Разделенные Шустерман Нил

– Я слышал, у вас тут своя ферма? Птицу, наверное, разводите? – спрашивает Ринкон. – По идее, вы и сами себя можете обеспечить.

– Это нереально. На ферме производится лишь треть необходимого объема продовольствия, а поскольку вы, ребята, никак не можете наладить поставки, нам пришлось опуститься до нападений на грузовики, везущие продукты на рынок в Таксоне.

– О боже! – восклицает Ринкон, которому, похоже, кроме этого, сказать нечего. Еще раз повторив «О боже», он замолкает и принимается грызть ручку.

Коннор, которого никто бы не рискнул назвать терпеливым человеком, больше не в состоянии ходить вокруг да около.

– Ты собираешься сказать мне что-нибудь полезное, или приехал, чтобы тратить мое время?

Ринкон вздыхает.

– Дело вот в чем, Коннор: мы считаем, что Кладбище скомпрометировано.

Коннор не верит своим ушам – неужели этот дурак действительно сказал это? И кому? Ему?

– Естественно, оно скомпрометировано! Я вам это сто раз пытался объяснить! Полицейские знают, где мы, и с того самого дня, как я здесь командую, я пытаюсь вдолбить вам, что надо отсюда уезжать!

– Да, мы работаем над этим, поэтому сейчас нет смысла вкладывать драгоценные ресурсы в такое место, которое в любой момент может захватить полиция.

– Значит, вы просто оставите нас здесь подыхать?

– Я этого не сказал. У тебя здесь, похоже, все более-менее в порядке. Если повезет, полицейские могут решить, что необходимости штурмовать это место нет…

– Если повезет?! – восклицает Коннор, в ярости вскакивая из-за стола. – Я думал, в Сопротивлении принято полагаться на собственные силы, а не на удачу. И что? Вы хоть что-то предприняли? Нет! Я отправил вам план, в котором описано, как можно внедриться в заготовительные лагеря и освободить ребят, не прибегая к насилию, – так, чтобы общество не возмутилось и не захотело отомстить. И что я слышу от Сопротивления? «Мы над этим работаем, Коннор» или «Мы приняли твой совет к сведению, Коннор». А теперь ты еще предлагаешь мне положиться на удачу в вопросе выживания? Кому нужно такое Сопротивление?

Ринкон, видимо, решает, что это отличный повод завершить встречу. Очевидно, он с самого начала думал о том, как бы поскорей отделаться.

– Послушай, я просто передал тебе информацию! Не надо на меня за это злиться!

Но Коннор уже зашел так далеко, что остановиться невозможно. Замахнувшись, он обрушивает на невыносимо заурядную физиономию Ринкона всю силу могучего кулака, принадлежавшего некогда Роланду. Удар попадает точно в глаз, и представитель Сопротивления отлетев назад, ударяется о переборку.

Давать сдачи Ринкон явно не собирается: он лишь смотрит на Коннора с ужасом, как будто ожидая новых ударов. Коннору приходит в голову, что буквально минуту назад он упомянул о том, как избежать насилия. «Достойное подтверждение его словам, ничего не скажешь», – думает он, отступая от Ринкона.

– Это мой ответ, – говорит он. – Можешь передать это тем, кто тебя послал.

В лагере есть наполовину разобранный и лишенный крыльев, как и многие другие здешние самолеты, «Боинг-747», превращенный в гимнастический зал. Самолет носит имя «Джимбо», хотя некоторые предпочитают называть его «бойцовским клубом», так как добрая половина драк, случающихся на Кладбище, происходит именно здесь.

Туда и отправляется Коннор, чтобы снять накопившееся напряжение.

Он избивает свисающий с потолка боксерский мешок, как чемпион, решивший во что бы то ни стало добиться победы нокаутом в первом раунде. Нанося удары, он представляет себе лица ребят, успевших достать его за сегодня. Тех, кто нашел оправдание безделью, несмотря на то, что от них требовался результат. Его гнев разгорается с новой силой, когда в памяти всплывают физиономии людей вроде Ринкона, полицейских, с которыми ему пришлось столкнуться, улыбающихся функционеров заготовительного лагеря, пытавшихся сделать вид, будто разборка сродни идиллическому семейному отдыху. Под конец он вспоминает отца и мать, чьи поступки стали первым звеном в цепи событий, в итоге приведшей его сюда. При мысли о родителях град ударов, обрушивающихся на мешок, стихает, хотя Коннор все еще злится – и на них, и, в то же время, на себя, за то что не может ненавидеть их так, как они того заслуживают.

Он наносит удары то правой, то левой рукой, в который раз замечая, что разница в силе грандиозна. Прекратив избиение мешка, Коннор смотрит на татуировку, украшающую его запястье: тигровая акула выглядит на картинке еще страшнее, чем в жизни. Коннор успел привыкнуть к татуировке, но полюбить ее не сможет никогда. Даже волосы на татуированной руке растут гуще, чем на другой. К тому же они другого цвета. Он здесь, думает Коннор. Роланд встает за каждым ударом, который я наношу его рукой. И, что самое страшное, Коннору нравится использовать ее сокрушительную силу… хотя, быть может, это нравится самой руке.

Он подходит к станку для жима от груди, который занимают двое парней. Заметив приближение Коннора, они тут же освобождают место – ну хоть какой-то прок от начальственной должности! Подсчитав блины на грифе и прикинув вес, Коннор добавляет еще по два с половиной килограмма с каждой стороны и, устроившись на сиденье, откидывается назад, чтобы начать упражнение. Он повторяет жим от груди день за днем – и ненавидит его больше всего, потому что ни одно упражнение не демонстрирует разницу в силе двух рук так наглядно. Та, с которой он был рожден, с трудом поднимает вес. Неожиданно Коннор осознает, что его борьба с Роландом не закончилась.

– Может, подстраховать? – спрашивает парень, стоящий где-то позади. Изогнув шею, Коннор оглядывается и видит парня, которого все зовут Старки.

– Да, спасибо.

Он начинает упражнение снова и, несмотря на боль в своей собственной руке, бросать штангу не собирается… но после семи жимов Старки приходится помочь ему вернуть гриф на подставку.

– У тебя это после «Веселого Дровосека»? – спрашивает Старки, указывая на картинку с акулой на правом плече Коннора.

Приподнявшись, Коннор старается унять боль в мышцах.

– Да, вместе с рукой, – отвечает он, глядя на татуировку.

– На самом деле, – говорит Старки, – я и спрашивал про руку. Если уж у человека, выступающего против разборок, рука с разборки, значит, он этого не хотел. Интересно было бы узнать, как это случилось.

Коннор начинает смеяться, потому что вот так, в упор, его никто еще об этом не спрашивал. Однако поговорить об этом оказывается приятно.

– Да был там один парень – реально крутой чувак. Как-то раз он пытался меня убить, но закончить дело не смог. В общем, он оказался последним человеком, которого разобрали в «Веселом Дровосеке». Я был следующим на очереди, но в это время Хлопки взорвали Лавку. Я потерял руку, а когда очнулся, обнаружил у себя эту. В общем, выбора не было, можешь мне поверить.

Выслушав историю, Старки молча кивает, никак не выказывая своего отношения.

– Вообще-то это вроде медали, чувак, – говорит он в конце концов. – И ей стоит гордиться.

Коннор всегда старался познакомиться со всеми ребятами в лагере лично, чтобы им не казалось, что они – просто безликие беглецы, только и ожидающие, когда придут копы и отвезут их на разборку. Так что же ему известно о Старки? Этот парень явно не обделен индивидуальностью и умеет улыбаться так, что и не угадаешь, что у него на уме.

У Старки рыжие волнистые волосы, крашеные, судя по темным корням, отросшим почти на дюйм с тех пор, как месяц назад он появился в лагере. Ростом он невысок, но крепко сбит и не рыхлый. Коренастый – вот подходящее слово. Похож на участника боев без правил. И при этом – такое самообладание, которое будто возвышает его над остальными. Ходят слухи, что он убил инспектора во время побега, но это только слухи.

Коннор помнит день, когда прибыл Старки. В каждой группе новичков есть хотя бы один человек, считающий, что взрывать заготовительные лагеря – хорошая мысль. Впрочем, возможно, многие так думают, но большинство новичков слишком подавлены, чтобы кричать об этом сразу после приземления. Те же, у кого хватает на это смелости, становятся потом либо проблемными ребятами, либо отличными работниками. Но о Старки по сей день практически ничего не известно. Его назначили на раздачу в столовую, а по вечерам он показывает желающим фокусы.

Коннор вспоминает себя в ночь после бегства. В тот вечер его спрятал в грузовике водитель, показавший ему руку с разборки, пришитую вместо собственной, отрезанной по локоть. Она принадлежала парню, который был мастером карточных фокусов.

– Покажи мне как-нибудь пару фокусов, Старки, – говорит Коннор вслух.

Старки, судя по всему, слегка удивлен.

– Ты всех здесь по именам знаешь?

– Только тех, кто произвел на меня впечатление. Давай поменяемся, – предлагает Коннор. – Я подстрахую тебя.

Они меняются местами, и Старки старается выполнить жим с тем же весом, но ему удается поднять штангу только дважды.

– С меня хватит.

Старки садится и долго не спускает глаз с Коннора. Мало кто может так долго смотреть ему в глаза. Людей пугают шрамы на его лице или сложенная о нем легенда. Однако Старки не из таких.

– Правда, что ты спас подкидыша, хотя тебя могли поймать?

– Правда, – соглашается Коннор. – Не самый умный поступок.

– Зачем ты это сделал?

Коннор пожимает плечами.

– Почему-то в тот момент мне показалось, что так надо, – старается отшутиться он. Но Старки не до шуток.

– Я сам подкидыш, – объясняет он.

– Это грустно.

– Нет, это нормально. Я просто хочу, чтобы ты знал: я уважаю тебя за то, что ты сделал.

– Спасибо.

В этот момент кто-то зовет Коннора снаружи. Как это постоянно случается на Кладбище, голос у разыскивающего его человека такой, словно случилось что-то непередаваемо ужасное.

– Мне пора. Будь здоров, Старки, – говорит Коннор, уходя; он чувствует себя значительно лучше, чем до спортзала.

К сожалению, Коннор не видит того, что происходит дальше. Как только за ним закрывается дверь, Старки снова откидывается на спинку станка и выжимает тот же вес двадцать раз подряд, даже не вспотев.

Ежедневно после захода солнца Коннор собирает на совещание ребят из ближнего круга – тех семерых, которых Хайден прозвал Апостолами. Прозвище закрепилось. Сегодня совещание проходит в самолете, где живет Коннор, – в дальнем северном конце главной улицы Кладбища, – а не в бывшем президентском лайнере: Коннору до сих пор неприятно там находиться после встречи с представителем Сопротивления, похожим на потную свинью.

У Коннора не было особого желания селиться в приватной резиденции, да и особую форму одежды – голубой камуфляж – придумал не он. И то и другое появилось у него по совету Трейса, который считал, что это полезно для укрепления имиджа.

– Что это за чертов род войск, в котором носят голубой камуфляж? – проворчал Коннор, когда Трейс посоветовал ему эту форму.

– Она для десантников, взлетающих в небо на джетпаках и атакующих сверху, – сказал Трейс. – Ни одной такой атаки в реальности не было, но в теории это очень эффективно.

Он полагал, что необычная форма поможет Коннору выделиться в толпе, сделает его особенным. У Адмирала тоже была особая форма одежды – его грудь была увешана медалями за боевые заслуги; Коннору же надлежало создать собственный стиль, и этой цели могло послужить что угодно. Хотя Коннор не испытывал большого желания поддерживать на Кладбище военные порядки, Адмирал не оставил ему другого выбора.

Поначалу все считали, что Коннор должен поселиться в бывшей резиденции Адмирала – списанном президентском лайнере, но он решил, что это не его стиль. Вместо этого он выбрал маленький симпатичный самолет, принадлежавший раньше какой-то корпорации и стоявший на задворках Кладбища, и попросил отбуксировать его в конец главной улицы.

Пару раз Коннор слышал, как ребята ворчат: «Живет как король, а у остальных кроме койки в общей спальне, ничего нет». «Это часть звериной натуры, – говорил на это Трейс. – Если хочешь, чтобы тебя уважали, готовься к тому, что тебя будут немного ненавидеть». На это Коннору возразить нечего, но и радоваться такому положению дел он не обязан.

Апостолы обычно приходят на ежедневные встречи без опоздания. Забравшись в салон, они с удовольствием рассаживаются по мягким замшевым креслам – комфортабельный самолет нравится им куда больше, чем Коннору.

На встречах присутствуют шестеро из семерых. Риса, занимающая пост главврача, отказывается приходить на совещания в самолет Коннора, потому что не может попасть в него самостоятельно, а строить пандус для одного человека – это, по мнению Коннора, все-таки чересчур.

Трейс, который всегда приходит первым, возглавляет службу безопасности и исполняет функции стратегического советника.

Хайден – командир «Ком-Бома», самолета связи. В его задачи входит поддержка компьютерных коммуникаций и радиосвязи, контакты с Сопротивлением и слежка за новостями из внешнего мира – главным образом, за переговорами на полицейских частотах. Кроме того, Хайден завел специальный канал для жителей лагеря, который транслирует маленькая радиостанция с дальностью сигнала не более километра. Он называет его «Радио “Свобода Хайдена”».

Есть среди Апостолов крупная девушка, которую все зовут Бэм. Она заведует продовольственными ресурсами. Настоящее имя девушки – Бэмби, но всякий, кто рискнет ее так назвать, неизменно оказывается в госпитале у Рисы.

Дрейк, мальчик-ковбой, носит титул заместителя по жизнеобеспечению. Это пышное звание досталось ему за то, что он управляет фермой, основанной по замыслу Коннора. Продукция фермы не раз спасала жителей Кладбища от голода, когда поставки из Сопротивления оказывались слишком скудными или вовсе срывались.

Следующего Апостола зовут Джон. Этот вечно жующий резинку парень с трясущейся ногой отвечает за работу систем жизнеобеспечения и утилизацию отходов.

Последняя из Апостолов – девушка по имени Эшли. Она, по ее собственным словам, очень интересуется «вопросами психологии» и помогает решать «личные проблемы». Поскольку всем в лагере пришлось пережить стресс, когда выяснилось, что родители хотят отдать их на разборку, личные проблемы есть у всех, так что Эшли, вероятно, самый занятой человек из всех присутствующих.

– Так в чем вопрос? – спрашивает Бэм. – А то у меня дела.

– Прежде всего, – говорит Коннор, – я встречался сегодня с этим кретином из Сопротивления. Нас ждет примерно то же, что мы имели до сих пор.

– То есть ничего хорошего, – резюмирует Дрейк, растягивая слова, как истинный южанин.

– Это точно. И так понятно, что мы уже какое-то время живем на подножном корме. Теперь это официально. Имей это в виду.

– А как насчет того, что мы не можем снять с самолетов? – спрашивает Джон. Дрожь в ноге сегодня особенно заметна – очевидно, он волнуется.

– Если не заработаем на это денег продажей запчастей, придется проявить смекалку и где-нибудь найти.

Этим обтекаемым эвфемизмом Коннор привык маскировать воровство, потому что ему было неприятно отправлять людей в Феникс воровать, и он говорил им, чтобы они «нашли где-нибудь» то, что не присылают люди из Сопротивления, – например, редкие лекарства или электроды для сварочного аппарата.

– Мне только что сообщили, что в следующий вторник сюда прилетит очередной самолет, – говорит Хайден. – Когда разберем его, найдем много полезного. Компрессоры для кондиционеров, гидравлические, как их, забыл? В общем, всякие технические штуки.

– А в багажном отделении много народа будет? – спрашивает кто-то из ребят.

– Конечно, самолет прилетит не без начинки, – отвечает Хайден, – но сколько там будет человек, никто точно не знает.

– Надеюсь, хоть не в гробах прилетят, – вздыхает Эшли. – Вы хоть представляете себе, сколько ребят потом мучаются кошмарами после этих гробов?

– Да нет, гробы уже были в прошлом месяце, – усмехается Хайден. – На этот раз в пивных бочках!

Коннор берет слово.

– Перед нами стоит важная задача, – говорит он. – Мы не можем полагаться на Сопротивление и должны сами разработать план по спасению на случай, если полицейские решат пополнить запас органов за наш счет.

– Почему бы нам не уйти отсюда прямо сейчас, – спрашивает Эшли, – и не найти новое место?

– Не так легко перевезти семь сотен ребят. Если мы просто возьмем и пойдем, они поднимут на уши всю полицию Аризоны. Служба Хайдена проделала огромную работу, и мы знаем, что творится в полиции. Поэтому мы хотя бы можем рассчитывать, что узнаем о готовящемся рейде заранее. Но если мы не разработаем стратегию отступления, нас все равно повяжут.

Бэм сердито смотрит на Трейса, который редко высказывается на собраниях.

– А он что думает?

– Я думаю, что ты должна делать то, что говорит тебе Коннор, – отвечает Трейс.

– Ты говоришь, как настоящий солдафон, – фыркает Бэм.

– Солдафон из ВВС, – напоминает Трейс. – Не забывай об этом.

– Дело в том, – встревает Коннор, не позволяя Бэм разразиться гневной речью по поводу способностей Трейса, – что нам всем следует подумать, как можно мгновенно исчезнуть отсюда в случае угрозы.

Оставшаяся часть встречи посвящена обсуждению текущих дел. Коннор спрашивает себя, как Адмирал мог спокойно обсуждать вопросы, касающиеся снабжения туалетной бумагой, когда угроза всему лагерю была совершенно очевидна и катастрофа могла разразиться в любую минуту.

– Дело в распределении обязанностей, – не раз говорил Трейс. Именно поэтому Коннор и созвал это совещание.

– Ладно, все свободны, – заявляет Коннор, – а Бэм и Джона я попрошу остаться. Нам еще есть о чем поговорить.

Затем Коннор просит Джона подождать снаружи, пока он побеседует с Бэм с глазу на глаз. Коннор знает, что должен сделать, и это его совершенно не радует. Есть люди, получающие удовольствие от неприятных разговоров, но он никогда не принадлежал к их числу. Ему прекрасно известно, что это такое, когда говорят, что от человека мало толку и лучше всего ему отправиться на разборку.

Бэм стоит, скрестив руки на груди, и всем своим видом выражает готовность дать отпор.

– Так в чем дело?

– Расскажи мне, как так получилось, что мясо протухло?

Бэм пренебрежительно пожимает плечами.

– Да в чем проблема? В одном из холодильников сдох генератор. Его уже починили.

– Как долго не было электричества?

– Почем я знаю!

– То есть ты хочешь сказать, что не знаешь, как долго не работал холодильник, и разрешила отправлять на кухню продукты, которые в нем хранились?

– Да откуда мне было знать, что их начнет тошнить? Они сами все съели, так что это не моя проблема.

Коннор, сжав кулаки, воображает боксерский мешок. Затем бросает взгляд на акулу на правом предплечье, заставляет себя разжать руку и расслабиться.

– Сорок с лишним ребят лежат в больнице уже второй день, и слава богу, что не случилось чего похуже.

– Да понятно. Я постараюсь больше этого не допускать, – говорит Бэм с таким раздражением, что Коннор тотчас представляет себе, как она разговаривала таким же тоном с учителями, родителями, полицейскими – с любыми начальственными фигурами, возникавшими в ее жизни. И ему неприятно, что сейчас такой начальственной фигурой оказался он сам.

– Прости, Бэм, но следующего раза не будет.

– Ты хочешь избавиться от меня из-за одной идиотской ошибки?

– Никто не собирается от тебя избавляться, но отвечать за продовольствие ты больше не будешь.

– Отлично. Черт с тобой, – отвечает Бэм, испепеляя его долгим, полным ненависти взглядом. – Мне это дерьмо не нужно.

– Спасибо, Бэм, – отзывается Коннор, гадая, какого черта он решил ее поблагодарить, – позови Джона, когда будешь выходить.

Бэм, пнув дверь люка, вылетает наружу. Оказавшись внизу, она поворачивается к Джону, нервно ожидающему своей очереди у трапа. При виде ее разъяренной физиономии, Джон начинает трястись всем телом.

– Давай, дуй внутрь, – рычит Бэм. – Он тебя сейчас уволит.

Вечером Коннор застает Старки у развлекательного центра. Тот показывает фокусы группе ребят, стоящих под крылом самолета.

– Как он это делает? – спрашивает какой-то парень, изумленно наблюдающий за тем, как браслеты исчезают с рук и оказываются в карманах у других людей. После представления Коннор подходит к Старки.

– Очень здорово. Но мне как начальнику интересно знать, как ты это делаешь.

Старки в ответ только улыбается.

– Волшебник никогда не раскрывает своих секретов. Даже начальникам.

– Послушай, – говорит Коннор, переходя к делу, – я хотел с тобой потолковать. Я решил провести кое-какие изменения в составе Апостолов.

– Надеюсь, эти изменения к лучшему, – отзывается Старки, хватаясь за живот. Коннор, не удержавшись, смеется. Старки сразу понял, о чем речь, и это хорошо.

– Я хочу предложить тебе возглавить продовольственную службу. Ты согласен?

– Я люблю поесть, – отвечает Старки. – И это не пустые слова.

– У тебя в подчинении будет тридцать человек, и еда должна появляться на столах вовремя. Три раза в день. Справишься?

Помахав рукой, Старки выхватывает из воздуха яйцо и передает его Коннору. Тот уже видел этот фокус несколько минут назад, но сейчас он оказался особенно к месту.

– Прекрасно, – говорит Коннор, – теперь бы еще семьсот яиц на завтрак.

Посмеиваясь про себя, он уходит, размышляя, что Старки и впрямь способен доставать все, что нужно, прямо из воздуха. Кажется, впервые в жизни Коннор принял решение, в котором не нужно сомневаться.

8

Риса

Под вечер пустыня понемногу начинает остывать. Риса до темноты играет на рояле под левым крылом бывшего президентского лайнера. Она наигрывает отрывки, которые помнит наизусть, и музыку с листа из сборников нот, тем или иным образом попавших на Кладбище. Впервые увидев этот черный рояль-миньон марки «Хюндай», Риса, помнится, рассмеялась от неожиданности. Она и не подозревала, что «Хюндай» делает рояли, – хотя чему здесь удивляться? Транснациональные корпорации могут делать что угодно, если люди готовы это покупать. Однажды Риса слышала, что концерн «Мерседес-Бенц» достиг немалых успехов в производстве искусственных сердец, прежде чем принятое Соглашение о заготовительных лагерях сделало разработки в этой области бессмысленными. «Пульсар Омега» – так назывался прибор, который они разработали. А рекламный слоган звучал так: «Роскошь в сердце». Они вложили в разработку огромные деньги – и потеряли все в тот день, когда появились разборки. Искусственные сердца отправились в небытие вслед за пейджерами и CD-дисками.

Сегодня Риса играет мощную, но в то же время утонченную сонату Шопена. Музыка стелется по земле, как туман, отдаваясь гулким эхо внутри пустых фюзеляжей, служащих пристанищем беглецам. Риса знает, что музыка успокаивает. Даже те, кто клянется, что ненавидит классическую музыку, порой приходили спросить, почему она не играет, если она решала сделать перерыв. Поэтому она играет для всех, хотя иногда ей приходит в голову, что прежде всего она играет для себя. Иногда ребята собираются вокруг и садятся прямо на землю. Иногда, как сегодня, рядом никого нет. А случается, только Коннор приходит ее послушать. Тогда он сидит рядом с отстраненным видом, как это часто с ним бывает, словно боясь нарушить ее личное пространство, заполненное музыкой. Ей нравится, когда он приходит ее слушать, но это бывает нечасто.

«Ему приходится держать в голове слишком много, – сказал как-то Хайден, пришедший извиниться за Коннора, – он себе не принадлежит». И с ухмылкой добавил: «Принадлежит по крайней мере двоим».

Хайден никогда не упускает шанс пошутить насчет руки, доставшейся Коннору после взрыва. Рису это раздражает, потому что она считает, что есть вещи, над которыми шутить нельзя. Хотя бы потому, что иногда она замечает, что Коннор смотрит на руку с непонятным выражением, от которого ей становится страшно. Как будто собирается вытащить топор и отрубить ее при всех. Но, кроме руки, у него еще и глаз чужой, хотя и идеально похожий на его собственный. Чей это глаз, никто не знает. По крайней мере, он не имеет над ним никакой власти, в отличие от руки. С рукой Роланда все иначе. Она, как тяжелая длань судьбы, крепко держит Коннора за горло.

– Боишься, что эта штука может взять и укусить тебя? – спросила она однажды, когда Коннор, по обыкновению, разглядывал татуировку с изображением акулы. Коннор тогда вздрогнул и даже слегка покраснел, как будто она застала его за каким-то неприличным занятием. Потом взял себя в руки.

– Не-а. Просто пытался представить себе, когда и почему Роланд мог сделать себе эту глупую татуировку. Может, если когда-нибудь встречу человека, которому достались клетки мозга, хранящие информацию об этом, узнаю, – сказал Коннор и, развернувшись, ушел.

Если бы не ежедневные сеансы массажа, Риса решила бы, что Коннор ее совсем забыл. Но даже когда он приходит, чтобы сделать ей массаж, все теперь не так, как раньше. Кажется, он просто заставляет себя делать это. Как будто единственная причина его ежедневных визитов – обещание, которое он дал самому себе, а не подлинное желание побыть с нею.

Углубившись в мысли о Конноре, она сбивается и пропускает аккорд – в том же самом проклятом месте, в котором ошиблась в день судьбоносного слушания, приведшего ее в заготовительный лагерь. Риса рычит от злости и убирает пальцы с клавиш. Затем вздыхает и продолжает играть – и звуки музыки передают ее чувства так же ясно, как если бы она пожаловалась вслух всему лагерю по радио «Свобода Хайдена».

Больше всего ей не нравится чувствовать, что ей не все равно. Риса всегда умела позаботиться о себе, как в физическом, так и в эмоциональном плане. Когда она жила в государственном интернате, перед ней, как и перед всеми остальными, стоял выбор – либо спрятать чувства под многослойной невидимой броней, либо дать сожрать себя живьем. Когда же она разучилась контролировать эмоции? Может быть, когда ее заставляли играть на крыше, пока внизу по дорожке шел в Лавку Мясника очередной несчастный? А может, когда она решила, что предпочтет инвалидное кресло и неизлечимую травму возможности пересадки спинного мозга, принадлежавшего здоровому, но не избежавшему разборки ребенку? Или еще раньше, когда она поняла, что, наперекор всем доводам разума и здравому смыслу, влюбляется в Коннора Лэсситера?

Риса доигрывает сонату, потому что, как бы она себя ни чувствовала, прерваться, не окончив произведение, она не может. Закрыв крышку рояля, она с трудом проворачивает колеса кресла, стоящие на сухой, растрескавшейся земле, и направляется к единственному во всем лагере частному самолету.

9

Коннор

Коннор дремлет в кресле. Оно слишком удобное, чтобы не клонило в сон, но не настолько, чтобы можно было уснуть крепко. Просыпается он от того, что о борт самолета с глухим звуком ударяется какой-то предмет. Через некоторое время следует другой удар, но еще до того Коннор успевает сообразить, что звуки доносятся откуда-то слева. Третий удар, и он понимает, что в самолет кто-то что-то кидает.

Попытка выглянуть из иллюминатора ничего не дает, потому что тьма за окном превратила стекло в зеркало. Еще удар. Коннор прижимается носом к стеклу и силится рассмотреть хоть что-нибудь, приставив ладони к вискам и загораживая глаза от света в салоне. Глаза понемногу привыкают к темноте, и, наконец, он различает какую-то сложную конструкцию из полированных металлических труб, отражающих голубоватый лунный свет. Инвалидное кресло, вот что это такое.

Риса, подняв очередной камень, бросает его в самолет. Камень ударяется о фюзеляж где-то под иллюминатором.

– Какого черта?

Коннор открывает люк, надеясь прекратить атаку.

– Что это такое? Что случилось?

– Да ничего, – отвечает Риса. – Просто хотела привлечь твое внимание.

Коннор, не понимая, что на нее нашло, смущенно покашливает.

– А что, другого способа нет?

– В последнее время нет.

Прокатившись несколько раз взад-вперед, Риса давит попавший под колесо ком земли, из-за которого кресло стоит криво.

– Внутрь не приглашаешь?

– Приглашаю. Я тебя всегда приглашаю.

– Тогда, может, стоило построить пандус.

Понимая, что очень скоро пожалеет о своих словах, Коннор все-таки произносит их:

– А может, стоит разрешить кое-кому занести тебя внутрь на руках.

Риса подкатывается ближе к трапу, но не настолько, чтобы оказаться совсем рядом. Дистанция, которая сохраняется между ними, придает ситуации оттенок болезненной неловкости.

– Я же не дура. Я вижу, что происходит.

Как бы ни хотелось Рисе немедленно обсудить волнующие ее личные дела, Коннор не в том настроении. Уволив Бэм и Джона, он желает только одного: чтобы этот день закончился, и можно было наконец уснуть беспробудным сном усталого человека, который не видит снов. Какая бы чертовщина ни ожидала его утром.

– Я тебе расскажу, что происходит, – говорит он, не совсем совладав с раздражением. – Я пытаюсь сделать так, чтобы все мы остались живы.

– Да, и ты на это тратишь чересчур много времени. Даже когда ты не занят, ты все равно занят. И когда у тебя находится время поговорить со мной, ты только ругаешь Сопротивление или рассказываешь о том, как тебе трудно и какая на твоих плечах лежит ответственность.

– Бога ради, Риса, ты же не из тех хрупких девочек, которые жить не могут без внимания парней!

В этот момент вышедшая из-за облаков луна освещает лицо Рисы. На щеках блестят слезы.

– Одно дело – нуждаться во внимании, а другое – когда тебя намеренно избегают.

Коннор хочет что-то сказать, но так и не находит слов. Он мог бы напомнить Рисе, что они каждый день встречаются во время сеанса массажа, но она уже сказала, что, даже когда он рядом, мысленно он не с ней.

– Это из-за инвалидного кресла, да?

– Нет! – возражает Коннор. – При чем здесь кресло?

– Значит, ты признаешь, что есть какая-то причина.

– Я этого не говорил.

– Тогда в чем дело?

Коннор спускается ниже, преодолев три ступеньки, отделяющие его от земли, к которой прикована Риса. Опустившись на колени рядом с креслом, он старается заглянуть ей в глаза, но ночная тень скрывает их.

– Риса, ты мне небезразлична. Я отношусь к тебе так же, как раньше. И ты это знаешь.

– Небезразлична?

– Ладно, хорошо, я люблю тебя, – с трудом произносит Коннор. Если бы он лгал, не смог бы выговорить эти слова, и только осознание того, что он говорит правду, помогает ему. Он действительно любит ее, любит всей душой – дело не в этом. И не в инвалидном кресле, и уж подавно – не в том, что ему приходится делать изо дня в день как начальнику Кладбища.

– Влюбленные мальчики так себя не ведут.

– Возможно, все дело в том, что я не мальчик, – отвечает Коннор. – И уже довольно давно.

Некоторое время Риса обдумывает его слова.

– Хорошо, – тихо говорит она, – покажи мне, что ты чувствуешь как мужчина. И заставь меня поверить тебе.

Брошенный вызов повисает в воздухе. На мгновение Коннор представляет себе, как он с Рисой на руках поднимается по трапу и, пройдя через салон, кладет ее на постель в своей комнате, а потом делает с ней то, что делают с женщинами все мужчины. Но Риса не согласится на роль послушной девочки. Ни при каких обстоятельствах. Никогда.

Как ему кажется, в том, что происходит между ними сейчас, есть доля и ее вины. Возможно, ей стоит признать, что невидимая стена, возникшая между ними, – и ее рук дело.

Не зная, как еще доказать свои чувства, он протягивает руку – свою, с которой он был рожден, – и отбрасывает волосы со лба Рисы. Затем, наклонившись, горячо и отчаянно целует ее в губы, вложив в этот единственный поцелуй всю тяжесть их непростых отношений. Этого должно быть достаточно, чтобы высказать все, что он не может облечь в слова… но, отстранившись, Коннор чувствует, что его щеки стали мокрыми от слез – ее слез.

– Если бы ты хотел, чтобы я была с тобой, ты бы построил здесь пандус, – говорит Риса.

Вернувшись в салон самолета, Коннор, не зажигая света, ложится на постель и принимается разглядывать бледные пятна света от звезд на полу. Он зол. Не на Рису, потому что она права. Ничего не стоило построить рядом с трапом пандус. На это ушло бы от силы полдня.

Но что произшло бы, если бы он это сделал?

Что произошло бы, если бы Риса стала его женщиной во всех смыслах этого слова, а у акулы, вытатуированной на руке, действительно оказалась бы способность принимать собственные решения? Роланд уже напал на нее однажды: он хотел силой овладеть Рисой, и она, наверное, смотрела на эту чертову акулу, когда он это делал. Она говорит, что это ее не беспокоит. А вот Коннора эта мысль тревожит так, что он не может уснуть, и это уже не в первый раз.

Что было бы, если бы они оказались наедине, если бы наступил тот самый момент страсти, о котором они оба мечтают, и он бы потерял контроль над собой? Что, если бы эта рука с акулой схватила ее и сжала слишком сильно – если бы он ударил ее, и продолжал бить, и не смог бы остановиться? И как бы он смог быть с ней, если он не может избавиться от мысли о том, какие ужасные вещи делала эта рука? И о том, что она еще может натворить?

«Лучше до этого не доводить. Лучше даже и не пытаться.

Поэтому я и не построил пандус, и не захожу в самолет, в котором она живет. Поэтому я делаю ей массаж на улице: там безопасно. И поэтому Риса уехала в слезах, а я позволил ей уехать. И пусть она думает, что хочет. Что бы ни пришло ей в голову, это все равно лучше, чем знать, что я настолько слаб, что боюсь собственной руки. Поэтому, оставшись наедине с собой в темном салоне, я в ярости снова и снова бью кулаком по стене, разбивая в кровь костяшки пальцев и сдирая с них кожу. Потому что даже сама мысль о том, что я могу причинить тебе боль, нестерпима для меня настолько, что по сравнению с ней боль от содранной кожи – ничто».

10

Старки

День за днем Старки готовит свой лучший фокус, а те, кто разбирается в искусстве иллюзионистов, знают, что оно требует уйму труда, терпения и умения отвлекать.

Прошел месяц с тех пор, как Старки появился на Кладбище, и все это время он продолжал лелеять свои амбиции. И он сделал все возможное, чтобы Коннор ни о чем не догадался.

Этот месяц Старки потратил на изучение лагерных клик, групп ребят, объединенных дружбой, и властной вертикали Кладбища. За это время, искусно пользуясь своей способностью строить планы и претворять их в жизнь, он смог внедриться в ближний круг Коннора. При этом Коннор ничего не заподозрил и не имеет о планах Старки ни малейшего представления.

Теперь он занимает важный пост, и хотя это всего лишь пост заведующего пищевыми ресурсами, его положение позволяет ежедневно контактировать с сотнями ребят, не привлекая к себе ненужного внимания. Пользуясь данной ему властью и доступом к важной информации, Старки теперь может делать то, что раньше неизбежно вызвало бы у Коннора подозрение, но теперь воспринимается как нормальное поведение одного из Апостолов.

Однажды после обеда Старки с невинным видом зашел в «Ком-Бом», которым заведует Хайден, – военный самолет, служащий на Кладбище компьютерным центром связи. Установленная в нем радиостанция когда-то предназначалась для того, чтобы ловить и расшифровывать сигналы на частотах врага. По существу, ее и используют с той же целью, вот только роль врага исполняет Национальная инспекция по делам несовершеннолетних. Тут работают несколько ребят, отобранных Хайденом по принципу знания компьютерных технологий.

– Я не такой уж технарь, каким меня заставляют быть, – объясняет Хайден Старки, – просто у меня есть одна черта – я умею получать поощрение за чужую работу. Думаю, это у меня от отца: он работает в большой корпорации и в совершенстве освоил хождение по головам, взбираясь по ступеням карьерной лестницы.

Страницы: «« « 23456789 » ... »»