Охота на изюбря Латынина Юлия

С этого времени Вячеслав Извольский неожиданно быстро стал поправляться. Вопреки всем прогнозам врачей, пугавших больного сибирскими морозами и диким степным ветром, директор креп день ото дня и спустя неделю уже появился на заводе, где и провел почти два часа.

Особого смысла в его появлении не было, и Денис Черяга даже не переехал обратно к себе: оперативное руководство предприятием было просто невозможно осуществлять ниоткуда, кроме как из кабинета Извольского.

Врачи, наблюдавшие за директором, дивились и говорили о силе самовнушения. Денис при их словах все время вспоминал одну и ту же картинку: обнаженную женскую фигурку в белых хлопчатых носочках и глупую улыбку на лице директора. Впрочем, вскоре это стало известно и врачам, и охранникам. Спальни Ирины и Извольского находились рядом, и многие знали, что хорошенькая москвичка проводит ночи не у изголовья больного, а именно в его постели. Правда, теперь Ирина была осторожнее, и двери в спальню Извольского неизменно в подобных случаях запирались на замок.

Спустя десять дней по возвращении Сляба в Сосновке состоялось что-то вроде Совета директоров. Так можно было именовать это мероприятие с некоторой натяжкой, ибо в совещании участвовал и начальник промполиции Володя Калягин, и Сенчяков, и мэр города, и, само собой, формально не являвшийся членом СД Денис Черяга, – всего тринадцать человек.

Извольский председательствовал на совещании, восседая в инвалидной коляске, в теплом свитере и укрытый клетчатым пледом. Совет начался с отчетов о положении дел на заводе, и, конечно, хорошего в этих отчетах было мало.

Реконструкция АМК практически прекратилась. О строительстве нового прокатного стана не вспоминали третий месяц.

Отношения с губернатором испортились до предела. Завод прекратил платежи в областной бюджет, а губернатор вызвал из Москвы две следственных группы, одну от ФСБ и другую – от налоговой полиции. В отместку завод активно скупал долги самой области, а группа депутатов областного собрания, находящихся на содержании у АМК, громко хаяла губернатора.

Областной бюджет не единственный имел зуб на Извольского. Купив недостроенную Белопольскую АЭС, Извольский покусился на монопольное право директора энергосистемы продавать электроэнергию по цене, порог которой не определялся ничем, кроме его некомпетентности, и класть себе из этой цены в карман столько, сколько позволит его жадность. Теперь, после команды «фас», энергетики встали на дыбки и отказались принимать от завода в уплату что-либо, кроме денег.

Требование это было сколь законно по форме, столь и абсурдно по существу, ибо означало, что завод должен расплачиваться за товар, цена на который завышена втрое, не другим товаром, цена на который опять-таки завышена втрое, а деньгами, которые стоят ровно столько, сколько они стоят.

– Они грозили отключить завод, – сказал Денис, – недели две назад.

– Но не отключили? – уточнил Извольский.

– Там с человеком, который собирался это сделать, с замдиректора, случилась неприятность, – бесцветным голосом сказал Миша Федякин. – Его в подъезде хулиганы избили.

Извольский слегка поднял брови. Взгляд его пропутешествовал по комнате и остановился сначала на Черяге, а потом на Володе Калягине.

– Сильно избили? – справился Извольский.

– Он недели через две поправится, – безразлично ответил Черяга.

За столом на мгновение наступила тишина, и потом в этой тишине главный инженер Скоросько, человек далекий от чего-либо, кроме производства, и в общем-то не склочный, спокойно сказал:

– Все-таки хотелось бы понять, Денис Федорович, у нас тут акционерное общество или шайка бандитов. Потому что, на мой взгляд, акционерное общество может договориться с энергетиками без э…э… хулиганов в подъезде.

– Я не совсем понимаю, какое я имею отношение к хулиганам, – ответил Черяга.

Кто-то, кажется Миша Федякин, коротко и презрительно рассмеялся.

– Такое, – сказал Скоросько, – что за день до того, как у нас кончилась налоговая проверка, у начальника областной налоговой инспекции на воздух взлетела новенькая «Ауди».

Денис повернулся к Скоросько.

