Разделенные Шустерман Нил
Сказав это, Хайден изучающе смотрит на Старки. Тот в ответ продолжает невозмутимо улыбаться.
– Что-то не так? – наконец спрашивает он.
– Да нет, – говорит Хайден, – просто подумал, не собираешься ли ты подкопать под меня и занять мое место. Не то чтобы я за него очень держался. Я бы даже с удовольствием порулил какое-то время продуктовыми запасами, если бы это помогло мне понять, что у тебя на уме.
– Да мне просто интересно знать, как здесь все работает.
– А, понятно, – отвечает Хайден, – ты один из этих.
Он не объясняет Старки, кого имеет в виду, но это на данный момент не так уж и важно, раз Хайден готов рассказывать ему то, что он хочет знать.
– Кстати, у меня тут работают ребята всех национальностей, – сообщает Хайден с нескрываемой гордостью. – Тэд – японец, Хэйли – афроамериканка, Дживан – индиец, а Эсми – наполовину испанка. Думаю, что ее вторая половина вообще никакой национальности не имеет, потому что она слишком умна, чтобы быть человеком.
Эсми на мгновение вспыхивает от похвалы, затем, вновь повернувшись к монитору, продолжает работу по взлому закодированных линий связи.
– Еще у нас есть Назим, мусульманин. Он работает с Лисбет, а она – еврейка. И знаешь что? Они влюблены друг в друга.
– Ущипните меня, – говорит Назим, и сидящая рядом Лизбет легонько тычет его кулаком под ребра, чтобы дать понять, что это правда.
Хайден показывает на ряды мониторов.
– Вот программа мониторинга связи. Она находит ключевые слова в любых носителях информации, от электронной почты до телефонных разговоров. Если копы затеют какую-то серьезную операцию, мы будем предупреждены. Эту систему изобрели на заре борьбы с терроризмом, но разве это не здорово, что мы поставили ее себе на службу?
– И что мы будем делать, если система выдаст предупреждение об опасности?
– Черт меня побери, если я знаю, – отвечает Хайден. – Этим занимается Коннор.
На другой консоли Хайден создает плейлисты и записывает интервью для своего радио «Свобода Хайдена».
– Ты ведь, наверно, и сам знаешь, что этот сигнал передается на расстоянии человеческого крика, – с улыбкой замечает Старки.
– Это было бы слишком далеко, – возражает Хайден. – Если бы это было так, копы перехватили бы волну.
– Так если никто не может слушать, зачем оно вообще нужно?
– Прежде всего, твое заключение, что его никто не слушает, ошибочно, – снова возражает Хайден. – Я утверждаю, что в любое время дня радиостанцию слушают пять или шесть человек.
– Да, – подтверждает Тэд, – так и есть.
– Во-вторых, я на нем тренируюсь, – продолжает Хайден. – Хочу сделать карьеру на радио, когда мне, наконец, исполнится семнадцать и я смогу убраться отсюда.
– То есть ты не останешься помогать Коннору, так?
– Моя лояльность имеет срок годности – короткий, как у непастеризованного молока, – поясняет Хайден. – Пока я здесь, я готов пулю за него получить, и он это знает. Но это будет продолжаться ровно до того момента, как мне исполнится семнадцать лет.
Слова Хайдена очень похожи на правду, но тут в разговор вмешивается Эсми.
– Мне казалось, тебе уже исполнилось семнадцать, – замечает она.
Хайден недовольно пожимает плечами:
– Последний год я не считаю.
Рядом с Дживаном лежит распечатанный список с именами, адресами и датами. Старки берет его в руки.
– Что это такое?
– Наш старина Дживс собирает данные о ребятах, которых родители собираются отдать на разборку. Мы можем отслеживать информацию от этого места и до самого Феникса.
– И потом для всех этих ребят вы организуете спасательные операции?
– Не для всех, – говорит Хайден. – Приходится выбирать. Всех не спасти, но мы делаем все, что можем. – Видишь, – добавляет он, указывая рукой на подчеркнутые имена, – вот этих мы хотим спасти.
Читая список, Старки начинает злиться: информация по каждому приведена подробная, включая дату рождения – для тех, у кого она есть. И ни одна фамилия без даты не подчеркнута.
– Значит, вы с Коннором не любите спасать подкидышей? – спрашивает он Хайдена, даже не пытаясь скрыть холод в голосе.
На лице Хайдена появляется выражение неподдельного замешательства. Он берет в руки список и вчитывается в него.
– Гм-м-м, – тянет он, – я этого не замечал. В общем, по этому признаку никого не отсеивают. Мы выбираем ребят, живущих в пригородах, где по ночам темно и безлюдно. Так у нас больше шансов остаться незамеченными. И предпочитаем семьи, в которых других детей нет. Понимаешь, братья и сестры все равно молчать не будут, сколько им ни угрожай. А люди, оставляющие подкидышей, наверное, выбирают тех, у кого уже дети есть. Трудно, наверное, найти семью, в которой подкидыш – единственный ребенок.
– Да уж, – говорит Старки, – но мне все равно кажется, что критерии отбора нужно изменить.
Хайден пожимает плечами, как будто не придает этому вопросу особого значения, и это злит Старки еще больше.
– Ты бы поговорил об этом с Коннором, – предлагает Хайден, прежде чем продолжить экскурсию по коммуникационному центру, но Старки, похоже, эта тема уже не интересна.
* * *
После визита в «Ком-Бом» Мэйсона Старки посещает великолепная идея. Он решает найти всех подкидышей на Кладбище. Это непростая задача: большинство ребят хранят свое сиротство в секрете, как позорную тайну. Зато Старки из того, что его нашли на ступеньке крыльца, секрета не делает, и вскоре такие же подкидыши, как он, начинают тянуться к нему, распознав в нем своего лидера.
Выясняется, что не менее четверти населения Кладбища – в прошлом подброшенные дети. Старки ни с кем этой информацией не делится.
Девушка по имени Бэм, поначалу возненавидевшая его за то, что он занял ее место в компании Апостолов, вскоре проникается к нему расположением, потому что она – тоже подкидыш.
– Если хочешь отомстить Коннору, – говорит ей Старки, – прояви терпение. Все будет.
Бэм неохотно, но верит ему.
Однажды он находит Коннора днем во время работы. Тот руководит бригадой, снимающей с самолета двигатель.
– На него уже есть покупатель, или его просто выставят на продажу? – вежливо спрашивает Старки.
– На него есть запрос из фронт-офиса. Больше я ничего не знаю.
– Здесь написано «Роллс-Ройс». Я думал, они только машины делают.
– Нет.
Старки продолжает болтать о пустяках до тех пор, пока не убеждается, что вывел Коннора из равновесия, вынудив одновременно наблюдать за работой и отвечать на вопросы. И тогда он решает зайти с козыря, который хранил в рукаве.
– Слушай, я тут подумал… – говорит он. – Я подкидыш, если ты помнишь? В этом нет ничего особенного, но я подумал, что мог бы уделить немного времени общению с другими ребятами, такими же, как я. Мы могли бы собираться в развлекательном центре. Чтобы они понимали, что их больше не будут подвергать дискриминации.
– Да-да, конечно, – отвечает Коннор, с довольным видом глядя на двигатель и радуясь случаю закончить разговор. До него не доходит, на что именно он только что согласился.
Для начала Старки собирает небольшую группу подкидышей и объявляет, что встречи будут проходить ежедневно, с семи до восьми вечера. Пока Коннор и Апостолы занимаются другими делами, на Кладбище появляются классовые различия. Клуб Подкидышей – единственное классовое меньшинство, имеющее право на собрания по клубному принципу. Встречи в центре развлечений становятся регулярными. Подкидышам они дают возможность почувствовать себя привилегированными членами общества, чего раньше они были лишены, и Старки хочет, чтобы они на это подсели. Они должны привыкнуть, что они – особенные. Тогда они будут ожидать к себе особого отношения, и он, Старки, его им обеспечит.
Поскольку в лагере он занимает должность заведующего продовольственными ресурсами, ребята из клуба постепенно вытесняют других с позиций поваров и раздающих. Теперь, когда на раздачу подходит кто-нибудь из членов клуба, официант, подмигнув, накладывает ему порцию побольше. Из Апостолов в курсе происходящего только Эшли, в обязанности которой входит отслеживать социальную активность в лагере, да мерзкий тип по имени Ральф Шерман, сменивший Джона на позиции главного ассенизатора. Ральфа путем подкупа удалось убедить смотреть на происходящее сквозь пальцы. Что касается Эшли, то Старки и ее удается взять под контроль.
– Что, если особое положение подкидышей вызовет неприязнь к ним со стороны остальных ребят? – однажды за ужином спрашивает Эшли у Старки, наблюдающего за раздачей.
– Ну, – отвечает ей Старки, соблазнительно улыбаясь, – остальные ребята могут поцеловать меня в зад.
Услышав это, Эшли слегка краснеет.
– Постарайся сделать так, чтобы об этом как можно меньше говорили, ладно? – просит она.
– Это я умею делать лучше всего, – отвечает Старки со всем возможным шармом. Накладывая Эшли порцию с добавкой, он одновременно обдумывает, как бы получше и понезаметнее приспособить девушку к своим планам.
– Ты непростой парень, как я погляжу, – замечает Эшли. – Хотела бы я узнать, что у тебя на уме.
– Взаимно, – отвечает ей Старки.
На каждом очередном собрании Клуба Подкидышей в центре развлечений Старки за игрой в пинг-понг и пул старательно раздувает в ребятах искру недовольства. Естественно, он никого не призывает к бунту. Старки действует гораздо тоньше – путем невинных намеков он направляет мысли ребят в определенное русло.
«Я думаю, Коннор сделал немало для такого, в общем-то, неумного парня», – говорит он им как бы случайно. Или: «Мне очень нравится Коннор. Он, конечно, не лидер, но разве он не классный парень?»
Открыто Старки никогда не выказывает неприязни к Коннору: это было бы непродуктивно. Дело не в том, чтобы совершить переворот; гораздо вернее постепенно подточить основу, на которой зиждется авторитет Коннора. Старки никогда не упоминает о том, что он мог бы занять его место. Подкидыши и сами рано или поздно придут к этому выводу – сами, без его подсказки. Он знает, что так и будет, потому что любой подкидыш мечтает жить в мире, где его не будут считать существом низшей категории. Поэтому Старки становится для них больше, чем лидером движения. Он превращается в надежду детей, не знавших своих родителей.
Часть третья
Зеркала души
Подборка из Интернета, октябрь 2011 года:
«Цены на почки и другие донорские органы на мировом черном рынке можно отследить по результатам сделок, ставшим достоянием публики. Органы оцениваются в американских долларах. Сумма, полученная продавцом органов, существенно отличается от цены, которую платит покупатель. Средняя цена почки для покупателя – 150 тысяч долларов. Средняя сумма, которую получает донор – 5 тысяч долларов.
Цена у посредника в Йемене: 60 тысяч долларов. Цена у посредника на Филиппинах: от 1 до 1,5 тысячи долларов. Цена, которую платят покупатели из Молдовы: от 100 до 250 тысяч долларов. Цена, которую платят покупатели из Израиля: от 125 до 135 тысяч долларов. Цена для покупателя в Сингапуре: 300 тысяч долларов. Цена, которую платят покупатели в США: 30 тысяч долларов. Цена для покупателя из Китая: 87 тысяч долларов. Из Саудовской Аравии: 16 тысяч долларов.
В Бангладеш донор получает 2,5 тысячи долларов. В Китае – 15 тысяч. В Египте – 2 тысячи. В Кении: 650 долларов. В Молдове: от 2,5 до 3 тысяч долларов. В Перу: 5 тысяч. В Украине: 200 тысяч долларов.
Во Вьетнаме: 2410 долларов.
В Йемене: 5 тысяч.
На Филиппинах: от 2 до 10 тысяч долларов.
Цена на печень в Китае: 21 900 долларов.
Сумма, которую донор получает за печень в Китае: 3660 долларов.
Источник: www.havocscope.com.
11
Курильщик
Мальчик абсолютно уверен – он скоро умрет.
Он упал в яму и вывихнул колено. Может быть, даже сломал ногу. Колено распухло и посинело, и так уже несколько дней. Это плохо, но есть вещи и похуже.
Яма глубокая, не менее трех метров, и даже если бы нога была в порядке, он никогда бы из нее не выбрался. Пять дней подряд он звал на помощь, потом сорвал голос, горло пересохло, и теперь он может только хрипеть.
А все из-за этих дурацких сигарет.
Последний раз ему удалось покурить неделю назад. Человека, снабжавшего его сигаретами, снова арестовали, и хотя в школе многие говорили, что курят, никто ему закурить не предложил и своими контактами с дилерами не поделился. Поэтому он и оказался в этом районе – в промзоне, где нет ничего, кроме старых складов. Многие из них предназначены под снос, но ни у кого не нашлось ни денег, ни желания довести дело до конца.
Однако только здесь можно было разжиться сигаретами или хотя бы просто сделать несколько затяжек. Даже если бы ему удалось уговорить другого подобного ему никотинового наркомана дать затянуться всего пару раз, оно того стоило, но он сворачивал сюда на пути из школы уже третий день подряд – и ничего. Ни единого курильщика. Похоже, промзона потеряла привлекательность даже для несчастных, сидящих на никотине.
Можно представить себе, как мальчик удивился, увидев открытую дверь и разбросанные перед ней окурки. Несколько штук лежат себе, как будто больше им быть негде.
Он вошел в огромный ветхий ангар. Внутри пахло плесенью, а пол был усыпан облупившимися чешуйками краски, похожими на опавшие листья.
Потом он заметил в глубине помещения лежащий на полу матрас. Грязный, изодранный, вероятно, служивший пристанищем какому-нибудь несчастному бомжу. В самом матрасе не было ничего особенного. Странно было то, что на нем лежала нераспечатанная пачка сигарет. Мальчик глазам своим не поверил! Оглянувшись, чтобы удостовериться, что вокруг никого нет, он наступил на матрас и потянулся за пачкой.
Не успел он до нее дотянуться, как матрас под ногами неожиданно провалился в яму, увлекая его за собой. И хотя матрас смягчил удар о дно ямы, коленка сильно пострадала. Мальчик чуть не потерял сознание от боли, а когда пришел в себя, понял, что с ним произошло.
Это привело его в бешенство. Сначала он решил, что стал жертвой дурацкого розыгрыша – сейчас приятели из школы соберутся на краю ямы и будут хохотать, показывая на него пальцем, как на идиота. Но достаточно быстро он понял, что это вовсе не шутка. Это ловушка.
Но если это ловушка, почему уже пять дней никто не приходит?
В тот день, когда он упал в яму, на дне обнаружилась банка с водой, коробка с крекерами и керамический горшок, в который можно было справить нужду. Кто бы ни устроил ловушку, он не хотел, чтобы жертва умерла от голода и жажды. Но на несколько дней запас явно не был рассчитан. Воды и пищи хватило на три дня, и теперь ничего, кроме чертовой пачки сигарет не осталось. Даже покурить ему не удалось, потому что не было спичек. В какой-то момент он распотрошил сигарету и начал есть табак, но от этого только сильнее захотелось пить.
Под конец пятого дня мальчик пришел к выводу, что за ним никто не придет. Так он здесь и умрет, в этой яме.
Но неожиданно, почти уже ночью, наверху раздаются шаги – чешуйки краски, усыпавшие пол, шелестят у кого-то под ногами.
– Эй, – пытается крикнуть мальчик, – я здесь!
Вместо крика из его пересохшего горла вырывается только шипение, но этого достаточно – над краем ямы появляется лицо мужчины.
– Боже мой, что ты там делаешь? Ты в порядке?
– Помогите…
– Держись, – говорит мужчина. Отойдя, он возвращается с алюминиевой лестницей и опускает ее в яму. Хотя еще минуту назад мальчик не смог бы даже привстать, какие-то тайные запасы адреналина, выплеснувшись в кровь, помогают ему подняться по лестнице, несмотря на невыносимую боль в травмированной коленке. Через полминуты мальчик оказывается наверху и крепко обнимает спасшего его мужчину.
Тот усаживает его на пол.
– На, попей, – предлагает он, вручая ему бутылку с водой. Мальчик пьет с таким остервенением, словно никогда в жизни воды не видел. В какой-то момент его начинает тошнить, но он справляется с собой и сдерживает рвоту.
Мужчина, встав на колени рядом с ним, качает головой.
– Беглецы всегда влипают в неприятности. Нужно быть осторожнее.
– Я не беглец, – возражает мальчик.
Мужчина, ухмыляясь, кивает с понимающим видом.
– Да-да, так все говорят. Не переживай. Я сохраню твою тайну.
Неожиданно мальчик чувствует укол.
– Ай! – восклицает он, увидев выступившую на запястье каплю крови, которую мужчина собирает в трубочку, соединенную с непонятным электронным прибором. Тетя мальчика болеет диабетом и проверяет уровень сахара в крови при помощи подобного аппарата, но у мальчика закрадывается подозрение, что у этой штуки другое назначение, хотя сказать точно, какое, он бы не смог.
– Гм, – тянет мужчина, удивленно приподняв бровь, – похоже, ты говоришь правду. Данных о твоей ДНК нет в базе беглецов.
– А, я понял. Вы – инспектор по делам несовершеннолетних!
Мальчик испытывает облегчение, потому что с полицейским ему нечего бояться. Он отведет его домой к родителям, которые, должно быть, места себе не находят.
– Ну… скажем, я был полицейским, – говорит мужчина, – но больше я там не работаю.
Он пожимает мальчику руку.
– Меня зовут Нельсон. А тебя?
– Беннет, Беннет Гарвин.
За несколько минут вода сделала свое дело, зрение вернулось к нему, и мальчик, снова обретя способность воспринимать окружающий мир, может разглядеть Нельсона. Тот оказался небритым мужчиной с грязными ногтями и выглядит, как человек, который перестал за собой следить. Но больше всего Беннета пугают глаза Нельсона, пронзительные и слишком уж не сочетающиеся с остальным обликом. Кроме того, они еще и разные. Оба глаза голубые, но разного оттенка. Неприятные глаза.
– Вы не могли бы позвонить моим родителям? – спрашивает Беннет. – Сказать, что нашли меня?
– Нет, полагаю, этого делать не стоит, – говорит Нельсон с улыбочкой, которая, похоже, никогда не сходит с его лица.
Беннет изо всех сил старается понять хоть что-нибудь в сложившейся ситуации. Но он давно уже не ел, да и обезвоживание еще дает о себе знать, поэтому рассудок мутится и сообразить, что происходит, очень сложно.
– Я не могу тебя отпустить, потому что ты меня видел, – заявляет Нельсон, неожиданно грубо схватив его за руку.
Ткнув мальчика кулаком под ребра, он засовывает ему в рот грязные пальцы и ощупывает зубы, как человек, собирающийся купить лошадь.
– Не считая разбитого колена, ты – прекрасный экземпляр. Легкое обезвоживание, но несколько бутылок воды это исправят, ничего страшного. А дельцам с черного рынка плевать, беглец ты или нет, – они все равно заплатят.
– Нет! – кричит Беннет, стараясь освободиться, но сил для этого у него явно недостаточно. – Пожалуйста, не трогайте меня!
– Трогать тебя? – смеется Нельсон. – Да я и не собирался тебя трогать. Чем лучше твое физическое состояние, тем больше за тебя дадут.
– У моих родителей есть деньги. Они вам заплатят.
– Я не похищаю людей, – говорит Нельсон, – но я тебе вот что скажу… нравятся мне твои глаза – такие выразительные. А раз ты мне нравишься, я дам тебе шанс, – добавляет он, указывая на выход. – Если доберешься до двери раньше, чем тебя настигнет пуля с транквилизатором, пожалуй, я тебя отпущу. Черт, да я тебе даже десять секунд форы дам.
Рывком оторвав Беннетта от земли, он ставит его на ноги.
– На старт, внимание, марш!
Беннетт не собирается ждать особого приглашения. Он срывается с места и пытается добраться до выхода. Голова кружится, а ноги подкашиваются и решительно отказываются служить, но, несмотря на это, каким-то непонятным образом он заставляет их повиноваться.
– Раз!
Стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в колене и резь в легких, мальчик рвется к выходу. Он понимает – это вопрос жизни и смерти. Боль – это временно.
– Два!
Ошметки краски хрустят под ногами, как яичная скорлупа.
– Три!
Вода плещется в желудке, и от этого ему еще хуже, но он не останавливается.
– Четыре!
Входная дверь открыта настежь. Скудный вечерний свет, проникающий через нее в помещение склада, кажется ему желаннее самого яркого солнца.
– Пять!
До двери всего несколько шагов – он почти уже на улице!
– Шесть, семь, восемь, девять, десять!
Прежде чем мальчик успевает понять, что его обманули, в шею вонзается жало начиненного транквилизатором дротика, тут же парализующего мозг. Ноги мгновенно подкашиваются, а дверь, которая только что была совсем рядом, оказывается за миллион километров от него. Глаза сходятся к переносице, зрение мутится, и в тот момент, когда он ударяется головой об пол, в ноздри врывается удушливый запах плесени. Мальчик старается не потерять сознание и успевает увидеть тень склонившегося над ним Нельсона, похожую на зловещий призрак, вырвавшийся из темных глубин подсознания. И прежде, чем рассудок окончательно покидает его, он слышит, как тень произносит: «Нравятся мне твои глаза. Те, которые у меня сейчас, нравятся мне меньше».
12
Нельсон
Дж. Т. Нельсон знает – разбогатеть, продавая детей на черном рынке, невозможно. Даже когда он ловил беглецов на законных основаниях, больших денег он за это не получал – да это было и неважно. Тогда он был инспектором, и его все устраивало: стабильная зарплата, социальный пакет и пенсия, которая ожидала его в старости. Место, которое он занимал в жизни, полностью его удовлетворяло. Он выполнял приказы и ловил беглецов, служа правосудию. Но все изменилось, когда Беглец из Акрона подстрелил Нельсона из его же собственного пистолета с усыпляющими пулями. Прошел год, а он все еще не может изгнать Коннора Лэсситера из памяти: его самоуверенная, наглая физиономия и пистолет в руке, из которого он выстрелил Нельсону в бедро, превратились в навязчивое воспоминание, преследующее его повсюду.
Для Нельсона этот выстрел стал судьбоносным. Его, казалось, услышал весь мир.
С того самого дня его жизнь превратилась в ад на земле. Он стал всеобщим посмешищем – не только в своем отделе, но и по всей стране. Все теперь знали его как того самого копа, который упустил знаменитого Беглеца. Коннор Лэсситер вошел в легенду, а Нельсон потерял и работу, и уважение к себе. Даже жена его бросила.
Но грустным мыслям он предавался недолго. Гнев переполнял его, но Нельсон знал, как им распорядиться и заставить приносить пользу. Раз Инспекция по делам несовершеннолетних больше в его услугах не нуждается, он может основать собственный бизнес. Дельцы с черного рынка не смеялись над ним из-за того, что он позволил Коннору Лэсситеру уйти, и не задавали лишних вопросов.
Сначала он ловил беглецов. Глупые дети легко попадались в расставленные Нельсоном ловушки. Потом он поймал первого мальчишку, сбежавшего от родителей – его ДНК не значилась в базе данных детей, предназначенных на разборку. Нельсон думал, что на черном рынке его не возьмут, но перекупщикам оказалось все равно, кого он привел. Парень был здоров, и Нельсон получил свои деньги. Потом среди его жертв попадались и такие, как этот парень, которого он поймал сегодня, – им просто не повезло. Нельсон радовался им, как любой другой добыче. Совесть не терзала его.
Другое дело – их глаза. Они его беспокоили. Нельсон не может забыть, как все эти дети на него смотрели. На их лицах всегда умоляющее выражение, полное надежды, и так до самого последнего момента, как будто он может передумать. Эти глаза преследуют его по ночам. Глаза – зеркало души, не так ли? Когда Нельсон был начинающим работорговцем, он, смотрясь в зеркало, не видел в нем никакой души, и чем больше он всматривался в пустые глаза своего отражения, тем больше завидовал тем, кого ловил. Он хотел бы вернуть хотя бы часть невинности и надежды, которая была в них, – но не мог. Поэтому однажды, придя к своему дилеру, он потребовал в качестве вознаграждения глаза последней своей жертвы. Он получил только один глаз, но это было лучше, чем ничего. После операции, заглянув в зеркало, он увидел во взгляде проблеск чего-то человеческого, и на какое-то время надежда возродилась. Выторгованный у дилера глаз напоминал Нельсону о молодом идеалисте, каким он был много лет назад. Существовала, правда, одна проблема: один глаз был голубым, другой – карим. Это было нехорошо.
Потом он смог заполучить другой глаз, такой же голубой, как и первый, но оттенки слегка не совпали. Тем не менее, с каждой новой операцией Нельсону кажется, что во взгляде мало-помалу возрождается былая невинность. Он верит, что однажды ему попадутся глаза, которые сделают его совершенным, и тогда он, наконец, сможет отдохнуть… потому что, глядя на мир чужими глазами, Нельсон постепенно обретает ту цельность, которой был лишен.
Дилер одет в дорогой европейский костюм и ездит на «Порше». Он больше похож на респектабельного бизнесмена, чем на дельца с черного рынка, торгующего человеческой плотью. Скрывать свою состоятельность он не считает нужным. Наоборот, он, подобно особе королевской крови, полагает, что быть богатым для него естественно, и охотно выставляет свое богатство напоказ. Нельсон его за это ненавидит.
При знакомстве торговец именует себя Дайвеном – такое имя больше подошло бы дизайнеру из мира высокой моды – и представляется не дельцом с черного рынка, а «независимым поставщиком». Его офшорный заготовительный лагерь расположен неизвестно где, и все, что с ним связано, окутано тайной. Даже Нельсон не знает, где он находится, и подозревает, что происходящее там не имеет никакого отношения к строгим порядкам, царящим в официальных лагерях на территории США.
Дайвен встречается с Нельсоном в Сарнии, канадском городе, расположенном за мостом через реку, напротив Порт-Харона – американского города, относящегося к штату Мичиган. Дайвен не может позволить себе вступить на американскую землю: на его арест выписано уже несколько ордеров. Но канадцы, храни их Господь, куда более толерантны.
В заднем помещении автосалона, торгующего подержанными автомобилями, которое служит Дайвену офисом, дилер вступает во владение мальчиком с травмированной ногой. Разглядывая товар и замечая распухшее колено, он хмурится и грозит Нельсону пальцем, но все это – стандартная процедура, направленная на то, чтобы сбить цену. Мальчик пришел в сознание, но все еще плохо соображает после лошадиной доли транквилизатора. Он бормочет что-то нечленораздельное. Нельсон его не слушает, а Дайвен похлопывает парня по щеке.
– Не волнуйся, малыш, – говорит он мальчику, – мы же не варвары.
Это одна из его дежурных фраз. Никакой реальной информации она не несет, но действует на детей успокаивающе. Как всегда, у Дайвена все просчитано.
Мальчика уводят, и начинаются переговоры по цене. Как обычно, Дайвен платит Нельсону наличными, отделяя купюры от объемистой пачки с зажимом. Покончив с делами, он весело хлопает Нельсона по спине. Став пиратом, Нельсон снискал к себе такое уважение, о каком не могло быть и речи, когда он общался с начальством в Инспекции по делам несовершеннолетних.
– Я всегда рассчитываю на тебя. Ты всегда привозишь то, что нужно. Не все мои поставщики так работают. Да и после того, как полицейские стали предлагать вознаграждение за беглецов, у меня их стало меньше.
– Чертова Поправка о семнадцатилетних, – подсказывает Нельсон.
– Да. Будем надеяться, что общество не вернется к старой нецивилизованной жизни.
– Этого не будет, – говорит Нельсон. – Люди на это не пойдут.
Нельсон был еще ребенком, когда Конгресс принял Соглашение о заготовительных лагерях и война окончилась, но не этим запомнилось ему то время. Главной приметой эпохи был страх перед бунтом одичавшей молодежи. Система бесплатного школьного образования потерпела крах, и в стране еще до войны накопилось огромное количество подростков, которым негде было учиться, негде работать и нечего делать. По сути, страх и стал основной причиной разгоревшейся войны. Одна сторона конфликта утверждала, что молодежь одичала из-за коллапса системы семейных ценностей; другая сторона была уверена в том, что отбившееся от рук поколение – следствие краха высоких догм, вступивших в противоречие с людскими чаяниями. И те, и другие были правы. И вместе с тем не правы – но это не имело значения, коль скоро люди боялись выйти вечером на улицу, опасаясь собственных детей.
– С появлением разборок не только войне пришел конец, – говорит Нельсон Дайвену, – но и всему гнилому семени. Пока люди боятся беглецов, мы с тобой будем при делах.
– От души надеюсь, что ты прав, – соглашается Дайвен. Он открывает рот, чтобы добавить еще что-то, но, передумав, останавливает себя.
– Ты что-то не договариваешь?
– Ничего существенного. Так, слухи. Поговорим об этом, когда появишься в следующий раз. Да, кстати, имей в виду, сейчас мне гораздо нужнее девочки, больше всего рыжие. И черненькие обоих полов. И, как обычно, я плачу двойную цену за Людей Удачи.
– Я буду иметь это в виду, – говорит Нельсон, уже раздумывая о том, как выполнить заказ Дайвена.
Ему до сих пор ни разу не удавалось поймать мальчика или девочку из индейцев, но он верит, что когда-нибудь один из тех, кого называют Людьми Удачи, все-таки попадется. И тогда уж он не упустит возможности продать его подороже.
Возвращаясь обратно по мосту, отделяющему Канаду от США, Нельсон радуется жизни. Если у Дайвена и есть сомнения в успешности их бизнеса, они необоснованны. Хотя Нельсон в последнее время избрал жизнь аутсайдера, он по-прежнему уверен, что держит руку на пульсе времени. Как при таком огромном количестве цивилизованных стран, поддерживающих Соглашение о заготовительных лагерях, кто-то может утверждать, что для трудных подростков, абсолютно бесполезных для общества и нежеланных, есть какая-то альтернатива? Правильно сказано в рекламе: «Разборка – это не просто выход из ситуации: это правильная идея». В свое время вера в правильность идеи и подвигла Нельсона стать инспектором по делам несовершеннолетних. Мир будет чище и светлее, если убрать падаль с улиц, – вот почему он подался в полицейскую академию. Правда, со временем идеалы сменила лютая ненависть к тем, кого отправляли на разборку. Все беглецы одним миром мазаны! Они отбирают ценные ресурсы у достойных, цепляются за свою жалкую индивидуальность, вместо того, чтобы смириться с гуманной процедурой. Как служитель закона Нельсон держался в рамках устава, но в качестве пирата преуспел куда больше. Так что, с одной стороны, Коннор Лэсситер, конечно, разрушил Нельсону жизнь, но с другой – оказал ему услугу. Но, как бы то ни было, чертовски приятно осознавать, что Беглец из Акрона сдох в лагере «Веселый Дровосек». Есть, есть в мире справедливость!
13
Коннор
Древний «Боинг-787» привозит в грузовом отсеке лишь четырнадцать Уцелевших, запрятанных в пустые бочки из-под пива. «В Сопротивлении от скуки маются, или бочки и впрямь нужны для конспирации?» – гадает Коннор. Новенькие выбираются из отсека, скрюченные от перелета в таких условиях, и Коннор произносит обычную приветственную речь, тревожась, что с каждым рейсом спасенных становится все меньше и меньше.
Новеньких доставляют в МЧ, распределяют и инструктируют: нужно подготовить их к жизни на Кладбище. Затем Коннор с Трейсом возвращаются в самолет, старый «Боинг Дримлайнер», какие сюда еще не прилетали. В свое время он считался спасителем авиационной промышленности и свою задачу определенно выполнил. Вот только рано или поздно всегда появляются модели быстрее и экономичнее, а «стариков» забывают.
– До сих пор красавец! – хвалит самолет Трейс, пока они идут по салону, стремительно накаляющемуся под солнцем Аризоны. – Классический красавец.
– Сможешь управлять таким, если понадобится? – спрашивает Коннор, вместе с другом разглядывая «Дримлайнер».
Трейс усмехается.
– На «Цесснах» я летаю с шестнадцати лет. За год до того, как вступил в Сопротивление, управлял военным самолетом, так что с пассажирским и подавно справлюсь. Черт, если понадобится, мертвую петлю на нем сделаю!
– Замечательно. Под прицелом могут и петли понадобиться.
На миг Трейс обескуражен, потом снова улыбается.
– Так это наш спасательный самолет?
– Ну да, если выкинем лишнее, уместимся все. Удобств не обещаю, но мы улетим.
– Я изучу технические характеристики и выясню, потянет ли нас красавец.
– Выпотрошим кабину, и ребята из оперцентра выставят добро на продажу, – говорит Коннор. – Для отвода глаз предложим и детали двигателя, и пульт управления, а на деле ничего важного не тронем.
Трейс понимает с полуслова.
– Ага! Те, кто за нами шпионит, подумают, что самолетик отправили в утиль, но нам-то известно: он еще хоть куда.
– Потом перегоним этот «Боинг» на главную улицу, словно отдаем его под общежитие.
– Отлично!
– Нет, просто ничего другого не остается. А теперь пошли отсюда, пока окончательно не изжарились.
С посадочной полосы Трейс везет Коннора к главной улице. На Кладбище он не только начальник службы безопасности, но еще личный водитель и охранник Коннора. Придумал это не Коннор, равно как и голубой камуфляж и личный самолет, но все это было необходимо, чтобы поднять лидера на пьедестал.
Поначалу, конечно, Коннор не желал выделяться из общей массы. Но Риса тогда сказала: «Привыкай. Теперь ты не рядовой беглец. Для этих детей ты – само Сопротивление. Они должны чувствовать, что ты главный».
Что Риса о нем думает сейчас, когда обязанности главного не позволяют уделять ей должного внимания? Может, сочинить себе какую-нибудь болячку, чтобы навестить ее в больнице? Главному это можно?
– Насчет «Дримлайнера» – это гениальная идея, – хвалит Трейс, возвращая Коннора к реальности. – Но ведь у тебя наверняка еще что-то на уме?
– Как обычно, – усмехается Коннор.
– Ты из-за инспекторов беспокоишься? Гадаешь, почему они нас не трогают? – Помолчав, Трейс продолжает: – Я знаю почему, но тебе мой ответ не понравится.
– Мне не нравится все, что связано с инспекторами.
– Дело тут даже не в них, а в тебе.
– Не понимаю.
– Сейчас поймешь. – Машина подпрыгивает на ухабе, Коннор автоматически хватается за дверь. Трейс и не думает извиняться за небрежную езду. – Видишь ли, ребят наших формально не существует, только это не значит, что они мусор. Да они ценнее алмазов! Скажи, почему алмазы такие ценные?
– Не знаю… Наверное, потому что редкие.
– Нет, дело не в редкости. Алмазов так много, что их впору продавать по цене стекла. Но есть одна организация, алмазный синдикат. Владельцы алмазных рудников со всего мира собираются, и знаешь, что делают? Прячут алмазы в огромном банковском хранилище в Швеции, или в Швейцарии, или где-то еще. Алмазов тысячи тысяч, но их прячут. Оттого они кажутся редкими, и цена на них взмывает до небес.
«Джип» снова налетает на ухаб, а Коннор едва замечает. Он внимательно слушает Трейса и все сильнее беспокоится о том, к чему клонит приятель.
– В общем, с тех пор как приняли Поправку о защите семнадцатилетних, кандидатов на разборку не хватает. Цена на органы удвоилась, а то и утроилась. Да вот только люди все равно раскошеливаются, потому что привыкли получать, что хотят и когда хотят. Готовы без еды сидеть, а без органов – ни за что.
Читать бесплатно другие книги:
