Охота на изюбря Латынина Юлия
Коваль пожал плечами и набрал номер. Сотовую трубку долго не брали, потом раздраженный голос сказал:
– Але!
– Иннокентий Михайлович, – сказал Коваль, – это я. Вот тут у меня сидит человек, о котором мы с вами вчера беседовали. Тот самый, который помог разобраться с грузовиком. Он утверждает, что будет говорить либо с тобой, либо со своим шефом.
В трубке несколько мгновений молчали. Потом Лучков велел:
– Дай мне его.
Коваль протянул трубку.
– Такой крутой, да? – раздраженно поинтересовался Лучков. – Круче тебя только вареные яйца?
– Если я делаю серьезное дело, – ответил Калягин, – я хочу получить за него серьезные деньги.
Лучков некоторое время молчал, потом назвал место и время встречи.
Через час черный гробообразный «Гелендваген» привез Калягина и Коваля в загородный дом отдыха банка «Ивеко», тот самый, в котором вот уже третий месяц проживал Дима Неклясов.
Лучков встретил их на третьем этаже в просторной переговорной комнате с белыми пластиковыми стенами и синими овальными столами. Шеф службы безопасности банка был явно нездоров: он кашлял, глаза у него были красные, и куча использованных бумажных салфеток на столе рядом с ним все росла и росла.
Калягин, сопровождаемый двумя качками из охраны, молча прошел в комнату и сел напротив Лучкова. Качки сгинули. Калягин смотрел перед собой куда-то в морозные узоры, нарисованные на стекле. Он прекрасно понимал, что у него есть все шансы не уйти из этого места живым.
Некоторое время никто не говорил ни слова. Потом Лучков очень тщательно высморкался, скомкал белую бумажную салфетку, бросил ее в горку траченых близняшек, чихнул и сказал:
– И зачем ты хотел меня видеть?
– В этом деле, – объяснил Калягин, – уже было три человека. Заславский, Брелер и Неклясов. Заславский работал с ворами, а Неклясов – с вами. В результате Заславского посадили в подвал и зарыли в землю, а Неклясов жив и здоров. Вот поэтому я хочу работать с вами.
– И какие же твои условия?
– А что вы от меня хотите?
– А ты сам как думаешь?
Калягин сжал губы.
– С этой эмиссией вам хана. Если она будет, вы ничем и никак не удержитесь на заводе. Вам нужно, чтобы эмиссии не было. Для этого нужно убрать двух человек – Извольского и Черягу.
Черяга тоже имеет полное право распоряжаться деньгами «Стилвейл». Если убрать одного Сляба, Черяга все равно разместит эмиссию, причем контрольный пакет купит сам. Так?
– Ты говори, я слушаю…
– Это я слушаю, – возразил Калягин. – Хорошо. Я помог замочить Камаза. Признаюсь. Но я не стрелял в него. И мне даже на суде никто ничего не предъявит, потому что чтобы был суд, надо рассказать следствию, что в Камаза стрелял Лось, а никто из ваших Лося не сдаст. Допустим – только допустим, – что у вас есть изобличающие меня пленки. Максимум, кому вы их сможете предъявить – это Слябу и Черяге. У меня были серьезные причины для недовольства Камазом. Мочить они меня не станут.
– Но оберут до последней нитки и выкинут из города, как Скоросько, – заметил Лучков, – а уж там у вас найдется куча поклонников, которые будут соревноваться за честь пустить пулю в бывшего начальника ахтарской промполиции. Вели вы себя на этом посту куда как нагло…
– Два миллиона, – сказал Калягин.
– Что?!
– Два миллиона долларов на счету в швейцарском банке. На указанное мной имя. Вы отмаксали Димке Неклясову четыре миллиона, а он для вас мокрухой не занимался.
– Да мы киллеру меньше заплатим, – вспылил Лучков.
– Сколько вы киллеру отстегнете, это ваше дело, – возразил начальник промполиции, – этих кадров на рынке по рупь двадцать пучок продают… А кроме меня, вам выбирать не из кого: монопольное положение диктует монопольные цены. Справедливо как относительно «Газпрома», так и относительно моей скромной особы.
– Миллион, и вы берете ликвидацию на себя. Лично.
– Вы с ума сошли? И не подумаю. Что-что, а у меня будет железное алиби.
Лучков засопел. Два миллиона – это вам не чаевые. Калягин был, конечно, прав, Дима Неклясов мог бы получить четыре миллиона за посильную помощь в кидалове. Но, во-первых, эти четыре миллиона принадлежали не «Ивеко», а совсем другому банку, а во-вторых, Дима их пока не получил. Напротив, они крутились пока на счету «Ивеко», и в целом получалось, что если первая стадия кидняка принесла «Ивеко» без малого двенадцать миллионов, из которых он точно мог покрыть расходы на суды, чиновников и журналистов, то во второй стадии кидняка придется платить свои кровные два лимона. И еще – немаленькие деньги киллеру.
Начальник службы безопасности вышел в соседнюю комнату, там быстро извлек из кармашка сотовый телефон. Арбатов откликнулся сразу.
– Есть возможность сделать то, что вы просили, – сказал Лучков, – но это обойдется около трех миллионов долларов.
Арбатов выдержал секундную паузу. Потом:
– Гарантия сто процентов?
– Девяносто девять и девять десятых. Мы…
– Меня не интересуют детали. И сумма тоже.
Иннокентий Михайлович вернулся в кабинет и долго еще с Калягиным торговался. В конце концов они сошлись на миллионе четырехстах долларов. Киллер должен был обойтись еще тысяч в триста: все-таки валили не хозяина коммерческого ларька, а единоличного властелина города Ахтарска плюс его визиря и неизбежного преемника. Таким образом, Иннокентий Михайлович сэкономил для банка как минимум поллимона. Это было немного, но Иннокентий Михайлович, как рачительный эконом, весьма этим гордился.
Пока для банка в Москве происходили все крайне неприятные события с эмиссией, вице-президент «Ивеко» Геннадий Серов продолжал пребывать в городе Сунже. За то время, которое было потрачено на организацию филиала, куча областных предприятий согласились стать будущими клиентами банка, не говоря уже об областной администрации. Губернатор не только пообещал держать там кое-какие счета, но и с треском наехал на председателя Пенсионного Фонда, который до сих пор столовался в собственном банчке «Сунженская гарантия». Результаты столования были поистине прекрасные – банчок навыдавал кучу кредитов фирмам, зарегистрированным на квартире тещи председателя Пенсионного Фонда, а пенсии в области задерживали вот уже третий месяц.
Таким образом, наезжая ради «Ивеко» на Пенсионный Фонд, губернатор занимался любимым делом областных начальников: он отдавал деньги одного вора другому вору. При этом исходные рубли самому губернатору ни с какого бока не принадлежали.
Теперь, после известия об эмиссии и о том, что зубастая пасть «Ивеко», щелкнув, промахнулась мимо хвоста ахтарского изюбря, все перспективные клиенты брызнули наутек. Можно было, конечно, плюнуть на все и вернуться из этого мерзкого климата в Москву или, еще лучше, куда-нибудь в Тайланд, но в Серове неожиданно проснулось волчье упорство. День за днем он объезжал область, делая порой по зимнику по триста-четыреста километров в один конец, навещая соблазненных им директоров и добиваясь от них потверждения прежних намерений. Большая часть этих директоров были простаивающие оборонщики – люди, с которыми Серов был просто запрограммирован находить общий язык, и, кроме того, их было очень легко привлечь на свою сторону. Ведь директорам ВПК банк мог обещать не кредиты из личных средств банка (что было совершенно ненужно, смешно и как-то никем не делалось), а деньги государства и выгодный военный заказ. О связях «Ивеко» в Минобороны и с новым вице-премьером, курирующим промышленность, знали все, и не меньше трети повенчанных уже было клиентов сказали банку окончательное «да». Остальные две трети были уверены, что теперь Извольский оторвет голову сначала губернатору, потом – банку, а потом поставит к финансовой стенке всех, кто на дурную голову вздумал заводить шашни с «Ивеко».
Возможно, Геннадий Серов и не занялся бы этим муторным и, в общем-то, не совсем приличествующим его рангу делом (хотя, с другой стороны, мелкий работник «Ивеко», прибывающий, для галочки, на занесенный снегом химзавод, вызвал бы у тамошнего директора только привычный приступ москвофобии: вот, мол, к директору посылают замначальника отдела, а высшее руководство из Москвы носу не кажет), если бы не одно тонкое обстоятельство: вот уже вторую неделю Геннадий Серов проживал не в гостинице, а в трехкомнатной уютной квартире племянницы Федякина Клавы.
Клава готовила ему потрясающие щи и домашние сибирские пельмени, и когда Серов не ездил к своим директорам, он часами валялся на диване, кушал пельмени и любил Клаву. Собственное состояние просто-таки изумляло Серова, поскольку если это была не любовь, то что-то настолько близкое к ней, насколько было для Серова возможно. С чего бы? Черт его знает. Конечно, Клава была довольно хорошенькая. Но в жизни Серова была целая куча женщин, которые были еще более хорошенькими, чем Клава, и уж точно были моложе ее и не имели детей. Геннадий Серов совершенно серьезно раздумывал, не предложить ли ей руку и сердце, и немного досадовал, что не может выезжать с ней в свет: во-первых, развлечений в этой долбаной Сунже было раз-два и обчелся, а во-вторых, мало ли кто признает в спутнице Серова племянницу Федякина и задастся вопросом о обстоятельствах знакомства представителя банковских Монтекки с отпрыском промышленных Капулетти.
Сама Клава, если бы ей кто-нибудь сказал, что Серов готов на ней жениться, просто засмеялась бы. Она принадлежала к тому типу женщин, которые, ничего не понимая в бизнесе мужчин, мгновенно и верно определяют их внутренний склад. Она видела, что Генка Серов – неисправимый бабник и ловелас, а если он вместо столичных креветок кушает сибирские пельмени, – так черт его знает, потянуло москвича на экзотику.
Наверное, это и привлекало в ней Серова. Почти все женщины, с которыми он водился, смотрели на вице-президента «Ивеко» как на завидную добычу, которую можно урвать и затащить себе в нору, а Серову, хищнику по природе, было очень неприятно быть добычей. В Клаве же начисто отсутствовал даже естественный в тридцатилетней разведенке режим поиска женихов. Ей, казалось, было все равно: есть мужик рядом – хорошо, нет – тоже хорошо. Главное, ребенок бы был. К тому же, хотя денег у нее было несравненно меньше, чем у Серова, бедной племянницу ахтарского замдиректора было назвать никак нельзя: квартиру ей Федякин сделал, машину подарил, а большего ей для себя искренне было не нужно.
Эта сибирская идиллия, последовавшая за заседанием совета директоров, принявшим решение о дополнительной эмиссии, продолжалась дней шесть, после чего Серова вызвали-таки в Москву. Вернулся он на следующий же день, сильно растерянный и злой как собака, и даже полтора часа, проведенные в постели с Клавой, не смогли его утешить.
В пять вечера вице-президент «Ивеко» сидел на кровати, нашаривая голыми ногами пушистые шлепанцы, а из кухни полз упоительный запах рыбной окрошки и еще чего-то такого, свиного и скворчащего.
– Совсем оборзели. Не, ну блин, совсем оборзели, – неожиданно громко сказал Серов, ни к кому особенно не обращаясь, разве что к самозабвенно бубнящему телевизору.
Из кухни появилась Клава, в синем платьице, перетянутом передником, с кое-как заколотыми белокурыми волосами. В руке она держала небольшой вышитый рушник, которым берут за ручку раскаленную сковородку.
– Сейчас обед будет, – сказала она, – нет, ну как это можно – обед в пять часов вечера! Взял с дороги и утащил в постель. Что о нас Кирюша подумает?
Серов откинулся обратно на подушки.
– Клава, – сказал он, – выходи-ка за меня замуж.
У Клавы округлились глаза.
– Гена, ты чего? – спросила она, – ты, наверное, летел слишком долго. Тебя там, в дороге, ничем не отравили? А то знаю я наши местные линии, курицу доисторическую положат и еще деньги за это берут…
– Меня ничем не отравили, – сказал Серов, – ты за меня замуж пойдешь?
Клава некоторое время раздумывала над этим предложением.
– Я, наверное, не могу, – сказала она нерешительно. Она очень не любила перечить мужчинам, которые к ней хорошо относились.
– Почему?!
Клава присела на краешек кровати.
– Гена, – сказала она. – Я же тебе в Москве не нужна, это ты так, от скуки, а в Москве такие интересные женщины… И что я там буду делать?
– Пельмени варить, – серьезно сказал Серов, – у меня после Афгана язва желудка, мне полезна домашняя пища.
Клава тихо покачала головой.
Серов вскочил с постели и запрыгал, голый, по комнате.
– Нет, это просто потрясающе! – заорал он, – ты представляешь, что такое «Ивеко»? Ты представляешь, сколько у меня денег? Да ваш сраный комбинат банку на один зуб, хотя мы и промахнулись! Да ко мне бабы пачками липнут…
– Гена, ты не сердись, но я думаю, что если мы поженимся, то Извольский дядю Мишу с комбината выгонит.
Серов осекся. Клава тихо поднялась и исчезла за дверью. Через мгновенье из кухни донеслось скворчание переворачиваемого с боку на бок цыпленка.
Минут через десять одетый и причесанный Серов явился в кухню. На обеденном столе уже благоухал залитый майонезом салат, краснела селедочка под шубой, и на фафоровых кружевных блюдечках при пустых еще глубоких тарелках лежали два румяных, только что из духовки, пирожка с вязигой.
– Ты это серьезно? – спросил проголодавшийся Серов, щедро зачерпывая осетровую уху из глубокой фарфоровой миски.
– Гена, ты не сердись. Ты на мне поженишься, может, на месяц, а дядю Мишу выставят навсегда.
– Черт знает что такое! – сказал вице-президент «Ивеко», заглатывая суп, – дожили, блин! Ну прям католики и гугеноты после Варфоломеевской ночи! Он был банкир, она была с завода! Слушай, позвони Федякину.
– Зачем? Чтоб сказать, что мы не поженимся?
– Мне все равно надо с ним поговорить.
Миша Федякин, первый зам Извольского, заехал в квартиру племянницы на следующий вечер. Днем у него были какие-то дела в обладминистрации. Если он и удивился, застав вице-президента «Ивеко» в джинсах и тапочках, играющим на полу с шестилетним Кирюшей, то у него хватило такта промолчать. Зато такт начисто отсутствовал у самого Кирюши: прелестное дитя подлетело к раскрасневшемуся с мороза Федякину, уцепилось за рукав и объявило:
– А дядя Гена теперь будет мой папа. Он хочет, чтобы мы жили в Москве, а мама не хочет. Мама говорит, что если мы уедем в Москву, то тебя выгонят с работы.
Надобно сказать, что для шестилетнего ребенка Кирилл просто удивительно емко обрисовал ситуацию. У Федякина отвисла челюсть, но раньше, чем он успел ее подобрать, в гостиную впорхнула Клава, сгребла Кирилла и повела его прочь из комнаты, объясняя, что дяде Гене и дяде Мише надо поговорить.
Федякин и Серов остались одни. Они некоторое время смотрели друг на друга, а потом Серов достал откуда-то из-за дивана бутылку с коньяком, налил себе рюмочку, выпил и пожаловался.
– Не, ну обалдеть. Ты вот скажи, может, во мне чего-то не хватает? Может, я урод? Или нищий? Может, я в постели плохой? Почему я хочу, а она не хочет?
И Серов обиженно засопел, не в силах уразуметь столь противоречащий узаконенной природе вещей факт. Федякин смотрел на него настороженно. Судя по его кислому лицу, известие о сватовстве москвича ничуть его не обрадовало, – ровно по тем же причинам, что и племянницу. Вот если бы «Ивеко» сейчас банковал на комбинате, тогда да – это была бы потрясающая партия. А теперь – извините.
– Ты меня за этим позвал? – поинтересовался Федякин.
– Нет. Поговорить хотел. Об этой вашей… эмиссии. Ты о ней знал?
Слово «эмиссия» Серов произнес крайне ругательным тоном, таким, каким менее образованные его соотечественники произносили слово «блин».
– Нет, – сказал Федякин, – никто не знал. Говорят, там даже Черяга не все знал, а кусками. Хотя, конечно, деньги за бугром варил он.
– А голосовать ты за нее голосовал?
– Разумеется.
Дверь в гостиную приотворилась, просунулась голова Кирюши и с ходу заявил:
– Дядя Гена! Давай играть в бибики!
Губы Серова сложились в досадливую складку, он подхватил с ковра красивый грузовичок с пультом управления (кстати, свой же собственный подарок), вручил его Кириллу и вытолкал ребенка за дверь.
– После поиграем, – сказал Серов, – ладно? У нас с дядей Мишей серьезный разговор.
Вернулся к дивану, откинулся на подушки и спросил:
– А если бы ты был на заводе главным? Ты бы утвердил эмиссию?
– Разумеется, я бы голосовал «за».
– Довольно забавно, – сказал Серов, высоко подняв брови. – Я думал, мы друзья.
– И можно узнать, что тебя навело на эту мысль?
– Откровенность, с которой ты сливал информацию о заводе.
– Ничего я не сливал!
– Вячеслав Извольский будет другого мнения. А Денис Черяга постарается доказать ему, что он прав.
Федякин встал.
– А ты дрянь! Я с тобой, как с человеком… а ты…
– А я – что? Тебе пять лет, Михаил Денисович? Ты не знал, что если ты рассказываешь противнику завода о финансах завода, это называется – шпионаж?
– Шпионаж – это то, за что получают деньги.
– А ты уверен, что не получал денег?
– Да как ты смеешь!
– ТОО. «Белое поле».
– Что?!
– ТОО «Белое поле» получило от банка полтора миллиона долларов под гарантии областной администрации. У ТОО два владельца – ты и атомщик Валя.
– Но Валя на эти деньги закупил…
Серов перегнулся через стол.
– Ни черта он не закупил, ясно? Он перевел эти деньги на свою контору, обналичил их и положил в карман. Радетель, понимаешь, за бедных атомщиков… Ты думаешь, Извольский поверит, что вы не распилили эти деньги? Есть записи наших с тобой разговоров и есть платежки. Ты думаешь, что Извольский решит, что платежки не связаны с записями?
Федякин побледнел так, что Серов испугался, что он перегнул палку и его собеседника сейчас хватит инфаркт.
– Я… О господи! Какая же ты сволочь…
Серов глядел заму по финансам зрачок в зрачок.
– Ты влип, Михаил Иваныч, ясно? По самую свою шейку. Ты и твой Валя украли у области полтора миллиона. Только рыпнись – и губернатор тебя посадит. А Черяга тебя в домну вместо шихты засыпет…
Федякин сидел молча, глядя на своего моложавого собеседника остановившимися глазами. Серов чуть усмехнулся. Он прекрасно понимал, что именно сейчас чувствует Федякин. Как бы ни старался зам по финансам корчить честную мину при шпионской игре – а он прекрасно знал, что делает, сливая банку информацию о комбинате. Да, он не просил денег, чтобы была возможность отыграть потом ситуацию, – но в его возрасте все понимают, что дети рождаются не из капусты. Зам по финансам обустраивал свое гнездышко на случай почти неизбежной, как ему казалось, победы банка. Извольский поломал ему кайф.
– Ты помнишь, что сделали со Скоросько и Сташевичем? – безжалостно продолжал Серов. – А? Тридцать три года мужик на комбинате, – с завода вышвырнули, из Сосновки выгнали, ребенок в Англии стипендию потерял, а ведь он завода не предавал. Он просто две копейки поднял, которые плохо лежали. Представляешь, что с тобой сделают?
Губы Федякина шевельнулись.
– Что… что вы от меня хотите?
– На эмиссию наложен арест, – сказал Серов, – мы подали жалобу в ФКЦБ, что она ущемляет наши права как акционера. Пятипроцентного акционера, у нас, если помнишь, пять процентов всяко есть…
– Это полная чушь, – сказал Федякин, – ничего она не ущемляет. ФКЦБ вашу жалобу в мусорную корзину кинет. Рано или поздно.
– Совершенно согласен. Но, что характерно, это может произойти достаточно поздно. ФКЦБ у нас большая, что ей мешает сидеть и размышлять, правду мы написали или херню собачью…
Серов помолчал.
– Вот… а за это время могут произойти разные разности. Например, Извольский в Швейцарию лечиться поедет. И, скажем, Черяга вместе с ним. И остаешься ты на комбинате вроде как главный, так?
– Так.
– У тебя право распоряжения деньгами «Стилвейл» есть?
– Ими три месяца как Черяга распоряжается.
– Но раньше это делал ты? И права этого тебя никто не лишал?
– Формально – да.
– Ну и проголосуй за отмену эмиссии, пока их не будет…
Федякин глядел перед собой остановившимися глазами.
– Значит, в Швейцарию уедут? – тихо спросил он.
– Ага, – беззаботно улыбнулся Серов, – в Швейцарию. Ты, главное, помни, что по документам ты полтора миллиона баксов у области свистнул… Так что если ты с нами дружишь, ты получаешься главный на комбинате, а если не дружишь, тогда извините…
– В Швейцарию, – повторил Федякин и залпом выхлестнул полстакана водки.
Федякин распрощался и ушел через четверть часа. Когда Клава заглянула в гостиную, Гена Серов сидел уже в полном одиночестве, а бутылка коньяка опустела на треть. Себя Серов чувствовал полной скотиной. Хотя, с другой стороны, если Извольский с Черягой кончатся, то всякие глупые причины, по которым Клавка не хочет принимать его предложения, пропадут сами собой.
Геннадий Серов налил себе еще полстакана, поглядел в зеркало. В зеркале отражался красивый сорокалетний мужик с правильными чертами лица и глазами цвета шкурки хамелеона. Гена поднял стакан и чокнулся с ровной поверхностью, гладкой, как стекла на небоскребе «Ивеко». «Можешь считать сегодняший вечер маленькой лептой, внесенной в копилку будущего семейного счастья», – сказал Генка своему отражению и выхлестал коньяк.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Противники открывают карты
Спустя два дня после описываемых событий темно-синий со стальными обводами «Ниссан-патрол», принадлежавший Вовке Калягину, въехал на территорию охраняемого поселка Сосновка. Было уже около десяти вечера, дорогу освещали мощные фонари, и у самого своего дома Калягин увидел женскую фигурку с прыгающей рядом собакой – опять Ира гуляла с Шекелем.
Калягин щелкнул пультом дистанционного управления, ворота дома разъехались, и «Ниссан» вкатился на залитую бетоном стоянку. Вовка вылез из машины. Шекель бросился к нему, крутясь в воздухе, а потом вдруг взвизгнул, подлетел к машине и начал яростно ее облаивать.
– Фу, место! Фу! – заорал Вовка.
– Что это с ним? – удивилась Ира.
– А, на нем сегодня мой зам ездил. Вот он и чует чужой запах… Фу, кому говорят!
Шекель затих и уселся рядом с хозяином, обиженно отвернув морду от «Ниссана».
– Денис-то из области вернулся? – спросил Калягин.
– Звонил, что через час подъедет. Опять со Славой будут ночью сидеть… Ему же вредно работать столько…
Шекель опять зашевелился, уткнул морду куда-то под брызговик «Ниссана» и нехорошо зарычал.
– Фу!
– Ты к нам завтра придешь? – спросила Ира. – А то мы пятого улетаем, Слава хочет всем сказать: «до свидания».
– Только пятого? Там же на послезавтра все намечалось?
Ира махнула ладошкой.
– Там просто дикая неразбериха: Слава должен лететь на собственном самолете, а в Швейцарии «Як» не проходит по уровню шумности, надо или штраф платить, или в другом аэропорту садиться, никто ничего не понимает, он уже третий раз все откладывает, никак здесь дела закончить не может.
– Да, – после непонятной паузы подтвердил Вовка Калягин, – лучше было бы, если б он раньше уехал… Не зайдешь? У меня вон жена гостей назвала…
Из окон калягинского дома долетала музыка, кто-то выскочил на крыльцо, но испугался ночного холода и убежал обратно.
– Нет, – покачала головой Ира, – там Слава один…
– Ничего себе один! С тремя охранниками… Ой, повезло Славке…
Ворота были по-прежнему открыты. Ирина нерешительно переступила за их черту.
– Слушай, Володя, – вдруг обернулась она, – ты не сердись на Дениса, ладно?
Калягин вздрогнул.
– Я? На Черягу?
– Он себя не очень хорошо ведет, – сказала Ира, – но ведь у него такая куча дел. Он, по-моему, все эти месяцы спал по четыре часа…
– Он себя не нехорошо ведет, – с непонятным ожесточением сказал Калягин, – он себя ведет, как последняя… А!
И Вовка в бешенстве ударил о ворота обтянутой перчаткой рукой. Звук удара был похож на выстрел. Шекель встрепенулся, вскочил и бешено залаял.
– Обещай мне одну вещь, – сказала Ирина.
– Какую?
– Ты помиришься с Денисом. То есть я знаю, что это не ты начал, но сейчас вы оба друг на друга дуетесь. Вот завтра будет вечеринка, и вы помиритесь, ладно?
Калягин несколько секунд молчал.
– Хорошо, – сказал ровным голосом, – ради тебя, Ира, все что угодно. Даже помирюсь с Черягой.
Когда Ирина ушла и ворота стали на место, Калягин открыл гараж и загнал туда «Ниссан». Шекель опять заволновался и прыгал вокруг машины, и Вовка достал с переднего сиденья сумку, а из нее – несколько завернутых в бумагу кусочков сахара. Сахар он скормил собаке, и та очень быстро затихла, свернулась в углу калачиком и заснула.
После этого Вовка открыл заднюю дверь «Ниссана», и на бетонный пол гаража из багажника выбрался еще один человек: невысокий и чуть полноватый, в синих джинсах и черной куртке, чей поднятый воротник почти полностью скрывал лицо. Человек покосился на спящего Шекеля и сказал:
– Черт, как он лаял… Не проснется?
– До утра – нет.
Человек повернулся к Вовке спиной, и тот разомкнул наручники, стягивавшие за спиной его запястья. Вовка Калягин был одним из трех-четырех людей, чей джип просто не мог быть обыскан на въезде в поселок, но чем черт не шутит?
Поэтому Калягин настоял, чтобы его пассажир въехал в поселок в наручниках. Если кто-то случайно заглянет в багажник, всегда можно скроить морду ящиком и объяснить, что этого подозрительного человека он лично стволом загнал в багажник и везет разбираться. Благо это был не первый человек, которого Калягин лично привез в этот поселок в этом багажнике.
Но ничего подобного не произошло, джип доехал до гаража без проблем, если не считать разбередившей Калягина встречи с Ирой.
– А ты боялся, – хмуро заметил Калягин, кидая наручники в «бардачок». Пассажир обернулся, и, будь в этот момент в гараже командир СОБРа Алешкин, он бы сильно удивился, признав в угрюмом парне Шурку Лося.
Лось, тихий и сосредоточенный, как это с ним всегда бывало перед акцией, не ответил. Он опять полез в багажник «Ниссана» и вытащил оттуда дипломат. Раскрыл – в дипломате лежали два ствола, тринадцатизарядная «беретта», пристрелянная еще в Москве, и небольшой, про запас, ТТ.
Лось вынул «беретту», проверил обойму и патрон в стволе, несколькими быстрыми движениями затянутых в перчатки рук навинтил на «беретту» глушитель и сунул ее под куртку. ТТ отправился за пояс джинсов. Лось недовольно посмотрел на руки. На улице было минус десять, сравнительно тепло для Ахтарска, но очень холодно, если у тебя на руках тонкие кожаные перчатки. Можно было бы надеть что-нибудь теплое, но тогда пальцы будут плохо чувствовать курок.
Лось очень хорошо помнил, как месяц назад он стрелял по Камазу из подворотни и пальцы у него чуть не замерзли. Слава богу, что тогда он стрелял из АК-74, а там прицельной стрельбы особо не треба: поливаешь, как из лейки. Правда, той ночью в сибирском городке были верные минус тридцать.
– Черяга приедет через час, – сказал Калягин, – дом Сляба – через один участок. Ты видел на карте.
Лось кивнул. Вероятное местонахождение объекта, пути отхода, схема дачных участков, планировка самого дома – все это было наизусть затвержено еще в Москве.
– Выходишь отсюда, просто отжимаешь защелку, – продолжал Калягин, – дверь за собой захлопнешь. Ни на соседнем участке, ни у Сляба собак нет. В дом заходишь с западной стороны, он в этом месте выходит на речку и никаких любопытных глаз там нет. Лезешь в третье окно слева, это что-то вроде кладовки, там, скорее всего, никого в эту пору не будет. Сегодня матч с испанцами, все трое охранников обожают футбол, так удачно сложилось. Да и я постарался. Скорее всего, они будут балдеть у телевизора, он для охраны стоит во второй комнате, если повезет, вообще ничего не услышат.
Подымаешься на третий этаж по лестнице, там широкий холл с цветами, а потом коридор. Первая дверь налево – спальня Сляба, вторая направо – его кабинет. Сляб в это время точно будет в постели. Либо Сляб с Черягой будут в спальне, либо Сляб заснет, а Черяга пойдет в кабинет разбираться с бумагами. Себе домой он их точно не потащит, Сляб захочет утром встать и увидеть на столе разложенные папочки.
Джип Черяги наверняка будет стоять перед воротами, а если он внутрь заедет, ничего страшного, откроешь, они из караульной кнопкой открываются. Уехать у тебя единственный шанс – на этом джипе. Стекла в нем тонированные, а ты с Денисом одного роста. Наденешь на себя его дубленку и шапку, фиг разберешься, кто в джипе сидит. Либо тебя на КПП без вопросов выпустят, либо бдительность потеряют. Тут уж – кто из вас быстрее за ствол схватится. Как ворота на КПП открывать, я тебе объяснил, но это на сто процентов не понадобится. Ворота-то они всяко откроют, если даже потом в салон сунутся… Все-таки им может не понравиться, с чего это босса ночью кататься понесло.
Калягин помолчал.
– Вроде все. Как Черяга подъедет, я приду и скажу. Ты еще полчаса посидишь и иди…
Где-то по лесенке простучали каблуки, кто-то пихнулся в запертую дверь гаража, и женский голос позвал:
– Вовка? Ты там чего застрял? Мы без тебя порося не жарим!
– Иду, детка, – откликнулся Калягин.
Лось бесшумно скользнул в тень между двумя стоявшими в гараже машинами, Калягин отворил дверь и пошел наверх. Спустя мгновение дверь, ведущая из гаража прямо в дом, мягко щелкнула пружинным замком, и Лось остался один.
Спустя полтора часа, когда полная, набухшая, как коровье вымя, луна уже скользнула к самой серединке небосвода, Шура Лось неслышно выскользнул из калягинского гаража и пошел вдоль по улице. Вовка Калягин особо настаивал, чтобы никаких следов на его участке не осталось, поэтому Лось спокойно вышел на асфальт (заметят неторопливую фигуру – примут за охранника), а для надежности спрыснул свои следы антисобакином.
Черяга задержался дольше, чем планировалось, джип его остановился у ворот Извольского около одиннадцати, и сейчас, проходя мимо, Лось с удовлетворением отметил, что джип действительно не заехал внутрь. Можно надеяться, что и футбол еще не успел кончиться, и охраннички приклеились к телевизору. Правда, мочить их придется все равно. На этот счет Калягин выражался крайне неясно, но у Лося не было никаких сомнений. Если охранники услышат шум отъезжающего внедорожника, то ни через какой КПП Лося не пропустят. Куда надежней зачистить трех не очень-то готовых к нападению людей, чем трястись потом, соображая, когда ребятки заинтересуются, почему Черяга так долго не выходит от директора.
Лось с легкостью перемахнул сначала через ограду соседнего с объектом дома (да какая ограда, обычный деревянный двухметровый забор), а потом – через ограду особняка Извольского. Тут было чуть сложнее, стена была кирпичная и с колючей проволокой наверху, но около стены со стороны дачи с деревянным забором рос шикарнейший сибирский кедр, и Лось оказался по ту сторону ограды с необыкновенной легкостью. Вообще охрана внутри Сосновки оставляла желать лучшего. По периметру поселка, это да… Лось еще в прошлый свой приезд обратил внимание, что нежелательный элемент может проникнуть в поселок либо на вертолете, либо на танке. Либо так, как сам Лось – в багажнике начальника промполиции. Что же касается собственно домов, то тут обитатели Сосновки явно решили поиграть в норвежский городишко или иное безопасное от киллеров место. У некоторых дач вместо забора были ажурные метровые решеточки, особняк Извольского с оградой, лишенной телекамер, на фоне этих решеточек смотрелся средневековым замком.
Долголаптевский бригадир, начинавший простым киллером и никогда так от любимой профессии и не отказывавшийся, взялся за это дело по самой банальной причине – деньги. За убийство двоих, из которых один лежал парализованный и вряд ли был в силах сопротивляться, у Лучкова удалось отмаксать четыреста тысяч баксов.
Вопреки импортированным с запада представлениям об анонимных синдикатах киллеров и корпорациях убийств, Лось, как и большинство российских киллеров, прекрасно знал всю цепочку от посредника до заказчика. А гарантией безопасности заказчика в этом – почти как и во всяком другом российском деле – служила не его анонимность, а, наоброт, его влиятельность.
Даже если бы Лось был арестован, он бы наверняка взял всю вину на себя и поклялся бы, что убил Извольского из личной неприязни за разгром, учиненный на даче. Ведь за убийство Извольского ему корячилась десятка, а за сдачу всей цепочки он был получил заточкой в сердце на зоне.
Так что самым опасным звеном в операции был не Александр Лосев, а в Вовка Калягин, который тоже знал всю цепочку, и, в отличие от Лося, был повязан с братвой только страхом и деньгами, безо всяких понятийных обязательств. В этом смысле Лось некоторое время прорабатывал, не зачистить ли заодно и Калягина, но потом ему дали строжайший отбой. Калягин был не дурак: случись что с ним – непременно всплывет какая-нибудь видеокассета, заверенное признание или иная мерзость в том же роде. Словом, было ясно, что если все провалится, то и петь будет не Лось (за ним привычек домашней канарейки не водилось), а Вовка Калягин.
К тому же – опять же вопреки обывательским представлениям о такого рода операциях, срочно найти стороннего киллера для убийства Извольского было крайне трудно. В России в пятидесяти случаях из ста все эти киллеры с панели кончают тем, что сдают заказчика жертве. И половина заказных убийств – это проценты по неполученному жертвой свинцовому кредиту. Понятно, и почему это делается – постороннему человеку плевать на все, кроме бабок и собственной жизни. А, будучи не дураком, киллер легко может сообразить, что после убийства Извольского будут рубить концы.
Нет – Шура Лось не собирался отказываться от четырехсот тысяч баксов, а Коваль и Лучков могли быть уверены в его молчании больше, чем в молчании постороннего придурка.
Со стеклом в кладовке все оказалось просто. Лось обошел дачу с тыла, попутно отметив, что на фасаде на первом этаже светится только одно окно. И, судя по мечущимся на розовой занавеске теням, футбол еще не кончился.
Лось бесшумно обвел стеклорезом окружность, вынул вырезанный кружок с помощью присоски, поднял защелку. Рама была, натурально, двойная, операцию пришлось повторить четыре раза, два раза для нижних защелок и два раза для верхних.
Спустя двадцать минут после того, как за Лосем затворилась дверь гаража, он стоял на полу в подсобке, ведущей в кухню. Лось прислушался: все было тихо, только еле-еле, через соседнюю стенку, орал футбол. В доме была прекрасная звукоизоляция, и Лось порадовался этому факту. Это вам не московская пятиэтажка, где соседи могут переполошиться, даже если стреляешь с глушителем. Да он гранату в спальню Извольского может кинуть, охраннички даже не почешутся, благо стекла в спальне пуленепробиваемые и взрывную волну, скорее всего, выдержат.
Читать бесплатно другие книги:
