Охота на изюбря Латынина Юлия

– «Аммофос» же обанкротили. Губернатор.

– Ну да. Вот как пришел временный управляющий, сразу застраховал завод, заплатил двести штук премию, восемьдесят процентов откатилось губернатору, а остальное поделили Сурченко и управляющий… А потом он возьми и скажи, что и нас может застраховать.

– И почему ты согласился?

Скоросько молчал.

– Ты полагал, что банк выиграет суд? И что банку будет до фени, сколько крадут всякие там начальники цехов и инженеры, да? Им лишь бы самим кусок урвать, а остальное из Москвы не разглядишь?

Скоросько молчал.

– Хорошо. Дальше. Ты сказал, что бандитов сначала не было. А потом они появились?

– Да. Я не знал. У Сурченко «крыша».

– Кто?

– Моцарт.

Лицо Калягина, стоявшего за спиной Скоросько, нехорошо напряглось. Но это было на какое-то мгновение, и Денис, пристально глядевший в глаза главного инженера, этого, скорее всего, не заметил.

– И Моцарт пришел к тебе?

– Да. Сказал, что ему все известно. Попросил долю.

– Большую?

– Да. Половину.

– А сколько всего пришлось на твою долю?

– Сто пятьдесят тысяч долларов.

– И семьдесят пять взял Моцарт?

– Да.

– А ты знаешь, что Моцарт заигрывает с долголаптевскими? Известна тебе такая группировочка? Моцарт у нас не самый сильный вор, он с помощью долголаптевских Ирокеза хочет подвинуть… Тебе не пришло в голову, что Моцарт тебя с наценкой продаст долголаптевским, а те, в свою очередь, – с наценкой банку «Ивеко»?

Скоросько молчал.

– Почему ты не пришел ко мне или к Вовке, когда начались бандиты, а? Почему ты не сказал, что по дури упорол косяк, но вот какая случилась история?

– Ты бы меня уволил.

– А сейчас?

Скоросько глядел на Дениса отчаянно, как мышь глядит на кошку.

– Денис, не увольняй меня.

– Извини, Вадим.

– Ну хоть замом инженера оставь!

– Нет.

– Ну хоть в цех сошли!

– Ты уволен, Вадим.

– Денис, но это же копейки! Двести тысяч – что такое для завода двести тысяч! Я все верну, даже то, что Моцарт взял! Я свой дом продам!

– Твой дом тебе не принадлежит, Вадим. Он построен на ссуду, взятую в банке «Металлург». Если я не ошибаюсь, ссуда до конца не выплачена. Из дома тебе придется уехать. В ближайшие три дня.

– Денис! У меня же жена! Дети!

Черяга, не мигая, смотрел на своего бывшего коллегу. Жена Скоросько была симпатичная пятидесятилетняя толстушка, учительница русского языка и литературы, так до сих пор и не бросившая школы. Ахтарск был не таким большим городом, и очень многие учились у Галины Скоросько или отдавали учиться в ее школу своих отпрысков. Что же до детей Скоросько, то их было двое, оба студенты в Оксфорде. Вера училась хорошо и имела какую-то стипендию, а учебу Виталика оплачивал комбинат.

– Денис! Я не верю, чтобы Славка мог…

– Не заставляй меня повторяться. Ты уволен, Вадим.

Скоросько неожиданно вскочил.

– Ах так… Ты… ты… грязная сволочь… Сколько мы должны «Металлургу»? Уже шестьсот лимонов, да? Мне нельзя украсть двести тысяч, ты со Слябом можешь украсть шестьсот миллионов, так? Ты кто такой? Да ты в цех раз в два месяца ходишь, ты бестолочь московская… Да я тебя…

– Только попробуй, Вадим. И сядешь вот за это.

Денис ткнул пальцем в договор.

– Тебе будет очень приятно, когда Галя тебе передачи будет носить?

Скоросько опустился обратно на стул. Потом спрятал лицо в руки и глухо, отчаянно завыл. Вовка Калягин невозмутимо стоял за ним, скрестив руки на груди. Потом Скоросько поднялся, как слепой. Обошел стол, цепляясь неверной рукой за матовую его поверхность, пошатнулся – и бухнулся в ноги Черяге.

– Денис! Не надо! Умоляю: все отбери, дом возьми – на заводе оставь!

Денис отшатнулся. Вовка Калягин схватил главного инженера за плечи:

– Вадим, уймись!

– Дай мне со Слябом поговорить! Он… он этого не сделает!

Скоросько скорчился на полу жалкой кучкой и плакал. Ворот овечьего полушубка топорщился над розовой залысиной, окруженной венчиком немытых волос. Он плакал довольно долго, пока Вовка Калягин не поднял его с пола и не утащил в предбанник. Вернулся Калягин спустя минуту.

Денис нажал на кнопку селектора и сказал секретарше:

– Верочка, я сейчас пойду пообедаю, а к двум часам пусть подходит Сташевич. И еще напечатай два приказа. О снятии с должности Вадима Скоросько и о назначении главным инженером Олега Ларионова. И Ларионов тоже пусть подходит, к половине третьего.

А потом Денис Черяга прошел в комнату отдыха, аккуратно раздернул узел гастука, бросил в кресло пиджак и снял рубашку. На спине и под мышками рубашка была совершенно мокрая. По счастью, у Дениса на работе всегда висела запасная рубашка.

* * *

Денис возвращался с завода уже поздно ночью.

Ворота поселка разъехались перед его джипом, водитель и охранник, бывшие с ним, вышли и пересели в собственные «Жигули», чтобы вернуться в город, и Денис медленно поехал по расчищенной до асфальта дорожке, освещенной мощными круглоглазыми фонарями. Со всех сторон дорожку окружали невысокие, иногда даже не сплошные заборы, и за ними вставали трехэтажные дома белого кирпича с эркерами, балконами и башенками. Снег, счищенный с асфальта, был не просто соскоблен грязной грудой на обочину, а погружен в грузовик и отбуксирован далеко в поле, сугробы по обеим сторонам дороги были невысокие и девственно-чистые. По всей умиротворенности и ухоженности обстановки можно было легко подумать, что мощный джип пробирается где-нибудь по улицам канадского или норвежского поселка, если бы не плотная кирпичная стена с колючкой наверху, проглядывавшая поверх заборов и меж домов. Денис ехал на автопилоте, вглядываясь в черное небо, расстеленное над островерхими крышами, и чувствуя, как за стеной поселка остается вся безумная суета дня и перемененная после беседы со Скоросько рубашка.

За поворотом на дороге показалась изящная женская фигурка, укутанная в длинную и очень дорогую шубку. За женщиной бежала собака: крупная восточноевропейская овчарка с белыми подпалинами на шее. Заслышав шум мотора, женщина обернулась.

Черяга мягко затормозил и вышел из машины.

Ночь была морозная и ясная, столбик термометра явно переполз за минус двадцать пять и собирался ползти ниже, но ветра, на счастье ахтарцев, сегодня не было, и в сухом воздухе холод почти не чувствовался: только резче казались очертания предметов да крупнее набухали звезды.

Овчарка, завидев Черягу, встала на задние лапы и принялась с ним лизаться.

– Фу, Шекель, фу! – сказала Ирина.

Шекель оставил Черягу и запрыгал вокруг нее.

– Как это вы с ним гуляете? – вполне искренне удивился Черяга.

Шекель был любимым псом Вовки Калягина. Ему было уже три года, и завел его Калягин еще в свои вольные времена. О суровом нраве Шекеля в Ахтарске ходили легенды: поговаривали, что во время налета на старый дом Вовки собачка перегрызла горло одному из охальников. Впрочем, за пределами охраняемой территории Шекель вел себя образцово и ни на кого не бросался.

– Да вот, – сказала Ира, – мне всегда хотелось собаку. А Слава собак не любит. И кошек не любит. И вообще никого не любит. Исключение сделано для меня и для домны номер пять.

Шекель сунул лохматую голову под дубленку Черяги и начал с шумом принюхиваться к его ширинке.

– Удивительно, что он с вами подружился, – сказал Черяга, – он у нас крутой, как собака Баскервилей.

– Да уж не круче хозяина, – засмеялась она.

– Уговорите Славку завести собаку, – сказал Денис, – у службы безопасности будет меньше проблем.

Ира слегка вздохнула. Денис понял, что она по этому поводу уже разговаривала со Слябом и получила полный отказ: равнодушная неприязнь Извольского к животным была всем известна. А потом Ирина помолчала и внезапно спросила:

– Это правда, что вы сегодня уволили главного инженера?

– Он что, вам звонил?

– Нет, звонила его жена. Галя. Она… она очень хорошая женщина. Мы с ней подружились.

– Да, я его уволил.

Голос Дениса в морозной ночи звучал слегка глухо.

– Он сейчас дома. У него плохо с сердцем…

– Ира, я не владелец завода. Если вам жалко Скоросько, скажите это Славке.

– Я ему говорила. Он сказал, что исполняющий обязанности – вы и что в ваши решения он вмешиваться не будет.

Денис помолчал.

– Ирина, Скоросько украл у комбината деньги. Мало того – из-за этих денег он сел на крючок бандитам. Местным, но связанным с долголаптевскими. Если бы я его не уволил, то весь завод бы раскрали к весне к чертовой матери. Кстати, я уволил двоих – Скоросько и Сташевича. Это начальник четвертого цеха, если вы не знаете. Горячий прокат.

Со Сташевичем было не так страшно, как со Скоросько. Услышав, что происходит, он сдуру сел в машину и поехал с комбината. На проходной его взяла промполиция, и к вечеру Калягин просто принес Денису исписанный показаниями лист и магнитофонную пленку. Денис подмахнул приказ, даже не видя Сташевича.

– Зачем вы так ведете себя с Володей Калягиным?

Денис некоторое время не отвечал. Потом, чтобы скрыть волнение, он зажег сигарету. Красный огонек тускло засветился в ночи.

– Ира, – сказал Денис, – Володя Калягин – бандит. После того как его вышибли из органов, этот человек занимался тем, что наезжал на ларьки и забивал стрелки. Когда вам говорят, что он навел порядок в городе, – это преувеличение. Он навел его потому, что пристрелил авторитета номер один. А сам он был авторитетом номер два. И когда он стал начальником промышленной полиции, то авторитеты номер три, четыре и так далее получили по чавке и откочевали в другие регионы. Так что, понимаете ли, мы оба бывшие. Только я бывший следователь, а он – бывший бандит. Вот я и не выношу бандита.

– Если вы не выносите бандита, – тихо спросила Ирина, – почему вы сделали володиным заместителем Свенягина?

– Свенягин мне помог. Витька был хороший парень.

Ирина сжала губы. Она очень хорошо помнила свою первую встречу с покойным Витей Свенягиным. Белые фары «девятки», умирающий Извольский близ обочины и безумный вопль обкурившегося дружка Камаза: «Это соска Извольского! Гаси ее и валим отсюда!»

Шекель обежал вокруг тихо урчащего джипа, сунул голову в раскрытую дверь, выбрался наружу и опять стал тыкаться носом в брюки Черяги.

– А когда убили… ну, расстреляли тех мальчишек, которые наехали на компьютерный магазин, это кто стрелял? Бандит Калягин или хороший парень Камаз?

Губы Дениса сжались в одну тонкую полоску.

– А вот это, – сказал он, – совершенно не предмет для обсуждения.

– А этот энергетик? Денис, неужели Слава это одобрил? Неужели он это – приказал? Как это делается, Денис? Вот вы – заместитель директора, и какая-то шпана в подъезде?

– Вам вовсе не надо знать, как это делается, – возразил Денис.

Ирина помолчала.

– Знаете, Денис, – сказала она, – когда мы познакомились, вы… вы казались совсем другим человеком.

– Каким другим?

– Не знаю. Мягче. Спокойнее. Я бы никогда не подумала, что вы из-за неприязни можете мучить людей. Что вы можете уволить человека, который плачет и умоляет оставить его на заводе хоть дворником. Что вы можете приказать расстрелять трех мальчишек. Ведь это вы приказывали, да? Стрелял Свенягин, а приказывали вы?

«Я никогда не делал ничего, что бы мне не приказал Сляб», – захотелось ответить Денису. Но он промолчал. Шекель несильно схватил его за рукав дубленки и потянул куда-то в сторону. Видимо, собаке хотелось, чтобы двое нравившихся ему людей оставили эту большую железную штуку и пошли гулять с ним, далеко-далеко, за замерзшее озеро и лес, в котором иногда подвывали дальние кузены овчарки – крупные сибирские волки.

– Если Володя Калягин умильно на вас глядит, это еще не значит, что он хороший человек, – буркнул Денис.

– Если Володя Калягин сделает какую-нибудь глупость, то это будет потому, что вы его загнали в угол. А вы потом с торжеством… – Голос Ирины внезапно сорвался на жалобный крик: – Господи, Денис, неужели вы не понимаете – я боюсь за Славу! Вы… вы все пользуетесь им, чтобы решать свои проблемы! Вы все клянетесь ему в любви, а потом делаете так, чтобы он кого-нибудь выгнал! Того же Скоросько! Это наверняка… наверняка вы подложили на него компромат!

«Господи, – усмехнулся про себя Денис, – это я-то пользуюсь Славкой… Просто крыша может поехать».

Ира внезапно повернулась и побежала прочь. Снег хрустел под легкими сапожками. Шекель заметался, чувствуя, что между этими двумя происходит что-то неладное, громко и негодующе фыркнул на Дениса, а потом полетел вслед за пушистой женской шубкой. Денису захотелось догнать ее, все объяснить, успокоить. Но что объяснять? И как? Поэтому он молча курил, глядя, как Ирина исчезает за поворотом.

Докурив, Денис пожал плечами, щелчком отправил бычок на обочину и сел обратно в машину.

На следующий день областной арбитражный суд в очередной раз отложил апелляционный иск оффшорок к «Ахтарскому регистратору», – на этот раз оказалось, что судья Баланова изволила заболеть. Может, она и вправду заболела, – вот только московские юристы на слушание вовсе не явились, видимо, будучи осведомлены о состоянии здоровья судьи, а ахтарские, наоборот, пришли и сидели с мытой шеей. Это было неприятно, так как показывало заинтересованным сторонам, что в Ахтарске не знают, что у них делается под боком, а в Москве, до которой четыре тыщи километров, наоборот, осведомлены куда лучше.

Вслед за сим к Слябу на дачу приехал, особо не шифруясь, один из замов Дубнова, некто Трепко. В принципе Трепко был благожелательный визитер и в отличие от своего непосредственного шефа продолжал тянуть сторону комбината.

Трепко был низенький мужичок с растрепанными волосами и красным носом. Дешевый его костюм был обыкновенно помят, а выглядел он всегда так, будто всю прошлую неделю беспрестанно пил. Как он ухитрялся достигать этого эффекта, было непонятно, поскольку, единственный из сунженского руководства, Трепко был абсолютным трезвенником.

Словом, Трепко горел доброжелательством и стремлением услужить. Проблема была в том, что он Извольскому категорически не нравился: он был маленький, жадный, весь какой-то припорошенный перхотью, и главное, было совершенно очевидно, что Трепко является его союзником не по велению сердца, а оттого, что решил поставить на эту карту, и еще оттого, что очень много и красиво пилил заводских денег. Именно через Трепко шла основная обналичка налогов в губернаторский карман, и стань Трепко против комбината – завод бы сломал его через колено.

За время болезни Сляб разнежился и привык к непозволительной для его ранга роскоши: роскоши общения только с теми, с кем хотелось общаться: с Ирой, Денисом, Федякиным, еще двумя-тремя преданными ему людьми. Сейчас, разговаривая с Трепко, Извольский от долгой непривычки чувствовал почти физическое отвращение и несколько раз ловил себя на безумной мысли: а вот не обхамить ли его в лицо и не велеть ли уйти?

То ли назойливый ли, как муха, Трепко, то ли просто резко изменившаяся погода настигли Извольского, – а только через час разговора директор почувствовал себя ужасно. Внезапно заныла залеченная рана, так, словно в нее вставили трубочку и в трубочку запустили таракана, в висок вонзилась тяжелая, тупая игла, по кончикам пальцев вдруг поползло странное онемение.

Из кабинета его отнесли в спальню, возле постели забегал спешно доставленный из больницы красный и ничего не понимающий врач, и тут вдобавок выяснилось, что куда-то пропала Ирина. В последний раз ее видели утром, она вроде бы села в машину с охранником и уехала, а спрашивается, куда она могла уехать?

Задыхающийся, полуживой от боли Извольский срочно потребовал ее найти. Ему казалось, что ему и плохо-то только оттого, что Ирины нет в доме, и что вот сейчас она покажется, и боль растворится, как растворяется сахар, брошенный в стакан горячего чая.

Тем временем никто ничего не понимал, сотовый Ирина забыла дома. Телефон охранника, поехавшего с ней, отвечал, что абонент находится за пределами зоны досягаемости, и Извольский начал волноваться всерьез.

Слишком легко было представить себе все, что угодно, – от случайной аварии до дикой выходки того же Моцарта, даже до пули, оплаченной Лучковым. С легкостью банк мог на такое пойти, разумеется, не из чистой досады, а из надежды на то, что потерявший Ирину Извольский потеряет и охоту к борьбе, смирится или, наоборот, озвереет и будет совершать одну ошибку за другой.

Извольский от бессилия заплакал, потом принялся отчаянно ругаться, выбранил охранников на КПП, выпустивших Ирину за ворота, как будто они в чем-то были виноваты, и в конце концов добился только того, что приехавший Вовка Калягин схватил больного за руку и велел врачу колоть снотворное.

– Не надо! – закричал Извольский, но снотворное вкололи, Извольский невнятно пообещал врача уволить, закрыл глаза и ровно, с присвистом задышал.

Когда он проснулся, за окном уже горели яркие галогенные фонари, а рядом с ним сидела Ира и читала какую-то книжку. Она сидела на ковре, поджав ножки, и Извольский ясно видел золотистые длинные волосы, превращенные в нимб светом настольной лампы, и поджатые пальчики, проглядывающие сквозь нейлоновые носочки. Извольский чувствовал себя как капустный лист, который хорошенько проварили в кипятке. Он некоторое время смотрел на Ирину, не зная, то ли ему смеяться, то ли ругаться, потом тихо сказал:

– Я чуть с ума не сошел. Где ты была?

Ира отложила книжку и повернулась к нему. Красивые, чуть потрескавшиеся на морозе губы виновато шевельнулись.

– Слава, извини. Я… ты теперь так много работаешь…

– Где ты была?

– В Белом Поле.

Извольский чуть дернул ртом.

– И зачем тебя туда понесло? – спросил директор.

Ира помолчала.

– Я приехала туда на «Рейнджровере», – знаешь, том, синем, на котором Мишка ездит. Там иначе не проедешь. Там улицы почти не чистят, только утаптывают. Там центральная улица – она такая большая, с доской почета в сквере, и посередине – две ледяные колеи. Мы ехали по этой улице, а через улицу шла женщина, еще не совсем старуха. Лет пятьдесят. Она поскользнулась и упала. Она была не в сапогах, а в носках. Знаешь, несколько носков, надетых друг на друга, а поверх она натянула тапочки. Разного цвета. И подвязала все это полиэтиленовым пакетом. Она не вставала, и я испугалась, не сломала ли она чего-нибудь. Мы вышли из машины, и оказалось, что она ничего не сломала, а упала она от голода.

Ирина опустила глаза. У нее были очень красивые ресницы, темно-коричневые, почти черные и загнутые вверх, и у Извольского каждый раз на душе при виде этих ресниц и этих глаз что-то переворачивалось и сладко теплело.

– Мы ее привезли домой. Там была такая комната в пятиэтажке, комната была мокрая, а по углам был лед. В холодильнике ничего не было. Мишка сбегал в магазин, и мы сварили ей кашу. Она плакала от счастья и целовала мне руки. А она, между прочим, инженер, даже какой-то начальник была. На кашу пришли соседи, почти весь подъезд. Там была еще одна женщина, из соседнего дома. У нее взорвалась квартира, потому что у соседа в квартире за неуплату отключили газ, а он снял заглушку и сделал это неправильно.

– Я знаю, – коротко сказал Извольский, – я вырос в похожих условиях. Только не в пятиэтажке, а в бараке.

Ира помолчала.

– У меня с собой были деньги, – тихо проговорила она, – я раньше думала, что тысяча долларов – это огромные деньги. А если их раздать только на каши и лекарства, это очень маленькие деньги… Они узнали, что я… ну, в общем, что мы от Извольского, и они много говорили о тебе.

– Ругали?

– Нет. Они все очень стратегически говорили. Говорили, что вот-де уже совсем собрались помирать, но тут пришел Вячеслав Аркадьич и спас бы их, кабы не жидомасоны, которые Вячеслава Аркадьевича чуть не извели. Спрашивали, хватает ли тебе лекарств да тепло ли у тебя дома…

Извольский чуть заметно усмехнулся.

– Поздравляю тебя, солнышко, – сказал он, – ты наконец посмотрела на русский город времен поминок по социализму. Таких городов очень много. Так живут в Северодвинске. Или в Черных Камнях. В Арсеньевске живут так же…

– Но ты живешь по-другому. Почему ты не даешь им денег, Слава?

– Ты помнишь историю о пароходе и плоте?

– Но ты взял их на свой плот, Слава. Им не дают денег потому, что ты поссорился с губернатором!

– Им не просто не дают денег, – сказал Извольский, – у них воруют деньги. Если губернатор не дал денег городу, в котором не топят больницу, но профинансировал при этом, к примеру, строительство аэропорта, которым занимается его племянник, – он украл эти деньги. Но я не понимаю, почему Ахтарский металлургический комбинат должен возмещать деньги, украденные третьим лицом. Я не понимаю, почему ты ездишь по Ахтарску и видишь освещенные магазины и кучу машин на расчищенных улицах. И ты ни разу не пришла ко мне и не сказала: «Слава, это же чудо! Вся Россия умирает, а у тебя живут как в Швейцарии!» Но ты вместо этого поехала в какое-то Белое Поле, вернулась и сказала: «Слава, губернатор украл у Белого Поля деньги, как тебе не совестно не возместить Белому Полю ущерб!»

Извольский говорил довольно тихо и отчетливо. Любой из его подчиненных догадался бы, что Сляб очень сильно рассержен, но Ира этого не поняла: Извольский еще ни разу не швырялся в нее телефоном, не угрожал увольнением – словом, не устраивал тех представлений, участниками коих перебывал любой из его подданных, включая, разумеется, Черягу, мэра Ахтарска или Калягина.

– Слава…. Твой плот не превратился в лодку для одного?

– Что ты имеешь в виду? – голос Извольского был по-прежнему тих.

– Я… я не знаю… Что эта «Стилвейл» не платит заводу денег… Это все говорят…

– Все – это кто? Рабочие?

– Рабочие носят твои портреты! Они получают зарплату, и им плевать, откуда она берется! Они не знают, как устроены финансы завода!

– А ты знаешь? – насмешливо спросил Извольский.

– Ты мне сам говорил, помнишь? Ты мне говорил, что у тебя есть фирма Х и есть банк У. Что фирма Х платит за металл через сто восемьдесят дней после поставки, а банк У кредитует завод в это время. А теперь фирма Х не платит вообще! И это значит, что все деньги за металл принадлежат ей! Шестьсот миллионов долларов…

– Ты хочешь сказать, что я украл эти деньги?

– Но ведь фирма, которая их не платит, принадлежит тебе и только тебе? Помнишь, я спросила тебя, чем плох банк «Ивеко»? И ты сказал, что банк плох тем, что он перестанет платить предприятию деньги, а заберет их себе.

– И ты думаешь, что я ничем не отличаюсь от банка? Что я тоже украл эти деньги?

Ирина опустила голову.

– Я… я не знаю… – сказала она, – я чувствую, что это не так. Если бы это было так, ты бы не вернулся в Сибирь. Ты бы поехал в Швейцарию. Я… ты просто ожил, когда приехал сюда…

Лицо Извольского, окаменевшее в продолжение последних нескольких минут разговора, неожиданно смягчилось.

– Но… – Ирина запнулась. – Есть эти шестьсот миллионов… то есть в том-то и дело, что их нет… ты мне можешь объяснить, что происходит?

– Нет, солнышко, – усмехнувшись, сказал Извольский, – я не могу тебе объяснить, что происходит. И я прошу тебя не делать никогда одной вещи. Не давать мне советов относительно финансовых потоков завода.

– Я не даю советов, – быстро сказал Ира. – Я хочу понять, что происходит. Это как если бы в трамвае у тебя пропал кошелек и ты застукал бы мальчишку с кошельком в руке. Просто… я спрашиваю у него, он взял кошелек или нет.

– А спрашивать не надо, – усмехнулся Извольский. – Надо верить. Ты мне веришь?

Ирина посмотрела на лежащего перед ней человека. Что она, в конце концов, знала о нем? Что он стал владельцем семидесяти пяти процентного пакета акций завода, и вряд ли способ, к которому он прибег, сильно отличался от того, к которому прибег «Ивеко»? Что он знал, сколько стоит в России все – уголь, стальной прокат, зам губернатора, федеральный депутат и вице-премьер? Что он даже на больничной койке не перестал единолично командовать предприятием и городом с населением в двести тысяч человек? Что две недели назад в подъезде собственного дома неизвестные хулиганы сломали в двух местах челюсть заместителю генерального директора «Сунжэнерго», и что это не могло бы произойти не то что без разрешения – без первоначального приказа Сляба?

– Я тебе верю, – тихо сказала Ирина.

Извольский прикрыл глаза.

– Ну вот и ладушки. Поцелуй меня. Я без тебя соскучился.

Вот уже два месяца, как Дима Неклясов жил в постоянном животном страхе. Внезапная карьера молодого бизнесмена, к двадцати семи годам ставшего одним из главных министров огромной промышленной империи, вскружила ему голову. Очень быстро чувство благодарности к Извольскому сменилось чувством восхищения собственным умом и ловкостью. Радость от руководства финансовыми потоками – обидой на совершенно подчиненное положение человека, служащего сумасбродному и своенравному хану.

Ласковые предложения «Ивеко», выстроенные на прочном фундаменте угроз, кружили голову: ему предлагали стать вице-президентом столичного банка! Ну, не совсем вице-президентом, но в перспективе… Ему предлагали отдать тот самый завод, крошки со стола которого падали в «АМК-инвест»! Дима как-то не думал – запрещал себе думать – и о том, что живой Извольский никогда не откажется от завода, и о том, что во всей этой истории густо замешаны бандиты, и о том, что что-то может пойти наперекосяк.

Он испугался – по-настоящему испугался – только тогда, когда в перелеске нашли труп Заславского. Коля был его другом. Они вместе пилили кредит: четыре миллиона Димке, четыре Коле, остальные забирал лично Лучков и, как полагал Дима, платил из них долголаптевским и всем, кому нужно. Дима Неклясов вполне оценил изящество операции, благодаря которой измену его фактически оплачивал не сам «Ивеко», а красиво кинутый «Росторгбанк». Дима был уверен, что во вторник Заславский, как было договорено с долголаптевскими, уехал в Швейцарию, на родину папских гвардейцев и осмотрительных банков. Он даже не испугался, когда ему позвонили с требованием выкупа. Он был уверен, что это какая-то хитрая задумка Лучкова, имеющая целью сбить со следа Черягу.

Штурм дачи Лося, труп Заславского и покушение на Извольского повергли молодого финансиста в тихий шок. Он чудом избежал ареста, пропутешествовав в багажнике служебного «мерса» Черяги – но иногда ему казалось, что арест был бы не самым страшным вариантом. Чем он лучше Заславского? Заславского убили бандиты, и Неклясов мгновенно понял почему: из денег, причитающихся Лучкову с кредита, тот не счел нужным выделить долю долголаптевским. И долголаптевские решили вытрясти эти бабки сами, с лоха Заславского. А банк не смог или не захотел его защитить.

Сразу после освобождения из больницы Диму Неклясова посадили в машину и привезли в загородный, хорошо охраняемый пансионат. Видимо, это была база отдыха банка «Ивеко» или что-то в этом роде. Худшие опасения Димы почти немедленно стали сбываться. Через час в пансионат приехал Лучков, какой-то нотариус, еще два улыбчивых молодых человека адвокатского облика, и Диму попросили подписать бумаги о продаже «Имперы», «Кроники» и «Лагуны» двум зарегистрированным на Кипре оффшоркам.

Дима заикнулся было об оплате сделки. Лучков заверил, что ему заплатят, – но не раньше, чем суд признает сделку законной.

– Дима, – сказал Иннокентий Михайлович, ласково улыбаясь, – ты виноват в наших проблемах. Ты не смог сделать все достаточно чисто. Теперь у нас на руках куча судебных процессов, и как только мы их выиграем, мы тебе заплатим.

Дима хотел сказать, что он все сделал чисто, а опозорился как раз Лучков, который и Извольского не смог дострелить, и с Заславским поступил как не договаривались. Но слова почему-то застряли у молодого финансиста в глотке. Он с тоской подумал о том, что после того, как сделку признают действительной, он никому не будет нужен и, наоборот, всем будет мешать. Его просто тихо удавят и труп зароют где-нибудь в лесочке.

Около недели Дима Неклясов жил в загородном доме отдыха. Присмотру за ним почти не было, как ему казалось (потайную камеру в углу комнаты Дима, разумеется, не обнаружил), кормили его вкусно, а заключение на обширной территории дома отдыха имело своим естественным объяснением ордер на арест, выданный Сунженской областной прокуратурой. Спустя неделю Дима Неклясов набрался храбрости и, позвонив Лучкову, спросил относительно обещанной должности вице-президента. Лучков очень сухо ответил, что банк пока никак не может это сделать, потому что имя Неклясова сейчас у всех на слуху.

– Не беспокойся, мы держим свое слово. Но пусть все сначала уляжется, – сказал Лучков.

Дима хотел спросить еще что-то, но Лучков сказал, что не может разговаривать, и бросил трубку. На следующий день Дима увидел газету, где рассказывалось об истории с акциями АМК и где главными виновниками происшествия именовались долголаптевские бандиты и купленный ими Дмитрий Неклясов. Дима понял, что публикация санкционирована самим банком, который заметает следы, и что таких публикаций о будущем вице-президенте не делают.

А еще спустя неделю в особняк явился Иннокентий Михайлович Лучков.

– Тут вот какое дело, Димыч, – без обиняков сказал он, – надо снять бабки с твоего швейцарского счета и перегнать к нам.

– Как – к вам? – захолонулся Неклясов.

– Очень обыкновенно, – объяснил Лучков, – это у нас такие объявились перестраховщики. Мол, если бабки у него на счету, он всегда может нас кинуть, а если бабки у нас на счету, он нас не кинет. Так что вот: либо к нам в банк переводи, либо переводи в Швейцарию, но так, чтобы у нас тоже был доступ к этому счету.

Спустя несколько часов четыре миллиона долларов были переведены в латвийское отделение банка «Ивеко», и Дима Неклясов понял, что он обманут бесповоротно и навсегда. Ему не заплатили денег за акции, украденные для банка. Ему не дали поста вице-президента и вообще ни хрена. На него печатно повесили всю ответственность за аферу и назвали сообщиком долголаптевских, и теперь ни один банк и ни одна фирма России не захотят иметь с Димой Неклясовым никакого дела. И, наконец, Лучков внаглую отобрал у него даже деньги, честно заработанные с фальшивого кредита.

Неделю Дима Неклясов, до того в общем-то равнодушный к алкоголю, пил без просыпа. Потом охранник принес ему какие-то таблетки. От таблеток душа улетала ввысь, вкручиваясь штопором в небесную твердь, и Дима сначала глотал таблетки, а потом стал колоть себе «винт».

Спустя месяц дом отдыха навестил Иннокентий Лучков. Он хотел поговорить с Неклясовым, но разговора не вышло: по комнате, сильно напоминающей свинарник, ползало какое-то хрюкающее существо. Лучков с досадой отдал необходимые распоряжения, и Диму вывезли в частную клинику, положили под капельницу и три дня чистили кровь. На четвертый день ослабевшего, просветленного Неклясова обрядили в чистый костюм, причесали и повезли обратно в дом отдыха, где его уже дожидались двое: Иннокентий Лучков и сам глава банка «Ивеко» господин Арбатов.

У господ банкиров к Диме Неклясову был важный вопрос. В Ахтарске происходило что-то странное, и Лучков с Арбатовым хотели знать у Димы, что он думает по поводу происходящего. В конце концов, Дима Неклясов был самым большим специалистом по психологии Вячеслава Извольского среди тех, кто имелся в распоряжении банка. И он был единственным человеком, про которого можно было сказать, что ему удалось кинуть Извольского. Правда, Неклясова в свою очередь кинул банк, но это уже были мелочи жизни.

Арбатов приветливо поздоровался с Димой. Председатель правления банка был вообще очень приятный в обращении человек, как и большинство профессиональных негодяев, и Дима Неклясов, при всей своей опытности, не заметил брезгливого интереса, прятавшегося где-то в глубине никелированных зрачков банкира.

Они сели, и Лучков сжато и ясно начал рассказывать, что творится на комбинате и о долге в пятьсот миллионов долларов.

– Как ты думаешь, что хочет Извольский?

Неклясов пожал плечами.

– Отравленная пилюля.[11] Он знает, что проиграет иск, и хочет обобрать завод до нитки. Полностью лишить его какой-либо привлекательности.

– Я же говорил, – сказал торжествующе Лучков, – все эти его вопли насчет того, какой он бессеребренник, гроша ломаного не стоят. Нашелся охотник корчить из себя Билла Гейтса и Зюганова в одном лице…

– Однако если бы он хотел просто угробить завод, – резко возразил Арбатов, – он бы просто не платил энергетикам и не платил рабочим. А он расплачивается со всеми. Да что расплачивается – там зама у энергетиков чуть не убили, когда он лишнее с комбината потребовал! На заводе нет долгов, кроме долгов «Металлургу».

И в этот момент Дима Неклясов понял. Черт его знает, что тому способствовало – просветленное ли состояние человека, снятого капельницей с винта, или какие-то старые наметки Извольского, совокупленные с привычкой ловить с полуслова мысли шефа. Но только картина того, что случится с заводом, вдруг стала для Димы необычайно ясна.

Неклясов внезапно вытянул голову. Здание дома отдыха было изогнуто подковой, и из окна, возле которого сидел молодой финансист, был виден широкий, гранитом отделанный вход с пятнистыми охранничками у вращающейся стеклянной двери. Неклясов в течение уже нескольких минут видел, как у входа одна за другой останавливались представительские иномарки, иногда с кремлевскими и думскими пропусками, но сейчас он даже привстал, увидев вальяжного человека с круглой, как сыр, головой, вразвалку вылезшего из черного, как кожа эфиопа, «Мерса».

– Вот здорово, – с детской непосредственностью сказал Дима Неклясов, – это что, сегодня такая крутая тусовка будет?

Лучков и Арбатов переглянулись, и Арбатов нейтральным голосом подтвердил:

– Да, собираются кое-какие люди.

Неклясов и так уже сообразил, что глава «Ивеко» приехал в загородный особнячок не ради него.

– А… вы меня познакомите… ну…с этим, – и Неклясов ткнул пальцем за окно в черный «Мерс».

Лучков промолчал, а Арбатов с отеческой улыбкой произнес:

– Дмитрий Сергеич, вы ведь не в лучшем состоянии. Только что из больницы. Полежите в своей комнате, отдохните.

– Мы помним все свои обещания, – сказал Лучков, – но сейчас, когда скандал вокруг АМК у всех на слуху, ваше присутствие внизу нежелательно. Так все-таки, возвращаясь к АМК – какой вы представляете себе стратегию Извольского?

Неклясов скромно опустил глаза.

– Это очевидно. Он хочет обанкротить завод. А что посторонних долгов нет, это тоже естественно. Он не хочет, чтобы вы оказались в совете кредиторов.

– И все? – усмехнулся Арбатов.

– Чего же больше? – удивился молодой финансист, – если комбинат банкрот, то им управляют не акционеры, а кредиторы. Будь у вас хоть сто процентов акций, вы будете только сидеть рядом и лягзать зубами.

– Банкротство – это очень опасное оружие, Дмитрий Сергеич. Теоретически Вячеслав Извольский может обанкротить свой собственный комбинат хоть завтра. Но ведь беда в том, что ему для этого придется обращаться в арбитражный суд. А в арбитражном суде судья может внезапно взять и назначить не Дениса Черягу, который указан в иске, а какого-нибудь другого. И может статься так, что другой временный управляющий в упор не заметит долга перед банком «Металлург», а заметит, к примеру, какой-нибудь миллион рублей, который заводу насчитает налоговая полиция.

– Такое назначение можно оспорить.

Арбатов расхохотался.