– Проверка насчитала комбинату штрафов на два миллиона рублей, – сказал Денис, – тебе было бы приятней, если бы она насчитала их на два миллиарда?

– Хватит, – сказал Извольский, – это мы здесь обсуждать не будем. У кого еще информация по существу?

Информация по существу была у многих.

АвтоВАЗ, старый партнер АМК, напрочь перестал платить за металл. «Денис Федорыч, ты чего хочешь, – весьма откровенно объяснил Черяге по телефону один из замов Николаева, – у вас же хозяин непонятно кто. Если ты хочешь, чтобы мы у тебя брали лист, – подожди и не вякай. А если ты хочешь, чтоб мы платили, так мы тогда у Липецка возьмем». Примеру АвтоВАЗа, хотя и не с той откровенной наглостью, последовали еще несколько предприятий.

Зам. губернатора Трепко, подписывавший последние два месяца, вопреки устным указаниям своего шефа, выгодные налоговые зачеты для комбината, едва не вылетел с работы. Слава богу, нашлись серьезные люди (а если говорить точнее – сын Трепко был близок сунженским браткам), которые восприняли едва не случившееся увольнение как измену неким договоренностям, и Трепко остался.

После этого сунженские бандиты забили стрелочку Денису Черяге и явно пытались набиться на слова благодарности. Было это еще три недели назад, Витя Камаз был жив, и Денис с Камазом приехали на стрелку вдвоем – в уютный сунженский ресторанчик «У Павиана». Там Камаз и Черяга заморочили браткам голову совершенно: бывший долголаптевский бригадир разыграл перед ними сцену, из которой следовало, что никакому Ковалю он не изменял, что все это прикрытие и на самом деле завод сейчас, ища управы на банк «Ивеко», работает с долголаптевскими, а сам Камаз на заводе – полномочный посол московской группировки. У братков поотвисали челюсти, и они если и не поверили Камазу окончательно, то набиваться на благодарность перестали.

У Сенчякова завод не работал третий месяц. Правда, зарплату людям платили, из ссуды, выданной банком «Металлург». Зато Сенчяков не заплатил за электроэнергию и канализацию, и его равнодушно отключили и от того, и от другого. «У меня в заводоуправление войти нельзя! – простодушно пожаловался Сенчяков, – воняет!» И тут же приписал отключение канализации проискам масонов.

Последним выступал директор Белопольской АЭС. Совместное предприятие с РАО «Атомэнерго» было учреждено, главой его стал профессиональный атомщик, один из ликвидаторов Чернобыльской аварии, некто Валентин Сережкин, но делать предприятие, понятное дело, ничего не делало. Заводу было не до АЭС.

– Я договариваюсь с людьми, но как только они узнают, что это Ахтарск, они сразу смеются мне в лицо, – говорил Сережкин. – Они говорят: разберитесь сначала, кто у вас хозяин. Потому что если у вас хозяин «Ивеко» или долголаптевские, они ни в жисть никакой АЭС строить не будут и ни копейки мы не получим. Они согласны работать только за предоплату, а откуда у меня предоплата, если мне ни копейки не перечислили?

Беды атомщика этим не ограничивались. Белое Поле, как бы то ни было, в качестве города был частью Сунженской области и потому мог рассчитывать на дотации из областного бюджета. В прошлом году эти дотации, хоть копейки, – но выделялись. Два месяца назад – как отрезало.

– У меня восемьсот безработных матерей, – чуть не плача, говорил атомщик, – им полагаются детские пособия. Они на это не то что детей кормят – сами живут. Я приезжаю в область, говорю: «Ребята, почему вы не платите детские пособия?» Они говорят: «Всем не платят». Я им говорю: «Всем не платят деньгами, но вы муку раздавали. Заплатите мне пособия мукой». Они говорят: «Нет, мукой не можем, возьми подставками для елок». Нет, вы представляете? Мои женщины должны еще в Сунжу за триста километров приехать и выбрать там в магазине подставки для елок или брызговик от «Жигуля»!

Извольский молча слушал.

– Вячеслав Аркадьич, – повернулся к нему атомщик, – я понимаю, что у завода трудности. Но ведь нас бьют, потому что мы под заводом. И получается – вы нам не помогаете, а область нас душит. А нас не надо душить, мы и без того мертвые. У меня в больнице температура три градуса тепла. Вы извините, Вячеслав Аркадьич, за наглость, но вы ведь тут сидите в хорошем инвалидном кресле, и в комнате – двадцать два градуса. И лекарства у вас есть, и еда. А у нас в больничке суп варят так: на два литра воды одна луковица и все. Белье велят из дома приносить, а дома белья давно нет. Не то что шприцов одноразовых нет, многоразовый прокипятить не в чем. Одна и радость, что колоть нечего.

– Это все хорошо, Валя, – прервал атомщика Извольский, – только чем я могу помочь? Комбинат обещал финансировать строительство АЭС. Комбинат не обещал финансировать содержание городской больницы. Если в городе нет денег на больницу, он получает их от области.

– А область их не дает, потому что с вами поссорилась! Нас же бьют не просто так, а потому что мы под вами! – почти закричал атомщик, – черт побери! Вячеслав Аркадьич! Ведь у вас же пятьсот лимонов долларами ушло в банк «Металлург», это все знают! Ссудите мне двести тысяч! Люди хоть хлеба купят!

– Я так правильно понимаю, – уточнил Извольский, – что если АЭС получит от банка двести тысяч долларов, деньги пойдут не на строительство, а на всякие там лекарства для больниц?

Атомщик задохнулся.

– Слава! Если бы тебя после покушения не в Кремлевку повезли, а в нору сунули, где три градуса тепла, ты бы сейчас где был – здесь или на кладбище?

– Я спросил, – негромко повторил Извольский, – на что пойдут деньги – на строительство или нет?

– На зарплаты, пособия и лекарства, – ответил атомщик.

– Понятно. Миша, ты тоже что-то порывался сказать?

С дальнего конца стола встал красный Федякин.

– Да. Я о том же, о чем Валентин говорил – о долге «Металлургу». Я, конечно, понимаю, что у нас иски и все такое, но сейчас ситуация просчитывается однозначно. У нас есть пятьсот лимонов, которые должен нам «Стилвейл», и у нас есть пятьсот лимонов, которые мы должны «Металлургу». Денег на комбинате нет, кроме тех, которые ссудил банк на зарплату. Все стоят на ушах. Партнеры отказываются работать. Всем кажется, что сейчас «Стилвейл» возьмет и пропадет с этими деньгами.

– У тебя какие-то конструктивные предложения? – спросил Извольский.

– У меня такие предложения, что если мы хотим показать, что мы хозяева комбината, мы не должны вести себя как мародеры. Потому что чем хуже работает комбинат, тем больше людей принимают сторону банка. За то время, пока бывший следователь Денис Черяга руководил комбинатом, он его угробил. Потому что, я извиняюсь, его квалификации хватает только на то, чтобы мочить по подъездам замов директоров.

За столом наступила мертвая тишина. Федякин сидел, подавшись вперед. Первый зам по финансам сказал то, о чем многие думали, но что не осмеливались сказать вслух.

– Миша, – сказал в наступившей тишине Извольский, – если ты думаешь, что Денис когда-либо принимал самостоятельные решения, то я вообще не знаю, чем ты думаешь. Наверно, ты думаешь задницей.

Федякин всплеснул руками.

– Слава, опомнись! Ты всегда говорил, что комбинат тебе дороже денег! Ты опустил производство, зачем? Чтобы банку кусок дерьма достался вместо Ахтарска? Тогда чем ты лучше банка?!

– Ты вчера что, перепил? Головка болит? – поинтересовался Сляб.

Первый зам по финансам встал.

– Я полагаю, я могу идти?

– Иди, Миша. Опохмелься, а потом поговорим.

Красный как рак, Федякин выскользнул из гостиной.

Геннадий Серов, вице-президент банка «Ивеко», узнал о подробностях совещания в доме Извольского от самого Федякина. Серов был в городе Сунже. Официальной целью его пребывания были переговоры с губернатором Дубновым по поводу открытия в области филиала «Ивеко». Как уверял Серов в неофициальных беседах, в случае открытия филиала и перевода туда бюджетных счетов деньги из центра начнут поступать области в куда большем объеме и куда быстрее.

Будучи в администрации, Серов услышал сплетни о скандале, имевшем место быть в особняке ахтарского хана: на совещании было слишком много народу, чтобы подробности его остались неизвестными областной элите. Серов стал расспрашивать собеседника (первого зама губернатора, того самого прибандиченного Трепко), но тот отговорился неточностью сведений.

– Вон, Федякин знает, – сказал Трепко, – он с утра в финансовом управлении был.

Серов немного побегал по коридорам и очень быстро напоролся на Мишу Федякина. Со времени их первой встречи они виделись раз пять, и каждый раз разговоры Федякина были все откровеннее. Он довольно подробно пересказывал вице-президенту «Ивеко» очередные выходки своего недруга Черяги, и банкир каждый раз проявлял неизменное сочувствие и любопытство, никогда, однако, не опускавшееся до вульгарного предложения денег. Федякин, казалось, и сам не заметил, когда переступил ту грань, за которой по-человечески понятная жалоба стала доносом, а рассказ о собственных трудностях – сливом инсайдерской информации о состоянии комбината, причем получателем информации оказывался злейший враг АМК.

Вот и сейчас слегка растерянный и самую малость пьяный Федякин легко позволил увлечь себя в ресторан. Точнее, это Серов, ссылаясь на совершенное незнание города, попросил Федякина сводить его туда, где можно поесть.

– Поедем в «Синюю птицу», – сказал Федякин.

Но на полдороге он передумал, – и вскоре водитель Серова, повинуясь его четким указаниям, свернул во двор и остановился у подъезда обыкновенной жилой девятиэтажки. Они поднялись на пятый этаж, и Федякин позвонил в добротную, обтянутую настоящей кожей сейфовую дверь. Открыла им красивая, чуть полноватая женщина лет тридцати. У ног ее путался очаровательный пятилетний карапуз.

– Моя племянница, Клава, – представил ее Федякин. – А это Кирюша. Собери-ка нам, Клавочка, что-нибудь поесть. Мне с человеком посидеть надо.

– Лучше в ресторан… – запротестовал Серов.

– Уймись, – неожиданно зло бросил Федякин, – в городе четыре кабака, мы еще закуску не доедим, а Черяге уже стукнут, с кем я обедаю.

Серов только усмехнулся. Стукнуть могли не только Черяге, но и сунженской братве или там губернатору, и, ясное дело, Федякину меньше всего этого хотелось. Они сняли теплые меховые ботинки и прошли в уютную гостиную, вполне европейского вида, с пышным ковром от стены до стены, низким столиком и кожаными креслами.

Серов искоса поглядывал на своего спутника. Федякин волновался так, что весь аж пошел красными пятнами. Видимо, он внезапно сообразил, что вполне понятное желание – не сидеть на виду у всех в ресторане – перевело их с Серовым отношения на некую другую ступень. И еще – сегодня Миша Федякин уже не мог делать вид, что все плохое, что, по его мнению, происходит на комбинате, происходит из-за Дениса Черяги.

– Кошмар, – сказал, покачав головой, Серов, когда Федякин рассказал ему про Белое Поле. – И он отказался дать денег?

– Да.

– Ох, черт… – Серов надолго задумался.

– Я просто не знаю, что делать, – пожаловался Федякин. Ведь это я Валю приглашал. Вот, говорю, классное место, будет первая атомная станция, которая за десять лет начала строиться, а тут…

Покачивая бедрами, вошла Клава, поставила на низкий столик тарелки с закусками: крошечными пупырчатыми корнишонами, кислой капустой и мочеными яблоками. Следом появилась селедка под шубой и хрустальные вазочки с икрой, в гостиной приятно запахло свеженарезанным огурцом и пряной ветчиной.

– Вот, пробуйте капустку, – сказала Клава, – капуста домашняя, сама квасила…

– Она у меня на все руки хозяйка, – засмеялся Федякин.

Клава, подбоченившись, искоса посмотрела на Серова. Банкир заметил, что обручального кольца она не носит. «Разведена или не замужем», – отметил про себя Серов. Девочка была не в его вкусе, и к тому же он предпочитал их помоложе, вроде Ирины Денисовой, – классный, надо сказать, экземпляр высмотрел себе Извольский, – но этот вариант следовало обдумать. Во всяком случае, было очевидно, что Геннадию Серову, вице-президенту «Ивеко», вовсе не обязательно сегодня ночевать в гостинице «Центральная» на узкой постели с продавленным матрасом, в номере, который кто-то в припадке буйной фантазии окрестил «люксом».

– Сейчас щи будут, – сказала Клава, – наши, сибирские.

Где-то в соседней комнате затопали детские ножки.

– Да, – сказал Федякин, когда Клава вышла. – Вот мы тут щи кушаем, а в Белом Поле… бр-р…

– Ну хорошо, – проговорил Серов, – а что, если банк им ссуду даст?

– Кому?

– Администрации города Белое Поле.

– Ага. Дадите вы, как же, – пожал плечами Федякин.

Серов не спеша намазал маслом хлеб, щедро зачерпнул поверх икорки…

– Зря вы так, Михаил Филипыч, – сказал он, – мы ведь тоже люди. И у нас сердце болит…

– Разве вы люди? Вы москвичи.

Серов покачал головой.

– Ну какой из меня москвич, Михаил Филипыч? Я в Коврове родился, в Афгане служил, в Иркутске работал… Где я москвич, а? Вы что, думаете, мне все нравится, что в банке делается? Вот – по моему настоянию здесь филиал открывается. Будем реальное производство кредитовать…

Серов отправил бутерброд в рот и произнес:

– Просто так кредит я в Москве, конечно, не выбью, а вот под гарантии областной администрации можно попробовать. Возьмет ваш Валя этот кредит?

Федякин помолчал.

– Вряд ли, – сказал он, – как он объяснит Слябу, что взял кредит от «Ивеко»? Это все равно, извините, что Северной Корее от Южной кредит взять…

– Ну хорошо, а если мы сделаем так…

Серов взял карандаш и стал быстро что-то чертить на салфеточке.

– Сделаем какое-нибудь ТОО «Белое поле», в нем пайщики вы, я и Валя, – ТОО получит от банка деньги под гарантию области, а городу все поставит в кредит. Так-то можно? У ТОО же на лбу не написано, откуда деньги?

– Не написано, – согласился Федякин.

– По рукам?

Федякин колебался.

– Я скажу о вашем предложении Вале.

Серов досадливо усмехнулся.

– Ну, как знаете, – протянул Серов, – то вы жалуетесь, что Москва не кредитует провинцию, то не хотите денег брать…

– Я поговорю с Валей, – ответил Федякин.

Спустя четыре дня Извольский вызвал Дениса в свой особняк к девяти утра. Для самого Извольского это было поздно – раньше, до покушения, директор обыкновенно появлялся на заводе к половине восьмого.

Извольский сидел в кабинете, укрытый пледом, и по обе стороны директорского стола лежали бумаги, подобные двум дорическим колоннам. Быстро поправляющийся Извольский наконец взялся за свое привычное дело – а именно, он потребовал все, абсолютно все документы, которые Денис подписал в его отсутствие.

Речь шла не о каких-то глобальных бумагах, а о текущей работе комбината. Сменили валки на прокатном стане – подпись, ушел состав стального проката в адрес АвтоВАЗа – подпись, ремонтируют генератор на заводской ТЭЦ – подпись, и так далее, и так далее. Счета-фактуры, документы на отгрузку, накладные, платежки – всего этого бумажного добра комбинат за неделю рождал целый том, и парализованный, накачанный лекарствами, привязанный к московской койке Извольский, разумеется, чисто физически не мог просматривать все это заводское творчество.

Теперь он принялся за чтение – и вот уже третий день не отрывался от счетов-фактур, как иной самозабвенный читатель не отрывается от прикольного детектива. При виде Дениса он поднял голову и сказал ничего не выражающим тоном:

– Пришел? Садись.

Денис внимательно посмотрел на босса. Тот был явно чем-то недоволен, и не просто недоволен, а взбешен. Денис знал, что поздно вечером Славе звонил Валентин Заславский, тот самый зам губернатора, который был дядей покойного Коли. Два месяца Заславский поправлял здоровье за границей, а теперь вот объявился в области и, осмелев, принялся наускивать Дубнова на завод.

– Что случилось? – спросил Черяга. – Я слышал, там Заславский наушничал?

– Прочти вот это.

Денис с недоумением взял несколько листочков. Это были ремонтные счета пятого цеха, – речь шла о валках для стана горячего проката. Под счетами красовалась его, Черяги, закорючка, потому что правом подписи под любым счетом на сумму свыше тридцати тысяч долларов на комбинате обладал только Извольский, а во время болезни Извольского – Черяга.

– И в чем дело? – искренне спросил Денис.

– По документам выходит, что Сташевич менял валки по пять раз в день, – сказал Сляб.

– А как часто их надо менять?

– Раза в полтора реже.

– Я не знал, – глупо сказал Денис.

– А в цех сходить было трудно? – голос Извольского резко повысился. – Если ты на фиг не знаешь, чего подписываешь? Неужели трудно было проехать два километра и спросить рабочих? А заодно получить бесплатную консультацию на предмет того, как часто их меняют?

Денис молчал. В свое оправдание он мог сказать, что спал последние два месяца часа по четыре в сутки, и ему даже в голову не приходило доехать до цеха. Равно как не приходило ему в голову и то, что симпатичный сорокалетний Сташевич, любитель сибирских прибауток, охоты и водки, со спокойной душой подсунет на подпись и.о. гендиректора липовые документы и положит себе в карман деньги за липу. А именно это, судя по всему, он и сделал.

– Ну что молчишь? Ты почитай, почитай внимательно вот это!

И Извольский кинул на колени Денису довольно толстый договор со страховой компанией. Договор был на страхование коксохимических батарей от пожара. Договор принес, как смутно припомнил Денис, главный инженер Скоросько.

В принципе все подобного рода договоры должны были проходить юридическую экспертизу, но тут дело было безотлагательным, срок старой страховки истек за день до подписания договора, а юристы комбината, как назло, были в Москве. Черяга перевернул последнюю страницу: визы юриста не было до сих пор, хотя Скоросько сказал, что ее поставит.

– Извини, – растерянно сказал Денис, – я поставил подпись без визы. Клячин тогда к арбитражу готовился, если бы я стал бюрократию разводить, Скоросько меня бы вообще возненавидел…

– Да ты не последнюю страницу читай! Тринадцатую!

Денис открыл тринадцатую страницу. Он изучал ее секунд двадцать, пока ему не бросилась в глаза строчка, набранная петитом: «Договор вступает в силу в случае ядерной войны».

Денис густо, неудержимо покраснел.

– Большое спасибо! – гаркнул Извольский. – Ты меня просто по гроб жизни обязал! Застраховал цех на случай пожара при ядерной войне! Ты бы еще домну застраховал от того, чтобы ее мыши не погрызли! Или на случай Второго Пришествия Христа! А то еще можно застраховать «на случай разумной экономической политики российского правительства»! Ядерная война, и та скорее случится! Тебе объяснять, что дальше было со страховой премией?

– Нет, – сказал Денис.

– Ну до чего ж ты у нас умный! Задним числом! Два года, пока я сидел в своем кабинете, ни одна собака ни на полкило стружки с комбината не вынесла! Два месяца ты сидишь – и вот такое кино!

– Что мне делать?

Извольский задохнулся.

– Что тебе делать? А ты не знаешь? Ну конечно, ты не знаешь. Когда ты пришел на комбинат, на нем уже не воровали. Тогда объясняю: если кто много сожрал – ему суют два пальца в горло и макают в унитаз. Гигиеническая такая процедура. А потом вышвыривают с комбината. Ясно?

– Но мы не можем это сделать.

– Это почему же?

– Потому что если мы вышвырнем Скоросько вон, он побежит к «Ивеко».

Извольский буравил взглядом своего зама.

– Интересное соображение. С тобой случайно Скоросько не делился страховой премией, что ты его защищаешь?

У Дениса перехватило дыхание.

– Я тебе никогда не говорил, – безжалостно продолжал Извольский, – что у менеджера всегда есть три варианта любой сделки? Заключить договор с фирмой, которая просит мало денег за товар, но ничего не откатывает на карман. Заключить договор с фирмой, которая просит больше, а исполняет договор хуже, но зато больше откатывает на карман. И заключить договор с теми, кто вообще ни хрена не сделает, все заводские деньги себе упрет – но половиной поделится. И доказать этого нельзя. Но когда ко мне два раза подряд прибегал снабженец и говорил, что вот – кто же знал! но меня опять кинули – я этого снабженца выкидывал к чертовой матери. А тут – два раза! Два раза за два месяца! На поллимона, как минимум!

– Но…

– Кто на комбинате имеет право подписи? Скоросько или ты!? Как это могло пройти мимо тебя! Ты мой зам или ворона лохастая?

Денис стоял, нервно сжимая руки. Извольский вдруг замолчал и проговорил новым, глухим голосом.

– Мне плевать на губернатора и на банк, – вдруг сказал он. – Мне на энергетиков плевать. Это все внешнее. Это как дубинкой по голове. А когда на комбинате крадут – это как рак. Ты этого не застал. А я это по гвоздочку вытаскивал. Когда приходишь к фин-директору и говоришь: какого хрена ты миллионый банковский вексель за триста тысяч долга отдал? «Да что, Вячеслав Аркадьич! Бумажка и бумажка, денег нет, я ее отдал!» – «Да ты бы до Сбербанка дошел, улицу перешел, тебе бы девятьсот тысяч дали». – «Нешто мы, ахтарские, в этом понимаем…» А у самого уже особняк на Кипре!

Денис стоял перед Извольским весь пунцовый. Оправдываться? Чем? Что если ты спишь по четыре часа в день, то ты можешь просто не дочитать страховой договор до тринадцатой страницы? Вот только почему он, здоровый бугай с двумя руками и двумя ногами, до тринадцатой страницы не дочел, а парализованный, накачанный всякой химией Извольский – дочел?

– Приходит счет за ломку мартена, на двести тысяч, – продолжал Извольский. – Идешь в цех, спрашиваешь, много ли людей печку ломало. «Да не, человек десять». – «А долго ли?» – «Да два дня». Идешь к главному инженеру: «А не много ли – двести штук за печку?» – «Да ты что, там сто человек целый месяц трудились…» Я тогда еще замом генерального был. Приходишь к генеральному, начинаешь орать, что у нас ломка мартена немногим отличается от ломки чеков у «Березки». «Да что ты, такие хорошие ребята». А на этих хороших ребят давно бандиты уже сели, потому что на всякий скраденный грош садятся бандиты… А меня потом еще ругали, что я генерального в унитаз вылил. А тут – либо генерального в унитаз, либо весь завод.

Думаешь, от меня тогда так просто отстали? По окнам стреляли. К двери траурный венок прислали… Я это зубами выгрызал, людей через колено ломал… А ты в два месяца все в канализацию слил… Кинули, как лоха: ах, юристы все в Москве…

Извольский сцепил руки у подбородка. Шторы в кабинете были отдернуты, комнату заливал ослепительный свет от отраженного настом солнца, и в этом свете Денис очень хорошо видел, как постарел и пожелтел за время болезни тридцатичетырехлетний Извольский.

– Иди, Денис. Со Скоросько разберешься сам. И со всеми остальными. Пусть Вовка пробьет эти контракты. Может, они уже на криминал завязаны. Или на «Ивеко».

– Ты не хочешь разговаривать со Скоросько?

– Нет. И с тобой я тоже не хочу разговаривать. Иди.

Денис спустился на второй этаж и там долго сидел в зимнем саду. На кадке с пальмой в позе суслика застыла кошка Маша, – единственное живое существо, которое Извольский позволил завести в доме. Судя по всему, кошка Маша справляла в кадку свои кошачьи дела, и хорошо, что ее никто не видел.

Денису очень хотелось напиться, но было только десять часов утра, и поэтому он тупо сидел, глядя на солнце и кошку под пальмой. Кошка сделала свое дело и прыгнула ему на колени. С лапок ее ссыпалась черная земля.

Потом Денис повернул голову и увидел, что около лестницы стоит Ирина. Кошка спрыгнула с колен и побежала к хозяйке.

– Господи, Денис, что такое? – спросила Ирина. – На вас лица нет. Со Славой все в порядке?

Денис промямлил что-то невразумительное.

– Он слишком много работает, – с упреком сказала Ирина, – ему надо лежать и лежать, а он сидит за этими договорами. Денис, ну неужели вы не можете прочитать эти бумаги вместо него?

– Я их читал, – сказал Денис.

– Ну и зачем это второй раз? Это и первый-то раз нельзя прочесть, там же одна фраза полторы страницы занимает, это же ужас какой-то…

– Ну что вы, Ира, – с горьким смешком сказал Денис, – наши хозяйственные договора – это, можно сказать, художественные произведения. С прологом, эпилогом и двойным смыслом. Их Бахтину бы исследовать… На предмет амбивалентности и карнавального мира.

В глазах Ирины неожиданно заиграли веселые чертики.

– Боже, Денис, какие вы слова знаете… И что же такое амбивалентный хозяйственный договор?

– Это такой договор, в результате которого человек думает, что получает двести тысяч, а вместо этого он получает по ушам. Извините, Ира, мне надо ехать.

На следующий день после этого разговора главного инженера Вадима Скоросько вызвали в кабинет и.о. гендиректора. Скоросько зашел к Денису и увидел, что тот не один – в дальнем углу, старательно разглядывая шкаф с книгами, стоял начальник промышленной полиции Вовка Калягин.

– Звал, Денис Федорыч? – спросил Скоросько.

Денис пристально разглядывал Вадима. Это был веселый, немного пьющий мужик лет пятидесяти с выдубленным сибирскими морозами лицом и большими залысинами. На нем был полушубок и клетчатый шарф, и облепленные снегом ботинки оставили на паркетном полу растаявшую лужу. Главный инженер почти никогда не сидел в кабинете, а вечно метался по заводу, о котором заботился, как курица о снесенном яичке.

– Садись, – голос Дениса звучал очень сухо.

Скоросько, как был в полушубке, сел за стол.

– Чего случилось, Денис? Это ты по поводу аглофабрики? Там, понимаешь, такое…

Денис молча выложил перед Скоросько страховой договор и белый лист бумаги.

– Пиши. Как, почему и с кем.

Скоросько побледнел.

– Черт, – тихо сказал он, – я так и знал, когда вернулся Сляб… Ты ведь меня не выгонишь?

Денис молчал.

– Ты ведь меня не выгонишь?!!

Сзади неслышно подошел Вовка Калягин:

– Вадим, давай пиши все подробно. Пиши, сам украл деньги или с кем-то делил.

– Вы ничего не докажете!

– А мы и не будем ничего доказывать, Вадим. Либо ты сам все пишешь на листочек и под магнитофон, либо с тобой будем говорить не мы и не в этом кабинете.

– Понимаешь, Вадим, – добавил Денис безжалостно, – мы бы не хотели, чтобы после сегодняшнего разговора ты поехал к господину Серову. И обеспечить это можно двумя способами. Либо у нас есть доказательства, что ты украл двести тысяч долларов, и мы в любой момент можем тебя за это посадить. Либо у нас на тебя правового крючка нет, и тогда нам придется… действовать другим способом.

Скоросько забегал глазами.

– Я хочу говорить со Славкой.

– Для тебя он теперь не Славка, а Вячеслав Извольский. Он не хочет тебя видеть.

Скоросько вскочил со стула:

– Я хочу…

– Сядь!

Железная рука Вовки Калягина посадила его на место.

Вадим растерянно оглядывался.

– Между прочим, на договоре твоя подпись. А если я напишу, что мы поделили деньги с тобой?

– Я тебе советую писать правду, Вадим. К этой истории имеет отношение «Ивеко»?

– Нет.

– Бандиты?

Скоросько молчал.

– Имеют ли к этой истории отношение бандиты?

Главный инженер вздрогнул.

– Сначала… сначала нет…

– А потом?

Скоросько била нервная дрожь.

– Ты ведь меня не выгонишь, Денис? Я… я не могу без завода…

– Как начиналась эта история? Глава страховой компании – твой старый приятель, так ведь? Сурченко, да?

– Да… мы просто случайно встретились… месяц назад… в Сунже.

– Дальше.

– Он… он этим профессионально занимается. Страховые схемы под обналичку. Зарплаты, налоги. Под песок НДС людям возвращал. Ну, он и стал хвастаться. Мол, Сунженский трубопрокатный на триста тыщ застраховал на случай ядерной войны. И «Аммофос» тоже.