Ничья Латынина Юлия

– Кстати, – сказал Вырубов, – я прочитал Канта.

– Всего?!

– Не-а. Чуть-чуть. Мне понравилась одна идея.

– Какая же?

– Поступай с другими так, как они бы поступили с тобой. Только делай это раньше.

Елена поперхнулась.

– У Канта сказано по-другому, – проговорила она, – поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы они поступали с тобой.

– Лена, – усмехнулся Вырубов, – если бы я поступал так, как у Канта написано, я бы давно был покойником. Так на фига мне его читать?

Елена недоуменно смотрела на Малюту. Было невозможно понять, говорит он серьезно или смеется.

– А что за человек Семин? – внезапно спросил Вырубов. Елена задумалась.

– Он очень умный человек, – сказала она.

– И что, ты любишь его за то, что он умный?

– Да.

Вырубов, расхохотавшись, откинулся в кресле.

– Да он же урод, – сказал Вырубов. – Ты его любишь за его деньги.

Елена некоторое время размышляла.

– Ну, в какой-то степени да. Это же часть его – что он умеет зарабатывать деньги. Если бы он не умел зарабатывать деньги, он был бы совсем другим человеком.

Елена задумалась и прибавила:

– И я у него никогда ничего не просила.

– А он тебе чего-нибудь дарил?

– Нет. И слава богу.

Вырубов улыбнулся.

– Витя скаредный человек, я смотрю, он нашел себе дешевую… жену.

– Не смейте так говорить, – сказала Елена.

Под рукой Вырубова зачирикал мобильный телефон. Сергей зацепил его за ухо, выслушал сказанное, коротко дакнул, и выключил аппарат наглухо.

– Ладно, – усмехнулся Сергей, – теперь о деле. Пятьдесят тысяч за универмаг и еще этот дом надоел мне к черту. Я хочу чего-нибудь такое, чего ни у кого нет. Дом, оранжерея и сад. Двадцать тысяч. Идет?

– Я… я вынуждена отказаться… – сказала Елена.

– Почему?

– У меня слишком много другой работы.

– А именно?

– Шубин просил отделать дом. И Казанцев.

– Сто сорок тысяч, – сказал Вырубов.

– Что?

– Я удваиваю сумму. Сто сорок тысяч. Ведь ты должна работать там, где выгодней? Вот и скажешь Шубину, что его очередь потом.

Елена покачала головой.

– Твой Сыч – трус, – проговорил Малюта.

– Что?

– Он должен был позвонить мне сам и отказаться. А он посылает на разбор бабу.

– Семин тут ни при чем. У меня много работы.

– У тебя будет мало работы, – сказал Вырубов. – Выбирай, либо ты берешь эти деньги и делаешь мой универмаг, либо ни Шубин, ни Казанцев тебе ни хрена не закажут.

– Я не могу делать ваш универмаг, – тихо, не подымая глаз, сказала Елена.

Вырубов некоторое время молчал. Потом резко поднялся, распахнул ногой дверь и крикнул куда-то в прихожую:

– Ерш! Свези Елену Сергеевну в город!

Вырубов не соврал: Шубин и Казанцев отказались от услуг архитектора Ратмирцевой. Шубин был владелец небольшой сети магазинов, и ему был нужен загородный особняк, а Казанцев открывал новый ресторан. Елена могла бы нажаловаться Семину, и, наверное, тогда Шубин и Казанцев заметались бы между молотом и наковальней, но Елене было даже жалко обоих предпринимателей, и она никому ничего не сказала.

Правда, через неделю Елена услышала, что Шубин везде рассказывает, что он не заключил контракта с Ратмирцевой потому, что она не представила в срок чертежей и притом попросила все деньги вперед. И что Ратмирцева, в общем, бессовестная баба, с которой невозможно иметь дело. Это ужасно Елену обидело, но потом она подумала, что Шубин рассказывает это не сам, а по приказанию Вырубова, и тогда она испугалась за мужа.

Если бы она пожаловалась Семину, Семин бы принялся выяснять отношения, рано или поздно это кончилось бы конфликтом между ним и Вырубовым, а Елена не сомневалась, что хладнокровный убийца Вырубов для такого конфликта был подготовлен куда лучше.

Семин был прав – ей, Елене, с самого начала следовало сторониться обаятельного бандита с глазами Пьеро. Она была виновата, она по бабьей глупости полезла туда, где сильный и оскорбленный мужик, защищая свое самолюбие, начинает ломать судьбы людей, и было бы нечестно, если бы за ее глупость расплачивался своими магазинами наглец Шубин.

Так что Семину Елена соврала, что они не сошлись с Шубиным в цене, и вообще имя Малюты между ними никак больше не упоминалось. Только один раз, когда приехали какие-то высокие милицейские чины из Москвы, Семин с Прашкевичем возили их на вертолете на заимку и очень много с ними пили. Утром, отмокая в ванной с головной болью, Семин сказал, что без попойки с ментами нельзя.

– Все пьют, – пожаловался Семин. Елена неожиданно для себя возразила:

– Малюта не пьет. Совсем. Ни разу не брал в рот ни капли.

Семин пьяно расхохотался.

– Он тебе соврал, Ленчик. Когда нужно, вполне пьет. Однажды на моих глазах пьяный блевал…

1996 год. Осень

В 1996 году в крае прошли выборы губернатора, и на них победил старый губернатор Нефедушкин. Нефедушкин был крайне непопулярен, и поэтому на выборы пришлось потратить довольно много денег. Половина потраченного принадлежала Семину, который тогда полностью контролировал Нарымский нефтехимический комбинат. Между Семиным и губернатором было неформальное соглашение, что после выборов к комбинату присовокупится «Нарымгеологоразведка» – государственная нефтяная компания с небольшим объемом добычи и хорошими запасами.

Семин знал, что другую часть денег на выборы дал Малюта. Поговаривали, что за это Малюте были обещаны два гидролизных завода, производивших паленую водку, и объединение «Виноспирт», которое этой водкой торговало. «Виноспирт» тоже на бумаге принадлежал государству, но губернатор обещал отдать его Малюте в доверительное управление: впрочем, Малюта и так уже явочным порядком давно контролировал и заводы, и «Виноспирт».

Малюта старался держаться в тени, и Семин с Малютой во время этих выборов нигде не пересекались.

Осенью 1996 года, когда до выборов оставалось еще два месяца, а Семин на неделю уехал в Бразилию с красивой девушкой Галей, к директору Нарымского нефтехимического комбината явился Сергей Вырубов.

Вырубов попросил директора отгрузить семнадцать тысяч тонн высокооктанового бензина фирме «Филлис», представитель которой сидел тут же в приемной. Директор, запинаясь, сказал, что ничего подобного он не сделает, и Вырубов ужасно удивился.

– Тебе разве не звонили? – спросил он.

– Нет, – ответил директор.

Тогда Вырубов подошел к батарее телефонов, расположившихся на вспомогательном столике справа от директорского, и по «вертушке» набрал номер губернаторского кабинета. Поговорил немного и передал трубку директору.

– Тебя.

– Да-да, Андрей Афанасьич. Все сделаем, конечно, – ответил директор через минуту.

Спустя неделю контракт между заводом и «Филлисом» был подписан. Операция состояла в следующем: у завода были большие долги перед краевым бюджетом около пятнадцати миллионов долларов. У краевого бюджета тоже были всякие долги – перед врачами, учителями, бюджетными учреждениями и так далее. «Филлис» получал бензину на пятнадцать миллионов долларов, продавал его на рынке, на вырученные деньги закупал всяческий товар народного потребления и этим товаром рассчитывался с бюджетниками.

Так, во всяком случае, предполагалось.

Прошел месяц, другой – о «Филлисе» не было ни слуху ни духу. Продукция на пятнадцать миллионов долларов смылась бесследно. Завод по-прежнему был должен бюджету.

Семин узнал об этой ситуации случайно, вскоре после выборов и за месяц до того, как краевой фонд имущества должен был передать ему в траст государственный пакет «Нарымнефтехима». Семину доложили, что какие-то хмыри ведут активную скупку акций комбината.

Семин встревожился и попросил Прашкевича расследовать это дело. Оказалось, что акции скупает несколько контор, из которых самая главная – «Ставен», – была дочкой некоей «Ники», а среди учредителей «Ники» значился Вырубов. Стали смотреть, откуда деньги, и выяснилось, что «Ставену» деньги перевела «Ника», «Нике» – некий «Карильон», а «Карильону» – контора под названием «Филлис». Стали смотреть, откуда бабки у «Филлиса» – и оказалось, что это бабки от продажи ворованного бензина.

Наглость Малюты не знала границ – он скупал завод на деньги, которые были украдены у этого же завода!

Семин передал через общих знакомых, чтобы Вырубов прекратил это безобразие. Вырубов, разумеется, и не собирался. Его пакет акций «Нарымнефтехима» уже подползал к десяти процентам, к деньгам, полученным «Филлисом», подключились деньги водочных заводов, перешедших под его полный контроль, и по городу поползли нехорошие слухи, что «Нарымнефтехим» в управление получит тоже Вырубов.

Ответный ход Семина был эффективен, хотя и слишком предсказуем: по факту хищения денег «Филлисом» было заведено уголовное дело, а на Тинзенский гидролизный завод в тридцати километрах от Нарыма пожаловала бригада из следственного управления МВД во главе с капитаном Очипком.

На следующий же день после приезда Очипка в заводоуправлении случился пожар, причем сгорела часть документов, связанных с отпуском технического спирта. Очипок пригрозил арестовать директора завода. Ответная реплика не заставила себя ждать: вечером по окну номера, занимаемого Очипком, прошлись автоматной очередью.

Спустя неделю Прашкевич встретился с Семиным в ресторане и рассказал ему:

– Продукцию с завода покупало около пятнадцати фирм. Якобы на технические цели. Фирмы пропадают раз в три-четыре месяца, последняя пропала за день до визита комиссии. Зарегистрирована фирма была, разумеется, по подложному паспорту.

– За спирт платили?

– Нет.

– Судебные перспективы? – спросил Семин.

– Перспективы, конечно, есть, – усмехнулся Прашкевич. – Только ты же знаешь, что тебе скажут. Что с каждой цистерны спирта шла денежка на выборы.

– Меня тоже доили под выборы, – сказал Семин, – и меня доили под обещание отдать мне нефтянку. И если этот бандит хочет заниматься паленой водкой, пусть занимается водкой. А если он хочет лезть в приличный бизнес, он получит по рогам.

***

На следующий день после того, как по факту мошенничества при реализации технического спирта на гидролизном заводе было возбуждено уголовное дело, Вырубову передали, что Семин хочет с ним встретиться.

Встречу Семин назначил в ресторане при бывшей обкомовской гостинице. Однако, когда Малюта пришел в ресторан, Семина там не было: вместо коммерсанта в отдельном кабинете за накрытым белой скатертью столом сидел смотрящий по краю Дорофей.

Дорофей был не один: вдоль стола сидели все городские воры. Сидел армянский авторитет Арсак, выпускник Московского государственного университета, белая ворона среди чурок, болезненно образованный и столь же болезненно жестокий. Сидел кореец Александр Пак, морщинистый шестидесятилетний мужик, хозяин игорных домов, двух универмагов и студии порнофильмов. Сидел ингуш Дауд, распорядитель всего левого нарымского золота, сидел веселый хохол Крось, обожавший баню, девок и стрельбу из автоматов по конкурентам, и два дорофеевых пристяжных с золотыми цепями на шеях и надписью «не буди» на сморщенных веках.

Дорофей сидел неподвижно, положив на стол худые старческие руки, вылазящие оглоблями из-под меховой безрукавки. Пальцы его слегка дрожали, но Малюта знал, что на самом деле Дорофей совершенно спокоен, а пальцы дрожат потому, что вор давно колется.

Малюта остановился у двери кабинета, не входя внутрь:

– А где Семин?

– Семин – барыга, – сказал Дорофей.

– А ты щенок. О чем с ним базарить?

– Без Семина базара не будет, – ответил Малюта, – я стрелку забивал ему, а не вам.

– Семин – мой барыга, – сказал Дорофей, – он полезное дело делает. С него лавэ в край идут. А ты в общак не платишь.

– А ты кто такой, чтобы мне указывать? – спросил Малюта.

– Я вор.

– Ну, раз ты вор, – ответил Малюта, – иди и воруй.

– Помолчал и добавил:

– А Семин тебе ни гроша не платит. Он мусорам платит. А ты у мусоров на пристяжи.

Дорофей на мгновение растерялся от эдакой наглости, но тут же с места вскочили двое блатных. Один – старый и жилистый, с веками, украшенными надписью «не буди», и второй, в свитере на голое тело, походившее на передвижную выставку нательной живописи. В руках у обоих оказались финки.

Малюта резко шагнул назад, и в ладони его блеснула ребристая граната. Малюта вырвал кольцо.

– Ща, Дорофей, – сказал Малюта, – ты не охотник, а я не кабан, чтобы меня резать.

Урки остановились. Малюта резко повернулся и вышел из зала.

***

На следующий день во двор, в котором проживал вор в законе Дорофей, въехал большой старый экскаватор с надписью «Ивановец» и принялся грызть мерзлый грунт возле мусорных бачков, обдавая окрестности мерзким выхлопом из-под солярки и оглушая мир иерихонским ревом неисправного движка.

В это время белый «БМВ» Дорофея уже въехал во двор и застыл в парадном карауле подле подъезда, ожидая пассажира. Двое телохранителей, вышедших из «БМВ», к экскаватору даже не подошли, потому что вот уже третий день возле мусорных ящиков из-под раскрошенного асфальта сочилась какая-то парная лужица, и не далее как вчера пацаны Дорофея заглянули в ДЭЗ и обратили внимание тамошнего начальника на эту лужицу Было приятно, что начальник прореагировал на просьбу новых хозяев жизни с похвальной быстротой. В заиндевевшем окне экскаватора виднелась фигура типичного представителя рабочего класса, облаченного в ватник и широченные стеганые штаны.

В это самое время начальник ДЭЗ-10 стоял на ремонтном участке номер три, расположенном на пересечении улиц Осенней и Каретникова в трех километрах от двора Дорофея, и недоумевал. Ночью с участка какие-то уроды угнали экскаватор спрашивается, кому это могло понадобиться?

Ровно в 10.30 утра Дорофей спустился вниз и сел в свой белый «БМВ». В это время экскаватор взвыл и наддал, и Дорофей, оглянувшись, увидел, что экскаватор теперь перегораживает выезд из левой подворотни (что, впрочем, было совершенно неважно, так как «БМВ» выезжал на другую улицу и через другую подворотню), а рабочий, отклячив зад, неторопливо копается на вольном воздухе в траншее. В следующую секунду рабочий выпрямился, и на плече его Дорофей заметил какую-то стальную трубу, видимо добытую в земле.

Мгновение ушло у Дорофея на то, чтобы осознать, что своим видом железяка до крайности напоминает одноразовый гранатомет, и больше ни на что времени не осталось: рабочий выстрелил, и белый «БМВ» превратился в клубок сияющего пламени. Большинство жильцов дома, измученных грохотом отбойного молотка, даже не услышали взрыва.

Рабочий скинул гранатомет на землю и бросился в подворотню. Там, с другой стороны дома, его ожидала синяя «девятка» с умеренно грязными номерами. Киллер, отвоевавший два года в составе спецназа ГРУ, не считал надобным проверять, остался ли кто живой в «БМВ». Он вскочил в «девятку», водитель машины нажал на газ, «девятка» рванула вдоль Осенней и вывернула на проспект Ленина.

В следующую секунду она влетела в лоб тяжелогруженому КамАЗу, заворачивавшему, противу всяких правил, с проспекта Ленина на улицу с односторонним движением.

КамАЗ своротил половину «девятки», содрал крышу, завернул капот и въехал колесом на правое переднее сиденье. Киллер, прошедший Анголу и Никарагуа, погиб мгновенно: его косточки перемешало с рессорами и подвеской. Водитель, как бы это ни показалось удивительным, остался жив. Его сильно порвало капотом и зажало между сиденьем и рулевой колонкой, но он даже не потерял сознания. Он стал выдираться из машины, и спустя несколько минут ему это удалось.

У него были сломаны обе ноги, он упал на мостовую и пополз прочь от машины. Он одолел несколько десятков метров, прежде чем подлетевшие менты скрутили его и водворили на носилки.

Это был первый раз, когда нарымские менты могли гордиться, что они поймали на месте участника заказного убийства – хотя бы им в этом помог в дупель пьяный иногородний водитель КамАЗа, отделавшийся, кстати, двумя синяками.

Спустя два часа после убийства Дорофея специальный отряд быстрого реагирования при Нарымском УВД ворвался в офис Сергея Вырубова. Братков, случившихся в здании, впечатали сапогами в пол, а Вырубову завернули руки назад и приложили мордой о наборный паркет. И пока он лежал репой вниз, в кабинет вошел заместитель начальника краевого УВД Всеволод Прашкевич.

– Ну что, допрыгался? – спросил Прашкевич.

– А в чем дело?

– А то ты не знаешь? – усмехнулся мент. – Два часа назад какой-то придурок в ватнике всадил гранату в «БМВ» Дорофея.

– И ты что, огорчен смертью шефа? – спросил Малюта, приподняв голову и прищурив насмешливые серые глаза.

Прашкевич навис над Вырубовым.

– Ты беспределыцик, Малюта, – сказал он. – Ты убиваешь, как кролик срет часто и где хочет. Ты лезешь в бизнес, в который улица никогда не лезла, и сегодня тебе пришел конец. Твой киллер жив. И Лешка Анциферов жив. И они оба показывают на тебя, как на заказчика.

На самом деле Прашкевич врал. Он даже не знал, кто был киллером, и опознать погибшего по тому, что от него осталось, было достаточно затруднительно. Он, правда, опознал другого человека, Алексея Анциферова, одного из быков Малюты. Но сейчас Анциферов лежал в больнице на операционном столе, а когда Прашкевич с начальником СОБРа пришли в больницу, они увидели, что Анциферов в глубокой коме.

Но Малюта всего этого не знал. Место аварии окружили плотным кольцом, остатки машины подчистили и увезли, слухи менты нарочно запускали самые противоречивые, и трудно было понять, живы ли те, кто сидели в «девятке», и если живы, то как себя чувствуют.

– Собирайся, – повторил Прашкевич, – тебя уже ждут на Посадской.

На Посадской находился единственный в городе следственный изолятор.

– Завтра меня выпустят, – проговорил бандит, – а тебя уволят.

Прашкевич уже не мог сдерживаться…

– Тебя выпустят завтра, а пришьют ночью, – рявкнул он.

Камера, в которую определили Сергея Вырубова, была отнюдь не пресс-хата, употребляемая для внушений несознательным арестантам. Это была обычная камера с десятью шконками и двенадцатью подследственными. Четверо из подследственных были почетными рецидивистами, свято соблюдавшими воровские традиции и отмотавшими у хозяина не один срок. Пятый был авторитетный бродяга по кличке Мешок, чалившийся десять лет назад с Дорофеем в одной зоне.

Все они к вечеру очень хорошо знали, что случилось с Дорофеем. Прашкевич позаботился, чтобы тюремная почта загодя оповестила обитателей камеры, что показания против Малюты не то дал, не то может дать только один свидетель, да и тот находится на операционном столе и помрет в любую секунду.

Майор Всеволод Прашкевич провел ночь там, где никто не мог его найти – на даче у старого школьного знакомого. Его отыскали только на следующее утро, когда он явился на работу. В здание УВД ввалилась целая депутация, в которой, как бриллианты в короне, сверкали замгубернатора, курирующий силовые ведомства, и замначальника ФСБ. Как впоследствии донесли Прашкевичу, эфесбешник еще ночью попытался освободить Малюту своей властью, но ничего у него вышло. Начальник Прашкевича был в отпуске, и приказ мог подмахнуть только сам Прашкевич или краевой прокурор: прокурор же был человек опасливый и ставить свои подписи на таких документах обычно воздерживался.

Вся эта публика ввалилась в тесный кабинет Прашкевича, не стесняясь присутствия пары мелких оперов, и эфесбешник взял с места в карьер:

– На каком основании вы бросили в камеру бизнесмена Вырубова?

Прашкевич улыбнулся делегации. Улыбка Прашкевича смахивала больше всего на улыбку бультерьера.

– Какого хрена ты арестовал Малюту? – рявкнул замгубернатора, уже не сдерживаясь.

Прашкевич неторопливо раскрыл бывшую при нем папку.

– Я его не арестовал, – сказал Прашкевич, – я его задержал. На семьдесят два часа. Для выяснения обстоятельств. У меня есть показания о том, что позавчера в гостинице «Восход» была стрелка. На которой смотрящий над краем Дорофей вдрызг разругался с Вырубовым. Суток не исполнилось, Дорофея убили.

– Воры, которые были на стрелке, рассказали про Вырубова и Дорофея? недоверчиво спросил замгубернатора, курирующий правоохранительные органы. – Это ж не по понятиям?

Прашкевич молча подал три листа, исписанных школьным убористым почерком. Это были показания авторитета Дауда, и не очень точные: Дауд рассказал о том, что Вырубов отказался платить в общак, о Семине же не было ни слова.

– Мне сказали, что вы задержали Вырубова на основании показаний киллера! взвился человек из ФСБ. – Это ж мало ли кто и что может наговорить! Киллер, подонок, мразь, врет бог знает что, а вы из-за этого вранья бросаете в камеру уважаемого в городе человека!

Замгубернатора тем временем просмотрел показания Дауда.

– Это же чурка пишет, «чех»! – напустился он на Прашкевича, – разве неясно, чего он хочет? Он хочет, чтобы мы гонялись за русскими группировками, а сам он в это время подберет под себя город!

– Я что-то не понял, кого я закрыл, – сказал Прашкевич, – лидера русской группировки или уважаемого в городе человека. Вы как-то договоритесь между собой, товарищи…

Эфесбешник побагровел.

– Вот что, Всеволод, либо ты подписываешь бумагу об освобождении Вырубова, либо ты подписываешь заявление по собственному желанию.

Прашкевич молча сложил руки на груди.

– Ни того ни другого не подпишу, – заявил он. – Надо – увольняйте.

– И уволим, не сомневайтесь, – прошипел зам губернатора.

***

Через пятнадцать минут кавалькада представительских машин остановилась перед мрачным зданием следственного изолятора, и зам губернатора вместе с уполномоченным ФСБ по краю были допущены внутрь. Два немногословных вертухая провели их по склизким коридорам.

Загремела отпираемая дверь. – Вырубов! С вещами на выход!

Ответом вертухаям была мертвая тишина. Начальство зашло в камеру. Вырубов лежал на шконке, закинув руки за голову и улыбаясь. На тех же нарах внизу лежал авторитет по кличке Мешок. Он был давно и безнадежно мертв.

Все, что последовало за смертью Дорофея и освобождением Вырубова, можно было охарактеризовать одним словом – «резня». Взлетали на воздух «мерседесы» и «крузеры», из запертых квартир бесследно пропадали люди, горели ларьки и рынки, лишая противоборствующие группировки экономической базы. Обезглавленная воровская община затихла в ужасе. Малюта знал, на что шел, убирая Дорофея. Тот был последним из могикан, готовым противиться Малюте до последнего. Остальные воры Нарыма давно были либо перекуплены, либо переманены, либо убиты. Главным противником Малюты очень скоро стали «чехи» – чеченская группировка, глава которой столь неосторожно дал показания о стрелке в «Восходе». И всех чеченов, которых не перестрелял Малюта, арестовали менты.

А еще в городе поговаривали, что со стороны Малюты в этой бойне погибли почему-то только те пацаны, которым он не доверял или которых он опасался.

Последние угли гангстерской войны еще догорали, когда Семин пригласил губернатора на охоту – на заимку в двухстах километрах от Нарыма. Было всего минус пять, и снег, свалявшийся в Нарыме отвратительными черными хлопьями, здесь, в сердце тайги, сверкал, как праздничная дискотека.

Губернатор вылез из вертолета в бараньем полушубке, слегка раскрасневшись – видимо, уже в пути он успел хлебнуть, – затопал на резном крыльце охотничьего домика. Следом за ним выпрыгнул еще один человек, которого Семин принял поначалу за телохранителя, прошел за губернатором в сени и там снял куртку. В сенях было темно, где-то вверху под стрехой тускло светилось закопченное окошко, и только когда все трое вошли в горницу, Семин, оглянувшись, узнал в спутнике Малюту.

Губернатор меж тем вынул из кармана бутылку водки, по-хозяйски расположил на столе три стакана и набулькал их доверху. Грузно опустился на табурет. Семин стоял неподвижно, привалившись к оконной раме. Малюта сидел спиной к печке: небрежно и очень настороженно. Семин внезапно понял, что Малюта тоже не знал, куда его повезут.

– Ну, вздрогнули, – сказал губернатор и сграбастал стакан.

Малюта не шевельнулся.

– Я не пью, – сказал Семин.

– А ну кончай, – прикрикнул губернатор, – это вот он не пьет, знаю! Ну-ка оба, разом!

Семин мертвой рукой взял стакан и чокнулся с обоими – Малютой и губернатором. На мгновение он встретился с глазами Вырубова, светло-серыми и похожими на замерзшее шампанское.

Губернатор оборотился к Малюте, крякнул, вытер губы и сказал:

– А теперь послушай, что я тебе скажу, Сережа. До меня дошли слухи, что Витю кто-то заказал. А? Ходят такие слухи?

– Откуда я знаю? – ответил Малюта. Глаза губернатора стали как два ствола спаренной пушки.

– А теперь запомните оба, – сказал губернатор, – ты мне, Витя, сильно помог, когда я избирался. А я добра не забываю. И ты мне, Сережа, сильно помог. И я вас обоих хочу видеть живыми и невредимыми, а чтобы у меня в городе на улицах «мерседесы» взрывались, этого я не хочу. Поэтому ты, Сережа, забудь про нефть, а ты, Витя, кончай рыть компромат на водку. Все поняли?

Семин все понял. Губернатору было плевать, по большому счету, на иллюминацию от взорванных «мерседесов». Его страшила безоговорочная победа, и, как следствие, бесконтрольное усиление, одной из противоборствующих сторон. Ему было бы гораздо выгодней, если бы один жирный кусок контролировал коммерсант Семин, другой – бандит Вырубов, и они оба собачились бы друг с другом и носили наличные губернатору, чтобы тот не очень-то потворствовал их сопернику.

Семину очень хотелось сказать губернатору, что последний человек, который взялся разводить его с Малютой, был покойник Дорофей.

– Ну-ка вздрогнули! – еще раз велел губернатор.

Вот тогда-то Вырубов и напился на глазах Семина. Губернатор заставил его выпить три стакана водки, и непривычный к спиртному спортсмен поплыл уже после первой порции. Семина поразило тогда его состояние: Вырубов шатался и даже не мог найти дверь из горницы, но все это время, пока они пили, Сергей не произнес ни единого пьяного слова: только улыбался и соглашался с губернатором.

Через полчаса он пошел к своим пацанам во двор, где долго и шумно блевал, а проблевавшись, свалился на кровать в соседней комнате и заснул мертвым сном.

1998 год

Планам Семина скушать нарымскую нефть в одиночку и без остатка не суждено было осуществиться.

В конце 1997-го федеральное правительство в Москве объединило Нарымский нефтехимический комбинат и «Нарымгеологоразведку» в небольшую вертикально-интегрированную компанию с общим объемом добычи в 1,1 млн. тонн в год. Правительство заявило, что контрольный пакет акций компании будет продан на аукционе в марте 1998 года.

Москва хотела за Нарымскую нефтяную компанию около трехсот миллионов долларов, и ее нынешний менеджмент, разворовывавший компанию почем зря, не мог собрать такой суммы. Зато ее мог собрать московский банк, который давно облизывался на нефтяные угодья Нарыма. Банк брал деньги на Западе под залог будущих экспортных поставок.

Проблема для банка заключалась в том, что в регионе его никто особо не жаловал. Ни губернатор, полагавший, что он не сможет приказывать московскому банку так, как местным менеджерам, ни менеджеры, полагавшие, что после покупки компании банком они не смогут дербанить компанию, а делать это вместо них будет банк, ни, наконец, Семин. Дело в том, что последние полтора года как раз Семин контролировал большую часть экспорта «Нарымгеологоразведки».

Именно Семин был реальным владельцем небольшой компании «Narym Oil Trade», зарегистрированной на острове Науру. Компания эта реализовывала нарымскую нефть на следующих условиях: пятьдесят процентов выручки от реализации нефти возвращалось в «Нарымгеологоразведку», а остальные пятьдесят процентов считались инвестициями уважаемой компании «Нарым Ойл Трейд» в нефтяные поля Исторское и Верхнелужское, принадлежавшие «Нарымгеологоразведке». Получалось, что чем больше «Нарымгеологоразведка» экспортировала нефти, тем больше она была должна своему трейдеру, и тем больше росли вложения уважаемого наурийского трейдера в сибирские нефтяные поля. И хотя часть наурийских денег шла директору компании и губернатору, основную долю получал-таки Семин.

Разумеется, планы московского банка не нравились Семину, а планы Семина не нравились московскому банку. Весь март 1998-го Семин пропадал в Москве. Домой он прилетал мрачный и иногда жаловался Елене на проблемы, чего с ним раньше никогда не случалось.

– Если наша нефть уйдет в Москву, – говорил Семин, – то край вымрет от голода. У этого банка уже есть нефть, в Тюмени. Ты знаешь, что они делают? Они продают эту нефть своей головной компании, но они говорят, что это не нефть, а «жидкость из скважины», и цена ей пятьдесят рублей. Нефть на рынке стоит двадцать долларов баррель, а они платят налоги за пятьдесят рублей с тонны.

– А разве нельзя их вразумить? – спрашивала Елена.

– Нельзя. Они даже взяток не дают, они такие крутые. Они все решают через премьеров. Когда им чего-то надо, они не приходят с деньгами. Они звонят из Минфина и говорят, что край не получит трансферта.

Было заметно, что Семин репетирует с Еленой свои речи перед губернатором.

***

Московский банк «Мелос» купил Нарымскую нефтяную компанию на тендере 3 марта 1998 года, выложив за нее четыреста семьдесят миллионов долларов. Основными активами компании были «Нарымгеологоразведка» и Нарымский нефтехимический комбинат.

Московские менеджеры приехали в Нарым и пришли в здание «Нарымнефтехима», выкинув из окошек службу охраны Семина. Но когда они туда попали, выяснилось, что «Нарымгеологоразведка» и «Нарымнефтехим» больше компании не принадлежат.

Дело в том, что «Нарымгеологоразведка», как уже было сказано, экспортировала нефть через «Нарым Ойл Трейд», и в договоре «Нарымгеологоразведки» с «Нарым Ойл Трейд» было указано, что ежели нефтяники перестанут экспортировать добытое через «Нарым Ойл Трейд», то им придется выплатить наурийской фирмочке наличными все деньги, которые та инвестировала в месторождения и которые были, как мы помним, не чем иным, как деньгами, полученными от продажи нарымской нефти.

В начале февраля нефтяники разорвали контракт с «Нарым ойл», и, как следствие, «Нарымгеологоразведка» оказалась должна островной компании около четырехсот миллионов своих собственных долларов. Четырехсот миллионов долларов у нефтяников не было, и поэтому «Нарымгеологоразведка» передала обделенным наурийцам, в погашение долга, большую часть собственных активов, – всяческие там качалки, компрессоры, нефтяные вышки и, разумеется, сами скважины.

Что же касается акционерного общества «Нарымский нефтехимический комбинат», то по указанию Семина его имущество передали в аренду муниципальному предприятию «Нарымский нефтехимический комбинат».

Московские банкиры подумали-подумали, сели в арендованный по случаю «мере» и поехали прочь от заводоуправления. Спустя полчаса «мере» их остановился перед офисом Сергея Вырубова.

Через два дня Елена проснулась очень рано, от какого-то неясного ощущения тревоги. В квартире попискивали телефоны и раздавались невнятные шаги, постель рядом с ней была пуста. Елена накинула халатик и выглянула в коридор.

Семин, в домашних мятых брюках и без рубашки стоял, скрестив руки, у окна и смотрел вниз. Вокруг него бегал охранник.

– Виктор Иванович, ради бога, отойдите, – умолял он. – Неровен час…

Елена подошла и стала рядом. За окном зачинался серый мартовский рассвет: с неба, как из неисправного крана, сочился дождь, из оплывших сугробов прорастали пустые бычки, консервные банки, и весь прочий накопившийся за зиму сор, и окруженный домами двор напоминал высокий тюремный колодец, в котором прогуливают заключенных.

Во дворе стояли люди. Их было около двухсот человек. Все как на подбор крепкие молодые мужики в кожаных куртках и с короткой стрижкой. Далеко за ними, в глубине размыкавшейся подковы двора, были видны машины, на которых они приехали: черные с серебряным оскалом «лендкрузеры» и похожие на спичечные коробки «мерседесы» – внедорожники. Утренний туман был такой густой, а машин было так много, что конца их было не видно – дальние ряды истаивали в тумане, и белый пар от работающих двигателей мешался со струями утреннего дождя.

– Боже мой, – сказала Елена, – что это такое?

– Это московские банкиры. Они вчера встречались с Малютой.

– А… он имеет какое-то отношение к Нарымской нефтяной компании?

– В свое время сильно пытался.

– А разве им… ну, не плохо для имиджа иметь дело с Вырубовым?

– Ну, ты же хотела перестраивать его универмаг? Почему же москвичи не могут с ним дружить?

Елена оглянулась и увидела, что в квартиру входит начальник службы безопасности «Акрона» Прашкевич, хлопая друг о дружку ботинками и счищая с них налипшую грязь.

– Черт знает что, – сказал Прашкевич, – я до дома доехать не мог, представляете? На четыре квартала вся улица забита ихними тачками…

На журнальном столике забился оживший сотовый телефон, и Прашкевич первым подхватил трубку. Выслушал сказанное и протянул телефон Семину:

– Это Малюта. Предлагает встретиться… Тоже мне, массовик-затейник…

Молчаливые молодые люди простояли перед квартирой Семина два часа. Они ничего не делали и никому не угрожали – просто стояли, изредка усмехаясь и время от времени переговариваясь между собой. Во двор приехала милиция, но милиционеры ничего не могли сделать: враждебных действий пацаны Малюты не предпринимали, никаких плакатов не вывешивали, и несанкционированным митингом их тоже назвать было нельзя.

Когда люди Малюты разошлись, Семин повернулся к Елене и сказал:

– Собирайся. Ты уезжаешь из России.

– Я не могу, – возразила Елена. – У меня два договора, с Карельским и Шейко. И если мы не закончим проект для Шейко в срок, он решит, что ты чего-то боишься.

Этот аргумент, казалось, убедил Семина. Он сел за стол и принялся рассеянно теребить конец галстука – так он всегда поступал, когда был растерян.

– Разве ты не можешь пожаловаться губернатору? – сказала Елена, – в конце концов, я не знаю, правы эти москвичи или нет, но ведь получается так, что ты сейчас помогаешь оставить деньги от нефти в крае, а если победит Вырубов с москвичами, то деньги пойдут в Москву. Ведь ты же помогал губернатору перед выборами, а?