сидел перед ним, чуть грузноватый и седой, в домашних джинсах и любымых замшевых туфлях.
– С самого начала было ясно, – продолжал Денис, – что вы будете искать на комбинате союзников, и, чтобы вы не нашли союзников настоящих, Славка решил подсунуть вам фальшивых. А именно – Мишу Федякина и Вовку Калягина. Это, конечно, очень существенно расширяло круг посвященных и противоречило вашему же собственному афоризму. Ведь это вы, Иннокентий Михайлович, как-то заметили, что «тайну может хранить и девять человек, при условии, что девять из них покойники»?
Лучков, которому молва действительно приписывала это меткое наблюдение, насупился и вытер с губ мед.
– В общем, мы решили на афоризм наплевать. И я, и Мишка, и Вовка – мы знали все. Все ссоры между нами являлись чистой воды лицедейством. У меня вообще всегда были прекрасные отношения с Федякиным. Вовка и я – да, мы не очень любили друг друга. Но за это время мы превосходно сработались. Разумеется, мне пришлось играть самую неприглядную роль – роль хама. Видимо, если учесть, что я здесь и беседую с вами, – я с ней неплохо справился. У меня просто душа разрывалась, когда Ира просила меня не кидаться на Вовку Калягина. А ведь она человек очень чуткий, ей легче всех было бы засечь фальшь и труднее всего было б играть роль, не то что нам, мужикам толстокожим… Чаю там мне не заварят?
Лучков подошел к двери гостиной, прокричал вниз распоряжение насчет чая и вернулся к дивану.
– Вы удивительно свыклись с этой ролью, – заметил он сквозь зубы.
Денис усмехнулся.
– Так вот. В результате служба безопасности комбината проделала уникальную работу. Мы сейчас имеем на руках документально подтвержденную информацию о заказном убийстве крупнейшего российского промышленника, и у нас есть вся цепочка от киллера до посредника и заказчика. У нас пленки от ваших первых разговоров с Федякиным – и до того, как вы вместе с Ковалем ломали через колено Вовку. Мы очень боялись, что в вашем доме отдыха техника работать не будет, и поэтому Вовка жутко обрадовался, когда сумел при Ковале поговорить с вами по телефону. Но техника работала и в доме отдыха. Качество записи отличное. Более того, если вы помните, в доме отдыха был такой маленький эпизод, когда Вовка потребовал за убийство два миллиона долларов. Вы вышли за дверь и позвонили по телефону. А вернувшись, сказали, что согласны. Так вот – техника сработала так хорошо, что с помощью спецсредств мы можем восстановить факт вашего звонка. Мы не знаем собеседника. Там даже ваши слова не очень ясно прослушиваются. Но факт, что вы советуетесь по телефону с кем-то вышестоящим и потом говорите «да». Задачка для первого класса – с кем может советоваться человек номер два в банке «Ивеко»?
Таким образом, мы имеем пленки, которые уличают в заказе убийства двух человек из верхушки «Ивеко» – непосредственно вас и Геннадия Серова. Да-да, Гену Серова тоже, потому что когда он рассуждает с Федякиным о том, что тот станет первым на комбинате и проголосует за отмену эмиссии – это пахнет по крайней мере дурно. Плюс – третье лицо, с которым вы советовались по телефону. По-моему, это первый случай в России, когда убийство подобного уровня не только раскрыто, но и предотвращено. И когда лица, его заказавшие, прослежены поименно.
– Это провокация, – сказал Лучков.
– Из-звините! Провокация была бы, если бы Вовка Калягин подошел к вам и предложил завалить Извольского. Если бы вы не полезли без оглядки в мокруху, так ничего и не было бы, кроме эмиссии.
– А Камаз? Он, конечно, жив?
– Разумеется.
– Вы хоронили его в открытом гробу.
– Когда ставишь спектакль, не надо экономить на декорациях. Если бы Камаза похоронили в закрытом, вы бы могли учуять подвох.
– Вы сильно рисковали.
– А что прикажете делать? Мы же не можем положить на стол Генпрокурора пленки, из которых явствует, что начальник ахтарской промполиции участвовал в убийстве собственного зама?
– И вы собираетесь отнести эти пленки в Генпрокуратуру?
– Не только. Есть еще телевидение. Зарубежные СМИ. Ваши западные кредиторы, кажется, плачутся, что «Ивеко» задолжал им вот уже два миллиарда долларов по форвардам и кредитам? А вы, кажется, очень вежливо объясняете им, что в этом виновато российское правительство, обрушившее рынок ГКО, в котором вы держали, если мне не изменяет память, аж 0,3 % активов? Им будет крайне любопытно посмотреть эти пленки. Они обнаружат, что вам не хватает денег, чтобы выполнять свои обязательства, но на киллеров вы тратиться готовы. Я так понимаю, что после этого они сразу сделаются мягче и согласятся с вашей схемой реструктуризации долга. А еще западные банки объединятся под лозунгом: «Свобода Япончику! Посадите на его место Арбатова!» Потому что до них наконец дойдет, что в США не того судили. Если хотели судить главу российской мафии.
Лучков каменно улыбнулся.
– Вы сделаете очень большую ошибку, отнеся эти пленки в Генпрокуратуру, – сказал он. – Потому что вы испортите репутацию страны. И если говорить о западных кредиторах, вы нагадите не только «Ивеко», но и всем, кто сейчас не возвращает Западу кредиты. На Западе скажут: «Относительно „Ивеко“ это доказали, а все остальные такие же, только их за руку не схватили». Вам это не простит ни один банкир, ни один член правительства и ни один губернатор. А Генпрокуратура расшибется в лепешку, но докажет, что пленки – липа. Ваш комбинат затравят, как бешеную собаку, которая на своих бросается.
Голос Лучкова дрогнул.
– Вы… вы пошли против общественного строя страны, ясно? В этой стране правящий класс – это те, кто внутри Садового Кольца, а не те, кто в Сибири! Понятно? Мы можем все! Нам нужен такой-то курс рубля – и правительство держит этот курс рубля! Оно берет деньги у вас, у Ахтарского меткомбината, и оно тратит эти деньги на поддержание того курса рубля, который угоден нашим форвардам! Нам нужно успеть распихать активы, – и правительство вводит мораторий на выплату долгов! А потом, когда активов не стало, нам нужны стабилизационные кредиты, и правительство опять собирает налоги с вас, – и дает кредиты нам! И это делают три разных правительства, которые друг друга терпеть не могут! Потому что это уже не вопрос правительства, а вопрос сохранения правящего класса. А правящий класс определяется просто. Это те, кто получает деньги из бюджета. А вы – это те, кто деньги платит!
В дверь гостиной осторожно поскреблись. На пороге появилась домработница с подносом, уставленным чашками и вареньем.
– Вон, – сказал Лучков, и домработница испуганно сгинула.
– Знаете, – после небольшой паузы проговорил Черяга, – ведь если эта история наружу вылезет, то еще один человек будет очень сильно недоволен.
– В смысле?
– Коваль.
Черяга помолчал.
– В самом деле, ведь нельзя же вора в законе использовать три месяца вместо половичка? Он и обидеться может, невзирая на любые отношения, которые вас связывали в прошлом. Это, кстати, тоже интереснейший вопрос, откуда у вас такая нежная дружба. Мы постарались его прояснить, и обнаружился ряд любопытных совпадений. Например: вы получаете очередной чин за посадку шайки валютных махинаторов, а Коваль после этой посадки становится монополистом на ломку чеков возле «Березки». Или вы ловите крупного цеховика, а накануне ареста Коваль этого цеховика обносит вчистую… Словом, налицо картина взаимовыгодного сотрудничества. Братва ведь тоже этими совпадениями может заинтересоваться. Собственно, она непременно заинтересуется, как только наши пленки вылезут на широкие экраны и встанет вопрос, а за каким хреном долголаптевские задарма пахали на банк «Ивеко»?
– Ну, не задарма, – процедил Лучков.
– Вот именно, что не задарма. Я думаю, что в данной ситуации Коваль сможет спасти свою марку среди братвы единственным способом: разоравшись, что его кинули, что ему половину комбината обещали – и хлопнуть кого-нибудь. Вас или даже, увы, Арбатова. Мы люди подзаконные, мы на главу «Ивеко» охотиться ни в жисть не будем, а Коваль – он беспредельщик, с него станется.
Лучков долго молчал. Очень долго.
– Ладно, – наконец сказал он, – поругались и хватит. Понты кончились, давайте обсуждать ситуацию конструктивно. Я так понимаю, что если вы поехали не в Генеральную прокуратуру, а ко мне на дачу, то вы все-таки понимаете, что Генеральная прокуратура выйдет боком и вашим и нашим. Чего вы хотите?
Денис вынул из портфеля папку.
– Вы забираете свою жалобу из ФКЦБ – раз. Вы продаете нам акции «Имперы», «Лагуны» и «Кроники» за семнадцать лимонов – два. ФСБ закрывает дело против Сенчякова по факту продажи вертушек чеченам, а Генпрокуратура закрывает против него дело по факту возбуждения национальной розни.
– Тоже мне, нашли союзника, – усмехнулся Лучков, – в каждом выступлении жидомасонов поминает.
– Совершенно с вами согласен, – кивнул Денис, – Я бы сказал, что национальные убеждения гендиректора Сенчякова… скажем так, не лезут ни в какие ворота. И что за последние три месяца Сенчяков, от усиленных переживаний, превратился из честного стародума в человека не совсем адекватного… Но проблема в том, что господин губернатор Краснодарского края Николай Кондратенко поминает сионистов и, как он выражается, «курощупов» через каждые полторы фразы. И я даже однажды лично присутствовал на историческом совещании, где господин губернатор сказал следующее: «В этом месяце в Краснодар завезли много грейпфрутов, и на этих грейпфрутах есть красные точки. Так вот, красные точки – это потому, что сионисты заразили грейпфруты СПИДом, чтобы извести русский народ». И я что-то не слыхал, чтобы против губернатора Кондратенко возбуждали дело или хотя бы исправили его медицинские познания, разъяснив, что СПИД через грейпфруты не распространяется. А самым вредным антисемитом в России отчего-то оказался Сенчяков.
– Хорошо. Сенчяков – это три.
– Генпрокуратура и налоговая полиция прекращают расследование по факту лжеэкспорта проката Ахтарского металлургического комбината. Государственная Дума отменяет слушание по поводу передачи в частную собственность Белопольской АЭС.
– Дума – это не мы! – запротестовал Лучков, – у этих отморозков отняли кормушку, вот они и взъелись. И вообще – какая вам разница, что они там чирикают?!
– Сомневаюсь, что не вы. Они хотели, а вы надавили. Теперь надавите обратно. Сколько вам это денег будет стоить, меня не колышет. Проведение слушаний в Думе будет рассматриваться комбинатом как разрыв пакетного соглашения.
«Не, ну обалдеть», – подумал Лучков. Что банк из своих денег будет отстегивать бабки, чтобы прикрыть Ахтарский меткомбинат в Думе, – этакий сюрреализм даже в страшном сне не мог ему привидеться.
– Еще что? – хмуро спросил Лучков.
– Ну и еще, разумеется, кредит.
– Какой кредит?
– Восемнадцать миллионов долларов. С которого все началось. С нас по нему до сих пор деньги причитаются. Мы идем в арбитражный суд города Москвы и совместно просим признать гарантию по кредиту липой.
– Это все?
Черяга раскрыл бывшую при нем папочку, внимательно изучил листок, исписанный рваным почерком Извольского.
– Вроде все.
– А птичьего молока вам не надо? – раздраженно осведомился Лучков, – или финансировать Извольского на президентских выборах?
– Вячеслав Извольский не претендует на пост президента Российской Федерации, – с серьезной миной объяснил Денис.
– А если Арбатов вас пошлет куда подальше?
Черяга пожал плечами.
– Тогда – Генпрокуратура, телевидение, западные банки и прочие маленькие радости. Я очень надеюсь на вас, что вы объясните Александру Александровичу, что ему не следует лезть на рожок. Я полагаю, что вы склонны вести себя более разумно, чем он.
– И после этого вы отдадите пленки?
– После этого мы прекратим дело против Лося.
– А пленки?
Черяга пожал плечами.
– А вы можете гарантировать, что через год Арбатову не захочется повторить наш маленький роман?
– А вы можете гарантировать, что после того, как мы для вас вытрем собой Генпрокуратуру, вы не сбросите компромат в прессу?
– Ну мы же не сумасшедшие. Вы, по-моему, довольно ясно выражались насчет общественного строя России.
Денис встал, прощаясь.
– По-моему, мы все обговорили, – сказал он, – я думаю, что сегодня или завтра мне еще придется разговаривать с Арбатовым… Я бы на вашем месте немедленно к нему поехал.
Лучков захлюпал носом и раскашлялся. Денис аккуратно сложил бывшие при нем бумажки в «дипломат», защелкнул замки и направился прочь из гостиной.
– Я должен был догадаться, – сказал с внезапной тоской Лучков, – собака Баскервилей.
– Что?
– Калягинская псина. Шекель. Он не разлюбил вас. Вы якобы вдрызг поругались с его хозяином, а жуткий пес продолжал облизывать вас при встрече. Это мой прокол.
Лучков помолчал.
– Интересный вы человек, Денис Федорович, – наконец сказал он, – вы мне вот что ответьте: неужели вы не задумывались над тем, что был момент, когда именно вы могли стать единоличным хозяином завода?
– В смысле?
– Вы распоряжались деньгами «Стилвейл». Если бы после решения совета директоров о размещении эмиссии злодеи из банка «Ивеко» застрелили бы таки Извольского, вы бы все равно разместили эмиссию. А акции купили бы сами. Как Извольский – четыре года назад.
– Я не Извольский, – сказал Денис.
– Да. Вы все-таки не хозяин. А визирь. Нет в вас чего-то этакого… Вон, даже шпаргалку с собой взяли…
– До свидания, Иннокентий Михайлович. Я думаю, мы вечером увидимся в банке.
И ладонь Черяги легла на ручку двери.
– Денис Федорович, – на прощанье позвал Лучков, – можно один вопрос?
– Ну.
– Скажите, вы нравитесь Ирине Денисовой?
– Нет.
– А нравились?
– Какое вам дело?
– Я точно знал, что вы ей нравились, – сказал Лучков. – Я знал это потому, что был уверен, что вы с Извольским поругаетесь из-за Иры. Вы были явно друг к другу неравнодушны, а физически вы, извините, куда привлекательней Извольского. Парализованный Сляб со своей свиной ряшкой просто не имел шансов…
Лучков помолчал.
– Вы отдаете себе отчет, что вы перестали ей нравиться после того, как начали вести себя как хам? И что Извольский, расписав для вас роль хама, рассчитывал именно на это? Что он разводил не только банк, но и вас, своего ближайшего друга и доверенное лицо?
Губы Дениса сжались в тонкую полоску.
– Я всегда отдавал себе в этом отчет, – сказал шеф службы безопасности Ахтарского меткомбината. – До свидания.
Повернулся и мягко вышел из вражеской гостиной.
ЭПИЛОГ
Вячеслав Извольский, генеральный директор Ахтарского металлургического комбината, встал на ноги спустя четыре месяца, после трех тяжелых и очень дорогих операций в швейцарских клиниках. Он похудел на двадцать три килограмма и навсегда потерял свое прежнее богатырское здоровье.
Банк «Ивеко» был признан банкротом спустя полтора месяца после того, как Лося застукали в особняке Извольского. Западные и отечественные кредиторы быстро выяснили, что денег в банке нет и что даже роскошное пятнадцатиэтажное здание банка принадлежит уже не ему, а новому банку «Росторгинвест», председателем совета директоров которого стал все тот же Александр Александрович Арбатов. В «Росторгинвест» перешли также все самые привлекательные клиенты «Ивеко».
Кредиторы некоторое время рыпались, пытаясь доказать, что «Ивеко» вульгарно украл их деньги, но после того, как на двоих кредиторов наехало ФСБ, все все поняли и потихоньку успокоились. Престижу и политическому весу Александра Александровича Арбатова банкротство «Ивеко», разумеется, не повредило. В то самое время, когда рассерженные клиенты обивали пороги бывшего «Ивеко», Александр Александрович добился в правительстве, чтобы именно через «Росторгинвест» шли бюджетные средства на финансирование новой программы поддержки ВПК.
Обанкротился, как ни странно, и банк «Металлург» – тот самый, которому комбинат задолжал семьсот миллионов долларов. Как авторитетно объяснял сам Вячеслав Извольский, банк погорел на кредитовании реального сектора – сиречь комбината, ради которого банк явно нарушил нормативы лимитов на кредитование одного заемщика. Западные кредиторы банка (а именно, зарегистрированный на Багамах банк «Lehore») почему-то никаких претензий к «Металлургу» не имели, и он скончался тихо и мирно в один день, избавив, таким образом, АМК от необходимости выплачивать семьсот миллионов долларов. Компания «Стилвейл», зарегистрированная на тех же Багамских островах, в свою очередь не заплатила комбинату, а просто рассыпалась в нетях. Семьсот миллионов долларов пропало вместе с ней. Куда подевались эти деньги – трудно сказать, но спустя два месяца после конца всей истории какая-то оффшорная компания с уставным капиталом в десять долларов выкупила за сто пятьдесят миллионов долларов часть акций Белопольской АЭС, принадлежавших АМК. Еще одна оффшорка за девяносто миллионов долларов купила у одного из разорившихся российских банков контрольный пакет акций Черемшинского горно-обогатительного комбината, с которого АМК возил себе руду.
Губернатор Сунженской области Александр Дубнов спустя некоторое время после вышеописанной истории с треском проиграл выборы собственному заму Трепко, принявшему во время конфликта сторону АМК.
Драка нанесла тяжелейший удар по положению комбината. Реконструкция коксохимического производства была заморожена на четыре месяца. Реконструкция домны номер пять – на полгода. Сразу после конца конфликта комбинат впервые на полтора месяца задержал зарплату рабочим. Украинская прокуратура, взбешенная убийством капитана Опанасенко, перекрыла комбинату кислород на Украине. Место ахтарской стали заняли немцы. На внутреннем рынке комбинату тоже пришлось нелегко. Узнав о покушении на Извольского, хозяин Новолипецкого металлургического комбината в тот же день подарил Слябу собственный бронированный «Мерседес», но сочувствие по отношению к коллеге не помешало всем трем главным соперникам Ахтарска – Череповцу, Липецку и Магнитке – урвать у комбината самых ликвидных внутренних потребителей.
В число пострадавших автоматически попали город Белое Поле и Конгарский вертолетный завод. Проект строительства АЭС был заморожен, как уже сказано, до осени. Один из акушеров единственного белопольского роддома повесился после того, как во время родов он не смог спасти ребенка, нуждавшегося в элементарных, но отсутствовавших медикаментах. Инженер «Атомстроя», женщина сорока лет, убила от нищеты себя и своих трех детей, и девятнадцать белопольских пьяных замерзли этой зимой в степи или на улице.
Конгарский вертолетный пять месяцев не работал вообще. Его трепали прокуратура, ФСБ, налоговая полиция и все, кто возненавидел Сенчякова и за поддержку Извольского, и за маргинальное поведение, и за ТОО «Сатурн». Американцы, перепуганные обвинениями в адрес руководства завода, чуть было не демонтировали оборудование для резки ракет, и Черяге пришлось на уши встать, чтобы этого не произошло.
Михаил Федякин, заместитель генерального директора по финансам, через три дня после конца всей истории слег с обширным инфарктом. Он поправился, но через месяц был второй инфаркт, и, как только Извольский вернулся на завод, пятидесятилетний Федякин подал заявление об уходе по собственному желанию и уехал поправлять здоровье за границу.
Витя Камаз тоже рассудил, что лучше ему пока подышать иностранным воздухом. Он и два члена его бригады, оставшиеся в живых, обосновались в солнечной Калифорнии, в роскошной вилле с видом на океан, купленной на деньги благодарного комбината. От нечего делать Камаз решил завершить образование в области теоретической физики и поступил в Лос-Анджелесский университет.
Злые языки поговаривали, что соседняя вилла, еще более роскошная, куплена самим Извольским и что не все семьсот миллионов долларов, пропавшие вместе со «Стилвейл», были израсходованы на благое дело поднятия российской атомной энергетики и освоения горнорудных карьеров. Калифорнийским риэлтерам тоже кое-что перепало. Во всяком случае, Миша Федякин поправлял здоровье именно на соседней вилле.
Александр Лосев по кличке Лось просидел в Ахтарском СИЗО полтора месяца, пока комбинат и банк не договорились о взаимном снятии претензий. Точнее, принципиальная договоренность была достигнута спустя восемь часов, и банк, во избежание недоразумений, просто продал обе владевшие акциями комбината оффшорки «АМК-инвесту» за семнадцать миллионов долларов. Это были те самые семнадцать миллионов долларов, которые «АМК-инвест» должен был получить, но пока не получил за акции, и поэтому никакого реального движения денег не произошло: просто аннулировались взаимные требования сторон. В связи с этим, как уже указывалось, надобность в семисотмиллионной эмиссии отпала, и ее никто не проводил.
Но Извольский также хорошо помнил о гарантии в восемнадцать миллионов долларов, предоставленной «АМК-инвестом» по кредиту, переуступленному банку «Ивеко». Восемнадцать миллионов долларов он платить не собирался, а заверениям банка о том, что они снимут иск, не верил. Поэтому Лось сидел в СИЗО полтора месяца, до того дня, когда Московский арбитражный суд, по трогательно взаимному настоянию тяжущихся сторон, признал гарантию «АМК-инвеста» фальшивкой.
После этого ахтарская городская прокуратура, занимавшаяся делом Александра Лосева, переквалицифировала статью обвинения с 105-й на 158-ю. Мудрое следствие установило, что один из долголаптевских лидеров, пользовавшийся дурной славой меткого стрелка и безотказного киллера, забрался в охраняемый, как Кремль, поселок, чтобы…. украсть из буфета Извольского две серебряных ложечки. Дело в тот же день было передано в суд, а суд, учитывая прекрасные характеристики с места работы (сразу две московские фирмы, в штате которых числился Лосев, характеризовали обвиняемого как человека безупречной морали и высоких нравственных норм), отсутствие судимостей, а равно и незначительность ущерба, приговорил Лося к шести месяцам условно с освобождением из-под стражи в зале суда.
Кроме этого, банку пришлось выложить кучу собственных бабок за улаживание им же возбужденных дел о лжеэкспорте, угрозе ядерной безопасности страны, и национальной розни.
Геннадий Серов, вице-президент «Ивеко», действительно женился на племяннице Федякина. Сцену при этом закатил вовсе не Вячеслав Извольский, а председатель правления «Ивеко» Александр Арбатов. Серов перевез Клаву в Москву и, к изумлению решительно всех знавших его людей, перестал бегать за каждой мини-юбкой. Клава усердно пичкала его сибирскими пельменями и наваристыми щами, и очень удивлялась, что ее Гена остается все таким же жилистым и сухощавым. В результате этой женитьбы в новом банке Серов стал не вице-президентом, а всего лишь начальником управления. Этого он стерпеть не мог и спустя короткое время ушел в «Альфа-банк».
Николай Заславский и Юра Брелер были похоронены на одном и том же престижном кладбище в городе Сунже.
Дима Неклясов купил себе прелестный особнячок в штате Флорида, – хоть и не четыре миллиона, но кое-какие крошки банк ему отдал. Дима много путешествует и часто меняет подружек. Говорят, что колумбийские наркоторговцы иногда консультируются с русским финансистом по поводу запутанных историй, связанных с русским корпоративным правом.
Ира Денисова обвенчалась с Вячеславом Извольским в построенной им церкви близ Ахтарска через неделю после возвращения директора из Швейцарии. Еще через три месяца у них родилась девочка. Врачи настаивали на аборте, и деликатно намекали, что лекарства, которыми был напичкан Извольский, могут катастрофически сказаться на ребенке, но упрямый директор и слушать ничего не хотел.
Денис Черяга так и остался холостяком.
Читать бесплатно другие книги:
