Ничья Латынина Юлия

– Мы оба помогали губернатору, – ответил Семин, – я и Малюта. Мы оба были самыми крупными спонсорами. У него те же права, что у меня.

Семин не встретился с Малютой ни через день, ни через неделю. Стрелка все переносилась и переносилась: то Семин отказывался вести переговоры на территории, подконтрольной Малюте, то Малюта, наоборот, заявлял, что это ниже его достоинства – приходить к Семину, то московские банкиры категорически отказывались являться в «Акрон-Плаза», В конце концов стрелку забили на четвертое апреля в кабинете первого заместителя губернатора, Сащи Вяземцева.

Вечером второго числа Малюте донесли – в Москве состоялась воровская сходка, и на сходке этой воры назначили старого самарского вора, Зубка, смотрящим по нарымскому краю.

Начальником службы безопасности у Малюты был человек по прозвищу Миша-кимоно.

– Это Сыч старался, – сказал Миша-кимоно, – его мусорок, Прашкевич, две недели в Самаре пропадал, с тамошними эфесбешниками все кабаки обтер.

– Когда Зубок прилетает?

– Послезавтра. Дневным рейсом.

– Один? – уточнил Малюта.

– Один. В аэропорту его, понятно, встречают…

Совещание у первого заместителя губернатора назначено было на 14.30, а самолет прилетает в 14.05. Семину было хорошо известно, что машина с мигалкою доезжает от аэропорта до города за 22-23 минуты.

Офис Семина располагался в квартале от здания краевой администрации, и Семин еще сидел в офисе, когда ему доложили, что самолет из Москвы сядет точно по расписанию.

– Михаил, машину! – распорядился в интерком Семин.

***

Круглопузый Ил-62 приземлился в аэропорту ровно в 14.05, как и было написано в расписании. Из самолета выкатили трапы, и к переднему трапу тут же подлетел черный «мерседес», – местная братва встречала Зубка. Рядом с «мерседесом» стояло еще несколько воровских машин, а чуть поодаль – две «Волги» с сотрудниками ФСБ. Формально у них был приказ следить за известным вором. Неформально у них был приказ охранять вора в законе от могущих воспоследовать неприятностей.

По переднему трапу должен был сойти Зубок, а через задний трап погнали всех остальных пассажиров.

Темная толпа людей в пальто и шубах уже заполонила задний трап, а передний все еще оставался пустым. Один из блатных выждав минуты две, взбежал по трапу и исчез в чреве самолета, а через минуту показался снова, разводя руками.

Встречающие переключили свое внимание на задний трап, решив, что Зубок спустился там, но в толпе на заднем трапе его уже не было. Впоследствии видеосъемка эфесбешников, фиксировавших всех, в том числе и тех, кто спускался по заднему трапу, показала, что Зубок на заднем трапе не появлялся.

Пассажиры в это время набились в автобус, тот изверг из своих недр клуб черного дыма, стрельнул неисправным глушителем и поехал к выходу с летного поля. Один из «мерседесов» сорвался с места и с визгом обогнал автобус, блокируя ему путь. Разъяренная братва принялась выгонять людей вон. Блатные провозились минут десять, прежде чем удостоверились, что Зубка в автобусе точно нет.

***

Совещание у первого зама губернатора все не начиналось и не начиналось: сначала на пять минут опоздал Малюта, а потом чем-то обеспокоенный Семин сунул хозяину кабинета записочку, тот растерянно забегал глазами, извинился и вышел из комнаты.

Участники совещания – еще один зам губернатора, генеральный директор «Нарымгеологоразведки», Семин, Малюта и близкий к Малюте коммерсант Иван Пырьев, – остались одни.

Директор «Нарымгеологоразведки» Гиляев поднялся и стал расхаживать по кабинету Семин сидел неподвижно, выложив перед собой два мобильника. Малюта, напротив, получал удовольствие от всей ситуации. Он развалился на присутственном стуле, а потом вынул из бывшей на столе вазы зеленое яблоко, слегка потер его о рукав свитера и принялся громко яблоком хрустеть.

Ел Малюта с таким аппетитом, словно прибыл в кабинет из блокадного Ленинграда.

Прошло еще пять минут, – Малюта дожрал яблоко, потянулся, и щелчком отправил огрызок в пепельницу, красовавшуюся посередине стола. Директор «Нарымгеологоразведки» внезапно не выдержал.

– Сергей Павлович, – сказал он Малюте, – вы что, на совещание в администрации края пиджака не могли надеть?

– А что? – спросил Малюта.

– А то, что вы в этом свитере на бандита похожи.

Малюта плотоядно улыбнулся и широко развел руками. Пристяжной коммерсант Малюты, Пырьев, посмотрел на часы и выразительно постучал пальцем по циферблату:

– Что за дела, Витя? – спросил он. – Почему не начинаем?

– Мы еще кое-кого ждем, – ответил Семин.

Он сильно нервничал.

– Вы его не дождетесь, – сказал Вырубов.

– Почему?

– Потому что этот человек решил заняться не своим делом, – усмехнулся Малюта, – а мало ли что может случиться с человеком, который занялся не своим делом?

Зубка не нашли ни в тот день, ни в следующий, ни через год. Ни в Москве, ни в Нарыме. Достоверно было известно, что он прошел в Шереметьеве спецконтроль и был подвезен из VIP-зала к самому трапу самолета. Куда и как он умудрился деться из герметичного самолета, летящего на высоте десять тысяч метров над Самарой и Уралом, так и не выяснили.

С пропажей Зубка у Семина начались серьезные неприятности. Московский банк в союзе с крупнейшей преступной группировкой края целенаправленно и жестко загоняли его в угол. Банк выиграл один за другим несколько арбитражных исков. К московским партнерам Семина начала приставать налоговая полиция, собрания акционеров Нарымской нефтяной компании проводились раз в неделю по три штуки, а в Швейцарии судья арестовал какой-то подозрительный счет сына губернатора, деньги на который поступали непосредственно со счета «Нарым Ойл Трейд».

Текущим нарымским бизнесом теперь заведовал Тахирмуратов. Судьба нарымской нефти решалась в федеральных судах, и Семин все больше времени проводил в Москве. У него тоже появились какие-то московские партнеры, – одна из крупнейших нефтяных компаний страны, которая не прочь.была купить ситуацию.

Тринадцатого мая Семин прилетел в Нарым утренним рейсом, но домой не заехал, а сразу поехал в офис. С Еленой он договорился пообедать в небольшом ресторанчике «Гамбит».

К обеду он сильно опоздал. Елена уже вся извертелась, звоня ему по сотовому, но сотовый был отключен. Потом она дозвонилась водителю, водитель сказал, что они подъезжают. Наконец Сыч появился в ресторане и сразу велел официанту нести свое любимое вино – «Ротшильд» 76-го года.

– За мир и дружбу между народами, – сказал Семин, разливая красное вино в хрустальные бокалы с вензелями «Гамбита», – мы помирились с москвичами.

– А на каких условиях?

– Мы возвращаем активы в компанию и взамен получаем половину акций. Как ты понимаешь, мне гораздо выгодней отдавать половину москвичам и взамен получить доступ к федеральной власти и международным деньгам, чем отдавать ту же самую половину Гиляеву и смотреть, как Гиляев загоняет деньги на Багамы. Генеральным директором становлюсь я. Председателем совета директоров – Неборин.

– Семен Неборин был хозяин московского банка.

– А Малюта? – спросила Елена. Семин пожал плечами.

– Сергей Вырубов по кличке Малюта не контролирует нарымских менеджеров. Сергей Вырубов имеет вполне определенную репутацию и вполне определенный словарный запас. И наконец, у Вырубова сейчас большие трудности. У него, извините, опять война с «чехами». Завтра Вырубова убьют, и с кем москвичи будут договариваться?

Елена помолчала. Она не понимала всех тонкостей договора, но она понимала, что вся история началась с того, что генеральный директор «Нарымгеологоразведки» Гиляев попросил Семина защитить его от москвичей. И вот теперь Семин так защитил его, что занял место Гиляева, а москвичи образовались в «Нарымгеологоразведке» все равно.

– Но вы же чуть не убили друг друга, – сказала Елена.

– Кто?

– Ну, вы с Небориным.

– Это такая форма общения, – сказал Семин.

– И надолго этот мир?

– Навсегда, – сказал Семин. Он выпил еще бокал, попросил официанта принести минералки и добавил безразличным тоном:

– Да, ты знаешь, я женюсь.

Елена глядела недоуменно.

– Ее зовут Лариса, – сказал Семин, – Лариса Неборина. – Мы уже подали заявление.

И только тут Елена поняла, почему Семин, кинувший менеджеров «Нарымгеологоразведки», и Неборин, кинувший Малюту, уверены во взаимной надежности новых партнеров.

– Ты женишься на ней, потому что в приданое ты получишь Нарымскую нефтяную компанию?

– Я женюсь на ней, потому что уверен, что ее, в отличие от тебя, не интересуют мои деньги.

Елена сидела совершенно неподвижно, как на фотографии.

– И тебе совершенно незачем плакать, – сказал Семин, – на слезы, Леночка, ничего не купишь.

***

Впоследствии Елена так и не могла припомнить того, что происходило с ней в следующие месяцы – хотя, несомненно, что-то да происходило?

Где– то с неделю она лежала, -не рисовала, не думала, не смотрела телевизор, – просто лежала, задумчиво смотря в белый слегка облупленный потолок. Самое печальное было то, что нельзя было шевельнуться, чтобы это как-то не напомнило о Семине. Кофеварка на столе немедленно напоминала, что Семин любит кофе, «Жигули», проехавшие под окном, напоминали, что у Семина не «Жигули», а «мерседес», ну, а если ехал «мерседес», тут вообще не о чем было говорить.

Самым же скверным были газеты, почти каждый день они писали о Семине, а если не о Семине – так о ком-нибудь, кого она встречала вместе с Семиным или о чем-нибудь, с Семиным связанным. В июне газеты написали, что московский банк «Мелос» урегулировал все вопросы, связанные с установлением контроля над нарымской нефтью, и что на собрании акционеров генеральным директором Нарымской нефтяной компании избран Виктор Семин, а председателем совета директоров Семен Неборин.

Вместе с Семиным куда-то исчезли деньги. Елена и раньше была чрезвычайно непрактичной особой: всем было известно, что с Ратмирцевой можно договориться за самые маленькие бабки и не платить ей дольше всех, и именно этому обстоятельству Елена, в числе прочего, была обязана в прошлом изобилием заказов.

Семин тоже дважды не платил ей, за отделку одного офиса и другого офиса, а когда он в третий раз позвал ее делать квартиру они наконец познакомились лично и Семин почему-то заплатил.

Тогда же Семин взял на себя все переговоры. Впрочем, и переговоров-то особых не было: все стояли в очередь к жене или почти что жене Семина, и деньги, разумеется, несли только что не вперед заказа. Сейчас клиентов как вымело помелом. Одни тушевались, не будучи в силах предугадать реакцию Семина, других пугали слухи, распространяемые Шубиным и Казанцевым, третьи слышали какую-то неясную историю о конфликте с Малютой.

Фирма Елены, доселе занимавшая помещение в одном из семинских зданий, переехала в другой дом. Сотрудники – а их всего-то было человек шесть потихоньку разбрелись в поисках другой работы, прихватив на всякий случай сделанные Еленой эскизы.

Окончательный крах наступил 17 августа когда банк, в котором фирма держала счет, а Елена – деньги, прекратил платежи. Банк, разумеется, принадлежал Семину, то есть в марте Семин из руководства банка вышел и нигде формально не светился, но на самом деле банк контролировал Семин. Счета фирмы были переведены туда, когда роман Семина и Елены был в самом разгаре, а потом забрать деньги Елене как-то не пришло в голову.

Елена могла бы позвонить Семину, и тот, может быть, деньги бы отдал. Она умирала – так ей хотелось позвонить и встретиться, но звонить и встречаться по такому поводу казалось ей более чем неуместным.

В конце сентября, когда все дни слились в сплошную грязную пелену, в квартире Елены неожиданно раздался звонок. Звонивший спросил Елену Сергеевну.

– Это я, – ответила Елена.

– Вы меня вряд ли помните, – сказал человек по ту сторону трубки, – но меня зовут Неелов, Михаил Игнатьевич Неелов. Вы когда-то оформляли ресторан, где я был совладельцем, а теперь у меня собственный клуб «Капитолий», и я хотел бы поручить интерьер вам.

Елена, как ни странно, помнила Неелова. Это был неприметный господин среднего роста с самодовольным лицом и маленькими руками, из числа тех странных людей, при взгляде на которых чиновник сразу думает, что этот человек принес ему взятку, а женщине сразу кажется, что вот сейчас ее притиснут и начнут лапать.

Клуб Неелова оказался гибридом кабака и борделя. В нем было два этажа, на первом размещался небольшой обеденный зал и еще комнатка для игроков. Когда Елена поднялась на второй этаж, она увидела там коридор, по правую сторону которого тянулись пустые квадратные комнаты.

– А это зачем? – уточнила она.

– А это если клиент захочет уединиться со спутницей, – безо всякого смущения объявил Неелов. – Это тоже, разумеется, надо оформить. – Закатил глаза, причмокнул языком и, приблизив свое лицо к лицу Елены, сказал: Роскошно оформить.

Елене стало ужасно противно, но делать было нечего. Это был единственный заказ, который поступил ей в течение этого месяца. Ей надо было на что-то жить. И надо было как-то возвращаться к жизни.

Елена отделала основной зал всего за месяц. Идею отделки предложил Неелов: он вообще оказался довольно капризен. Он хотел, чтобы стены были расписаны сценками на тему еды, и Елена так их ему и расписала. Неелов был очень доволен, особенно одной картинкой, где была изображена Россия в виде тушки быка, и поверх было написано: «Схема раздела тушки».

Когда отделка интерьера была закончена, Елена встретилась с Нееловым и тот, доверительно наклонившись к Елене и почти щекоча языком ее ухо, сказал, что это прекрасная работа.

– Но остались еще комнаты наверху, – чмокнул Неелов.

Елена внутренне перекосилась и показала ему наброски. Это был обычный гостиничный интерьер: широкие кровати, затянутый ковролином пол и зеркала.

– Не, так не пойдет, – сказал Неелов, едва взглянув на рисунки. – Что за дела? У меня должно быть уникальное заведение. Запоминающееся заведение. А не номер в гостинице «Советский Нарым». Я хочу, чтобы ты расписала стены, так же, как в зале.

– В каком смысле – так же? – уточнила Елена.

– А вот в каком.

Неелов, плотоядно улыбаясь, выложил перед Еленой на стол пачку фотографий. Все это были довольно похабные снимки. Видимо, не снимки даже, а кадры из какого-то порнографического фильма. Как правило, количество участвующих в сцене было больше двух.

– Вот так и распиши, Ленусик, – сказал Неелов, подмигивая, – чтобы здесь, значит, кушали, а там – любили.

Кровь бросилась Елене в лицо.

– Я не собираюсь рисовать ничего подобного, – заявила Елена.

– Значит, на этом наш контракт кончился, – сказал Неелов.

– Ради бога. Заплатите мне деньги за отделку зала и ищите себе кого хотите, чтобы он отделывал ваш бордель.

– С чего это я должен платить тебе деньги? – спросил Неелов. – У нас в контракте было записано, что ты обязуешься отделать все помещения. Ты контракта не выполнила, и денег ты ни копейки не получишь.

Прошло некоторое время, и клуб «Капитолий» вступил в строй, известив об этом объявлениями в городских газетах и ненавязчивой, но куда более эффективной рекламой в узком кругу городской элиты.

Елена так и не получила своих денег: Неелов не отвечал на ее звонки, а когда она пришла к ресторану, двое вышибал выкинули ее вон. Елене показалось, что в одном из вышибал она узнала паренька, которого видела в охранниках Малюты, и ей даже подумалось, что поведение Неелова, очень возможно, – это последняя порция мести со стороны Вырубова. Потом она, впрочем, укорила себя во вздорной мнительности – Вырубов наверняка давно забыл о ее существовании. Если она когда-то и интересовала бандита, то исключительно как любовница Семина.

После этой гадкой истории Елена заболела. Неделю она лежала с температурой сорок, а когда она поправилась, оказалось, что она больше не может различать цвета. Весь мир стал черно-белый, как на старой кинопленке. Сначала Елена надеялась, что зрение вот-вот восстановится, но шли дни, мир оставался черно-белым, и Елена поняла, что с ее профессией архитектора и художника покончено навсегда.

Больше она ничего не умела.

***

В конце ноября Елена вновь пришла в «Капитолий». Она оделась в лучшее свое платье и замшевые сапоги с изящными каблучками и пушистым, чуть потертым верхом, и свою машину она предусмотрительно оставила за углом. Расчет оправдался: охранник у входа не заметил ее, она проскользнула внутрь с несколькими гостями и уселась за столик в глубине помещения. Зал медленно заполнялся народом, под потолком, разбрасывая блики, крутился стеклянный шар, и на эстраде музыканты уже настраивали инструменты.

Официант подал ей кожаную папку с меню и осведомился, что она будет пить, и Елена попросила его позвать Неелова. Елена рассеянно листала меню, смотрела на холеных женщин, чинно рассаживающихся по столикам в сопровождении пузатых кавалеров, и чувствовала себя как ребенок, который наблюдает сквозь аквариумное стекло за совершенно чужой и такой красивой жизнью вуалехвостых рыб, морских коньков и колышущихся водорослей. И то, что этот мир стал из цветного черно-белым, делало его вдвойне чужим и незаконченным, как брошенный второпях чертеж.

Елена рассчитывала, что Неелов не захочет скандала в разгар вечера, и оказалась права, Неелов бочком, по-рыбьи, обогнул стол и присел рядом с ней.

– Я пришла за деньгами, – сказала Елена.

Неелов помолчал и поглядел на Елену жадными плотоядными глазами.

– Ну хорошо, – проговорил он, – я… я погорячился. Я готов извиниться…

– Мне не нужны извинения. Мне нужны деньги.

– Мы будем обсуждать это здесь или в моем кабинете?

Неелов встал, легким движением корпуса освобождая путь для Елены, и они вышли из зала вдвоем.

Они прошли мимо кухни, – на Елену пахнуло чем-то морским и жареным, послышалось скворчание шипящей в масле осетрины, – и оказались в длинном черном коридоре. У винтовой лестницы, ведшей наверх, в кабинет Неелова, стояли несколько щуплых ментов. Тут же курил сигарету высокий мужик, с бледным, как истлевший кленовый лист, лицом.

При виде Елены мужик с истлевшим лицом неторопливо затушил сигарету. Неелов внезапно отстал, и Елена даже не успела сообразить, что происходит, прежде чем менты подхватили ее под руки.

Она дернулась, ее несильно, но больно ударили в живот и приложили лицом о стену, а потом Елена почувствовала чью-то руку в кармане пальто и, скосив глаза, увидела, как человек с истлевшим лицом вытаскивает из этого кармана пакетик с порошком. Откуда-то изо всех щелей, как муравьи на сладкое, внезапно набежала охрана Неелова.

– Внимание, – объявил человек своим сотрудникам, – при личном досмотре гражданки был обнаружен порошок белого цвета, в количестве…

– На три года тянет, – сказал кто-то сбоку.

Один из милиционеров уже составлял протокол задержания. Двух охранников определили в понятые.

– Твое, детка, – ласково сказал испитый мент, поднося пакетик поближе к глазам Елена.

Елена изо всех сил плюнула ему в лицо. Мент побагровел.

– Ax ты сучка! – заорал он. – Да мы тя ща…

Он ударил Елену два раза, как взрослого мужика, один раз в солнечное сплетение и другой – чуть ниже, и Елена согнулась от боли и почти перестала соображать, что происходит, а потом охранники что-то зашептали на ухо менту и поволокли Елену прочь. Когда она очнулась, оказалось, что она сидит на стуле в кабинете Неелова и на глазах у нее – слезы после удара, а Неелов нависает над ней и хитро щерится.

– Тебе все понятно? – спросил Неелов.

Елена молчала.

– Ты маленькая негодная шлюха, – сказал Неелов, – ты меня обманула. Ты ни хрена не сделала той работы, которую я просил, и еще осмеливаешься просить за свое безделье деньги. Я мог бы сдать тебя в ментовку и посадить за распространение наркотиков, но я добрый человек. Выбирай: или ты уйдешь отсюда, тихо, не поднимая шума, и я придержу этот протокол. Либо ты уйдешь с ментами. Все поняла?

Елена кивнула. На глазах у нее по-прежнему стояли слезы – от физической боли.

Она и не знала, что когда бьют, так хочется плакать.

– Тебе не стоит плакать, сучка, – сказал Неелов, – раньше надо было думать, когда ты пыталась меня обжулить.

Когда Елена вышла из кабинета, испитый мент и его подручные по-прежнему стояли в коридоре. Один из них бросил какую-то сальную фразу, и по этой фразе Елена поняла, что менты принимают ее за одну из здешних продажных девок, которая пыталась шантажировать хозяина.

Елена, наклонив голову, вышла в ночь. На улице творилась метель, и пока Елена обходила кругом здание, добираясь до машины, она основательно закоченела.

Вдобавок оказалось, что Елена, нервничая, забыла выключить у машины фары, и за те сорок минут, которые она была в клубе, аккумулятор сел окончательно. Елена попыталась изловить машину, но машин было мало, а те, которые проезжали мимо, не спешили останавливаться.

Она ловила машину минут двадцать, а потом поняла, что на набережной это бесполезно, и вернулась к освещенному подъезду клуба. Туда каждые пять минут подъезжали те самые иномарки, которые не останавливались на набережной, и там можно было попросить хозяина машины или, по крайней мере, его шофера, завести двигатель.

Однако на этот раз швейцар узнал ее, ощерился и сказал:

– Брысь, соска! Ща в ментовку тебя сдадим!

Елена закуталась поплотнее и отошла прочь. Мороз усилился: недавняя оттепель превратила мостовую в каток, и по этому катку ветер мел мелкую снежную крошку. Была уже поздняя ночь, холод забирался Елене под пальтишко, выдувая из души последнюю теплоту.

Елена вдруг вспомнила такой же прием несколько месяцев назад, в день открытия «Акрон-Плаза». Прием, на который она приехала вместе с Семиным, радостная и довольная, когда губернатор целовал ее в Щечку, и когда никакой Неелов даже близко не осмелился бы угрожать ей ментовкой и подсыпанным наркотиком…

На глазах Елены показались слезы, и она отвернулась, чтобы стать против ветра, а когда она повернулась опять, она увидела, что у портика «Капитолия» тормозит семинский «мере». «Мере» остался таким же белым, каким был всегда. Она вздрогнула и шагнула к «мерсу».

Из «мерса» вылез Семин, в короткой дубленке, а с заднего сиденья выпорхнула его жена, в длинной блестящей шубке. Елена. услышала заливистый женский смех, и ветер донес до нее обрывок начатой в машине фразы:

– Как можно жить в вашем Нарыме зимой? Котик, поедем на Новый год в Эмираты, а?

Елена застыла в тени колонны, и Семин прошел мимо нее в тепло отделанного ею клуба, не заметив своей бывшей любовницы, и в этот момент Елена поняла, что она больше не хочет жить, потому что ничего, что она могла бы сделать в жизни, не имеет смысла без Семина.

Под портик «Капитолия» вкатилась еще одна машина, щупленькая, среднего класса «японка», и Елена чуть было не шагнула ей навстречу, а потом сообразила, что делать этого не стоит: здесь, у подъезда, и света было достаточно, и машины ехали совсем медленно, и никто бы ее, конечно, не сбил, а так – только помял бы чуть-чуть.

Елена сделала несколько шагов и оказалась на набережной, в десяти метрах от собственного безмолвного «ниссана». Метель била в лицо Елене, набережная была погружена во тьму, и редкие машины катились по ней осторожно, прощупывая тьму щупальцами противотуманных фар. Елена пропустила первую машину, щупленький «жигуленок», пробиравшийся по улице бочком и на скорости в двадцать километров в час. Вторая машина была «БМВ», но она мигала левым поворотником в знак того, что сейчас свернет к «Капитолию», и оттого двигалась довольно медленно.

Третья машина оказалась то, что надо. Она летела по набережной на немыслимой для ночного гололеда скорости в восемьдесят километров в час, и, судя по яркости габаритов, это был огромный и тяжелый джип. Елена шагнула на середину улицу. Она еще успела заметить внезапно включившийся левый поворотник (джип, оказывается, таки-тоже ехал в «Капитолий»), отчаянный визг тормозов и закрутившуюся волчком угольно-черную громаду, а потом ее крепко приложило о тонированные стекла и черный хром крыла, и Елена провалилась в глубокую воронку без дна.

Елена открыла глаза. Она лежала на широкой двуспальной постели, в светлой комнате с белыми стенами и затянутым в ковролин полом, и если это был рай, то следовало признать, что рай в последнее время стали отделывать как спальню «нового русского». Окно было забрано роскошным узором из заиндевевших снежинок и искрилось на солнце, и сквозь неровное оттаявшее пятно на окне был виден кусочек ослепительно синего неба и закатывающегося за горизонт солнца.

Надо было быть ужасно везучей, чтобы ночью на ледяной дороге броситься под джип, который прет со скоростью восемьдесят километров в час, и остаться в живых. И кроме того, у джипа должен был быть чертовски хороший водитель.

Елена лежала в постели минут пятнадцать, прислушиваясь к собственным ощущениям, а потом нашарила на тумбочке «ленивчик» и включила большой плоскоэкранный телевизор, расположившийся на полу наискосок от кровати. По телевизору показали губернатора, агитирующего депутатов за краевой бюджет, а потом – здание арбитражного суда.

Телеведущий сказал, что сегодня Нарымский краевой суд удовлетворил иск фирмы «Кром-инвест» о введении внешнего наблюдения в компании «Нарымгеологоразведка». Затем на экране показали офис нарымского предпринимателя Виктора Семина, и самого Семина, стоявшего в распахнутой дубленке на фоне ледяной царь-птицы при входе. Корреспондент спросил Семина, правда ли, что за иском «Кром-инвеста» стоит сам Семин, и Виктор ответил, что доходы от нарымской нефти должны оставаться в крае.

Елена поняла, что она не может смотреть телевизор и поскорее его выключила. Она полежала еще немного, а потом осторожно встала, прислушиваясь к собственным ощущениям. Когда она встала, у нее потемнело в глазах, но оказалось, что она вполне может ходить, держась рукой за стенку. Под кроватью отыскались пушистые тапочки, а в сверкающей ванной, соединенной со спальней ослепительно свежий халат.

Елена надела халат и вышла из спальни. Она оказалась в холле второго этажа, широком и просторном. Холл кончался балюстрадой, увитой листьями и цветами, а за балюстрадой, в сквозном эркере, пронизывавшем здание с первого этажа по третий, качались верхушки пальм. Было странно впервые в жизни видеть живую листву серого цвета.

Елена прислушалась: в доме было абсолютно тихо, и только откуда-то сверху доносился шум. Елена поднялась на третий этаж. Третий этаж был мансардой, и всю площадь его – без малого сто квадратных метров, – занимал спортивный зал. Справа от лестницы стоял низенький бильярдный стол с полосатыми шарами, а дальше начинались маты. С потолка на растяжке свисала похожая на гигантскую урючину боксерская груша.

По этой-то груше и лупил безостановочно Сергей Вырубов.

Елена оперлась о бильярд и стала смотреть. Прошла, наверное, минута, и Вырубов внезапно обернулся. На мгновение глаза Елены встретились с его глазами. В холодных обесцвеченных зрачках пряталась жадная нежность и какое-то странное одиночество. Сердце Елены вздрогнуло, но тут Сергей улыбнулся и отвел глаза в сторону, и Елена поняла, что то, что она приняла за заинтересованный мужской взгляд, было всего лишь игрой света и, возможно, блеском глаз раззадоренного тренировкой хищника.

– Очнулась? – спросил Сергей.

– Как я сюда попала?

– Ты бросилась под мой джип. У меня водила бывший раллист.

Елена опустила глаза.

– Я не нарочно, – проговорила она… – Было… было темно… а я искала машину побольше…

Вырубов молчал. Елена вдруг вскинула голову:

– Почему вы не отвезли меня в больницу?

– Не хочу, чтобы про меня писали, что моя тачка сбила пешехода, – ответил Вырубов. – Это порочит честный облик простого российского авторитета.

Помолчал и добавил:

– Иди ложись. Завтрак тебе принесут в постель.

***

Вырубов появился в спальне спустя десять минут, с подносом, на котором красовался стакан с апельсиновым соком, баночка йогурта и свежие поджаренные гренки. Там же стояла плошка с пахнущим малиной джемом, и исходил ароматным паром узорчатый чайник.

Елена не могла не удивиться, что Вырубов пришел сам. «А интересно, это по их бандитским понятиям не унизительно – прислуживать женщине? – подумала она. И вообще, где все его люди?»

Елена оказалась голодной. Она быстро проглотила и свежую, восхитительно тающую во рту гренку, выела баночку с йогуртом и неторопливо, глоточками стала пить кофе. Вырубов сел в кресло рядом, и Елене. показалось, что он смотрит, как она ест. Но когда она скосила глаза, она увидела, что он читает газету.

Когда с гренками и кофе было покончено, Вырубов переставил поднос с постели, на столик, стряхнул несколько крошек и спросил:

– Почему ты хотела убить себя?

Елена подумала, что сейчас самое время назвать имя Неелова. Интересно, что он сделает с владельцем клуба? Самое меньшее, – заставит выплатить деньги.

– Так, – сказала Елена. Вырубов помолчал.

– Так, значит, так.

Поднялся гибким и легким движением со стула.

– Когда поешь, позови девочку Она уберет.

Он уже стоял у двери комнаты, когда Елена спросила:

– Ой, Сергей Павлович, а вы сами… не пострадали?

– Нет, – сказал Вырубов.

– А джип?

– А за джип будет платить водитель.

– Почему?! – изумилась Елена.

– Потому что по инструкции он в таких случаях тормозить не должен. А вдруг это ловушка?

***

Елена слишком рано выползла из постели. Какие бы призы в свое время ни брал бывший раллист, сидевший за рулем злополучного джипа, – сотрясение мозга она заработала. К тому же Елена элементарно простыла, бегая по морозу в неприспособленном для этого пальтишке, и уже вечером того дня, в который она очнулась, она лежала в постели с воспаленным горлом, ангиной и температурой тридцать девять и пять.

Время от времени она просыпалась и таращила воспаленные глаза, и тогда смазливая девочка лет двадцати, видимо попавшая в вырубовский особняк совсем по другой надобности, поила ее горячим молоком и кормила таблетками. Один раз Елена очнулась поздно ночью и услышала, несмотря на отличную звукоизоляцию, как вздрагивает дом от музыки и пьянки. Елена нашарила упаковку таблеток и сказала фигуре в кресле:

– Варя, ты лучше вниз иди. Тебе же внизу надо быть.

Человек, сидевший в кресле, повернул голову, и Елена увидела, что это Вырубов.

***

Более или менее пришла в себя Елена дня через три. Горло уже болело меньше, температура упала до тридцати семи с половиной, и как-то вечером Варя на всякий случай принесла ей одежду: белье, джинсы и свитер. Елена надела джинсы и свитер и вышла из спальни.

На этот раз никакой пьянки в доме не намечалось, да и была ли та пьянка или Елене все прибредилось, поручиться было нельзя. Елена осторожно спустилась в подвал, толкнулась в дверь гаража и вошла.

Гараж был просторный, на четыре машины, но сейчас в нем стояла только одна – тот самый черный, похожий на спичечный коробок джип с трехлучевой звездой на заду и надписью «брабус». Вблизи джип казался устрашающе огромным. Елена обошла его кругом и увидела, что левая передняя скула джипа смята, как использованная салфетка, – видимо, отвернув, водитель влепился в какой-то столб. В изломах крыла было что-то странное и, приглядевшись, Елена сообразила, что «брабус» бронированный.

Елена постояла в пустом гараже минут пять, а потом поднялась на первый этаж в кабинет Вырубова.

Вырубов сидел в кожаном вращающемся кресле, боком к столу и спиной к двери. Елена видела коротко стриженную голову, отливавшую белым на фоне бронированного стеклопакета, закатанный рукав черной рубашки и телефонную трубку у уха. Вырубов говорил с кем-то: Елена услышала название «Кроминвест» и «Ларин» – так звали нового временного управляющего «Нарымгеологоразведки». К слову «Ларин» было прибавлено слово: «еб…о» и еще несколько таких же слов. Вырубов договорил, швырнул трубку на рычаг и развернулся к двери.

– О, привет! – сказал Вырубов. – Сама нашла дорогу?

– Я планировку домов не забываю.

Вырубов подошел к Елене, взял ее за плечи и развернул навстречу солнцу.

– Отлично выглядишь, – сказал он. Елена опустила глаза. Она не могла отлично выглядеть. Если бы она отлично выглядела, то Семин не променял бы ее на длинноногую москвичку.

Вырубов между тем как-то неловко переступил с ноги на ногу, сделал шаг назад и, наконец, шумно плюхнулся на кожаный диван.

– Вы правда хотите заставить своего водителя платить за этот джип? спросила Елена.

– Да, – сказал Вырубов.

– Но он же бронированный.

– И что?

– Ведь его из-за этого, наверное, нельзя починить?

– Нельзя.

– У вашего водителя нет столько денег, – сказала Елена, – я заплачу за него. Вырубов помолчал.

– А у тебя есть столько денег?

Елена подумала о пятидесяти тысячах долларов, пропавших в банке Семина. Она опустила глаза и принялась перебирать складки на свитере.

– Ну ладно, девочка, – сказал Вырубов, – тебя никто за язык не тянул. Когда-то ты отказалась заняться моим домом. Это, конечно, не столько, сколько бронированный джип, но остаток я так и быть прощу.

***

Телевизор не соврал: за иском о банкротстве «Нарымгеологоразведки» действительно стоял Виктор Семин. После 17 августа влияние московского банка, распоряжавшегося компанией, сошло на нет: баланс банка сыпался на глазах, они прятали собственные активы от иностранных кредиторов и бегали от обманутых вкладчиков, и до далекой Сибири руки у них не доходили.

Семин давно знал, что так оно и случится – на этом и строился весь его расчет, когда он поделился компанией с москвичами. Губернатор был категорически против, боялся, что гордые москвичи не будут откатывать ему денег на выборы, но Семин объяснил губернатору, что, как только рубль обесценится, банк «Мелос» наверняка станет банкротом. И тогда у банка будет столько хлопот, что ему станет не до нарымской нефти; Губернатор долго-долго вникал в доводы Семина, так и не вник, но дал согласие.

Все предыдущее время, с мая по август, управление «Нарымгеологоразведкой» строилось так, что нарымская нефть продавалась ниже себестоимости фирмам, которые контролировал Семин. Собственно, продавалась она не как нефть, а как «жидкость из скважины» – Семин нашел это московское изобретение очень удобным. Взамен фирмы Семина по завышенным ценам поставляли нефтяникам оборудование, и в результате долг «Нарымгеологоразведки» перед фирмами Семина рос и рос. Москвичам практически так и не удалось вмешаться в управление компанией.

Губернатору Семин объяснял, что половину черных доходов он вынужден отдавать москвичам, а москвичам Семин объяснял, что половину черных доходов он вынужден отдавать губернатору.

А когда «Мелос» рухнул и вынужден был разбираться с обворованными им кредиторами, фирмы Семина впарили Нарымской нефтяной компании иск на все имевшиеся у них долги – и начали банкротить самые вкусные ее части.

Когда из арбитражного суда Семину сообщили, что иск о введении внешнего управления удовлетворен и, стало быть, банку в Нарымской нефтяной компании принадлежат от дохлого осла уши, он как раз сидел в своем офисе. Семин повесил трубку, достал из сейфа коллекционный коньяк и налил его в хрустальную рюмку восемнадцатого века. Он подошел к зеркалу и чокнулся рюмкой со своим отражением в зеркале. И выпил коньяк.

Потом Виктор Семин сел обратно в кресло и, подумав, набрал номер Елены. Вместо Елены был автоответчик.