Жарким кровавым летом Хантер Стивен

35

Джуниор Тернер, шериф округа Монтгомери, посмотрел на Карло Хендерсона с гримасой, выражавшей ничем не прикрытое, даже демонстративное презрение. Джуниор был очень крупным мужчиной лет тридцати пяти с лицом, больше всего похожим на тушу старого опоссума, подвешенного на гвозде в каком-нибудь сарае. Его пузо нахально нависало над поясным ремнем, а обтягивавшая его сорочка хаки была испещрена какими-то неприятными пятнами. Он носил огромный «смит-вессон хэви дьюти» калибра 0,38/44, подвешенный на изящной портупее — единственной у него изящной вещи. Потом он отвернулся и выплюнул здоровенный сгусток табачной жвачки. Плевок вылетел у него изо рта с отвратительным хлюпающим звуком, пролетел по крутой параболе — желтоватый трассирующий снаряд, блестящий от слизи, состоящий из крошек табака и густой слюны, — и в конце своего пути с медным лязгом попал точно в середину плевательницы, заставив сосуд покачнуться на тонкой ножке.

— У нас тут маленький городок, мой друг. Мы не очень-то любим чужаков, сующих свои носы в наши дела.

Маунт-Ида, спрятавшийся за стеной густого зеленого соснового леса поселок на обочине дороги, состоявший из бара, магазина, где продавалось все на свете, бензоколонки «Тексако» и конторы шерифа, находился в малонаселенных предгорьях хребта Уошито, на полпути между Блу-Ай и космополитическим средоточием удовольствий — Хот-Спрингсом. Эти конечные пункты были связаны между собой непрезентабельной дорогой, которая, хотя гордо именовалась шоссе № 270, была главным образом грунтовой, лишь кое-где имела гравиевое покрытие и на всем своем протяжении извивалась по высоким густым лесам.

— Сэр, я выполняю официальное задание, — сказал Карло.

— Это ты так говоришь. Даже в Гарленде официальные задания дают по делу. Так какого же черта такой хороший бойскаут рыскает тут и вынюхивает что-то по поводу преступления, случившегося в нашем округе четыре года назад? Дело было заведено и закрыто. Если вы читаете газеты, то должны знать о нем все с начала до конца.

— Я только прослеживаю один нераспутанный конец.

— Ну и чей же конец тут не распутан, сынок? — спросил Джуниор, искоса взглянув на двух своих помощников, которые не замедлили расхохотаться над грубой шуткой шерифа.

— Я не имею права сказать это, сэр, — ответил Карло, ощущая, как в помещении сгущается атмосфера враждебности.

— Ну а я, сынок, не имею права открывать свои архивы любому проходимцу, который проезжает по нашей дороге, — ответил шериф. — Так что, мо-быть, вам лучше будет по ней и отправиться?

— Сэр, я...

Но он уже понимал, что разговоры бесполезны. За что бы этот человек ни имел зуб на округ Гарленд и его представителей, зуб этот был огромным и острым. Карло понял, что здесь ему не повезло, поднялся и...

— Так что передайте Грамли, если они хотят попытать счастья с Монтгомери, то могут катиться прямо к черту в ад, — добавил шериф.

— Простите?

— Скажите клану Грамли, что Джуниор Тернер из Монтгомери велел им, всем сразу, идти в ад к дьяволу и сосать молоко у его черного козла. Я говорю...

— Вы думаете, что я работаю на Грамли? Что я из Грамли?

— Да он на вид самый натуральный Грамли, — вмешался один из помощников шерифа, которого вроде бы звали Эл-Ти. — Узкоглазый, на голове не волосы, а желтая солома, скошенная чуть не подчистую. Синие глаза и длинная челюсть; тощий ловкий мальчишка этой породы.

— Мне кажется, я даже чую от него эту поганую вонь Грамли, — брезгливо бросил другой помощник. — Хотя, насколько я помню, Грамли обычно путешествуют в компании из нескольких рыл.

— Непривычно видеть Грамли в одиночестве, — поддержал шериф Тернер.

— Я убил Грамли, — сказал Карло.

— Вы — что?

— Вообще-то даже пару. Было трудно точно разглядеть. Бой в доме, все в дыму. Это было в «Мэри-Джейн». Я читал, что теперь об этом деле говорят как о самой большой перестрелке в истории Арканзаса. Я много стрелял и знаю, что попал, самое меньшее, в двоих, и видел, как эти парни падали.

— Вы убили Грамли?

— Я знаю, что вы слышали об этом рейде. Это была наша работа. Я там был. С этим связано и мое дело. Грамли. Разделаться с ними навсегда. Загнать их обратно в горы, чтобы они там трахались с двоюродными и родными сестрами и больше не тревожили хороших людей.

— Эл-Ти, ты слышал? Он убил Грамли, — сказал шериф.

— Он, наверно, из тех ребят, которые работают на этого нового парня, молодого Беккера, — отозвался помощник.

— А я подумал, что он от той компании — Оуни, мэра О'Донована, судьи Легранда и парней, которые заправляют азартными играми, — как все Грамли в наше время. Это не так?

— Мне самому эти игроки с автоматами чуть задницу не подпалили, — сказал Карло. — Как раз Грамли. И еще, по-моему, Пек и Додж.

— Кузены Грамли, — пояснил Эл-Ти. — Тоже преступник на преступнике, как и сами Грамли. Если не хуже.

— Проклятье! Черт возьми! Черт возьми в ад со всеми потрохами! Он нормальный! Он чертовски нормальный, — провозгласил шериф, выпустив в плевательницу еще один снаряд из слюны, который снова попал точно в яблочко и огласил помещение медным звуком.

— Брат шерифа был государственным агентом по борьбе со спиртным, — по собственной инициативе объяснил Эл-Ти. — Стало быть, мой дядя Ролло. В тридцать седьмом какие-то парни подожгли его автомобиль. А он как раз там сидел. Сгорел, как ростбиф, упавший в топку.

— Ни один человек не заслуживает такой смерти, какая постигла моего брата, — сказал шериф. — С тех пор началась война между кланами Тернеров и Грамли. Поэтому-то в округе Монтгомери нет ни одного Грамли.

— Я думаю, Джуниор, что он нормальный.

— Клянусь Богом, он нормальный. Он больше чем нормальный. Он чертовски отличный парень, вот он кто! Сынок, так что вам надо?

Карло хотел восстановить картину событий? Хозяева обеспечили ему это. Протоколы, фотографии, вещественные доказательства. Стоило ему о чем-то вспомнить, как ему все предоставлялось. Он хотел осмотреть место преступления? Пошли на место.

Через несколько часов совместной с хозяевами работы Карло изучил все, что следовало изучить, а этого, как заранее предупредил Джуниор, было не так уж много. На фотографиях, сделанных на месте преступления, Чарльз Суэггер лежал лицом на рулевом колесе автомобиля, одна рука свесилась, расслабленные пальцы указывают вниз. На полу «форда» модели "Т" растеклась лужа уже успевшей свернуться крови. Рядом в пыли валялся его старый шестизарядный револьвер «кольт» армейской модели 1904 года, в барабане не хватало одного патрона. По следам в пыли не было видно, чтобы здесь случилась какая-нибудь драка. Черный ход склада позади винного магазина Феррелла Тернера был открыт, но оттуда ничего не пропало. Действительно, было очень мало материалов для выводов, но в заключении, составленном детективом Маунт-Иды, неким Джеймсом Филдсом, все же делались некоторые обобщения:

«Видимо, покойный что-то увидел или услышал, когда поздним вечером проезжал через город. Он въехал о двор магазина, направил луч фонаря на дверь и увидел какое-то движение. Он вышел, вынул оружие, окликнул находящихся внутри и пошел вперед. В это время в него выстрелили. Он, скорее всего, выстрелил в ответ (вероятно, в воздух или в землю, поскольку никаких следов попадания его пули не было найдено), затем вернулся в автомобиль, намереваясь, вероятно, поехать в больницу или к врачу, но потерял сознание. Извлеченная пуля оказалась тридцать второго калибра, попала в сердце. Розыск и тщательный поиск улик и вещественных доказательств ничего не дали. Дело остается открытым, хотя до возвращения офицера с военной службы будет приостановлено».

Под заключением стояла дата: 20 января 1943 года. На следующий день Джимми Филдс уехал на войну, откуда так и не вернулся.

— Феррелл нашел его на следующее утро, — добавил Эл-Ти. — Он так и лежал, как на фотографии.

— И никто не слышал выстрелов?

— Нет, сэр. Но это ничего не значит. Здесь, в глубине леса, звуки ведут себя очень странно. Феррелл спал примерно в трехстах футах оттуда, в своем главном магазине, но он пьющий человек. Он вполне мог проспать все на свете. Джимми хорошо поработал. Он трудился над этим делом изо всех сил. Если бы там можно было что-нибудь найти, он нашел бы.

Они пошли на место преступления, которое, как оказалось, находилось всего в нескольких сотнях футов от конторы шерифа. Там, стоя в пыли позади винного магазина, Карло увидел, что склад представляет из себя сколоченный на скорую руку сарай, запертый на один-единственный висячий замок, который любой не слишком слабосильный мужчина без труда мог бы вырвать с корнем.

— И что он там хранит?

— Пиво, главным образом. Здесь прохладно, и каждый день ему привозят на грузовике лед. Это единственное место у нас, где можно купить холодное пиво.

— Я надеюсь, мне можно будет поговорить с Ферреллом?

— Конечно, только Феррелл ничего не видел. Но я понимаю, что вы хотите проработать все до конца. Раз так, то пойдемте, поговорим с Ферреллом.

Разговор оказался коротким: Феррелл действительно ничего не знал. Он вышел рано утром открыть дверь, чтобы принять лед и молоко, которые вот-вот должны были доставить на грузовике, и с изумлением обнаружил старый «форд» Чарльза Суэггера, а в нем мертвого старину Чарльза Суэггера. Никаких выстрелов он не слышал.

Карло задавал современные научные вопросы, на которые не мог бы ответить ни один нормальный человек: о пятнах и потеках крови, об отпечатках пальцев, о следах, о том, к какой местности относилась пыль, покрывавшая ботинки Чарльза. Феррелл не имел ни о чем ни малейшего представления. Он лишь вызвал полицию, парни тут же пришли, и Джимми Филдс взялся за дело. Все возможные ответы на эти вопросы умерли вместе с Джимми в стране живых изгородей из винограда.

Карло задал тот же вопрос, какой задавал всем: «Вы все были лично знакомы с Чарльзом?»

«Чарльз был великий человек, — ответили ему. — Мы видели его каждый месяц, когда он катил на свои молитвенные собрания в Каддо-Гэп».

По мере того как день клонился к вечеру, несчастный Карло начинал все лучше и лучше понимать, что потратил время впустую и все, что он узнал, на самом деле было мелочами и никак не отвечало на главный вопрос его миссии, которая, как-никак, была посвящена не Чарльзу Суэггеру, его гневливости, его любви к насилию, его ярости, его смерти, но Эрлу Суэггеру, его тоске, его храбрости, его не всегда понятному поведению, его возможной лжи насчет того, бывал он или не бывал в Хот-Спрингсе прежде. От этого у Карло даже закружилась голова. Он чувствовал себя так, словно забрел без дела в сумасшедший дом и узнал там множество таких вещей, которым лучше всего оставаться забытыми, которые не означают ничего, кроме неясной боли, причиненной много лет назад и не заслуживавшей воспоминания.

Когда уже начало смеркаться, он отправился к шерифу Джуниору Тернеру, чтобы попрощаться с ним и поблагодарить его за помощь. В конце концов, как только первое недоразумение разрешилось, Джуниор сразу пошел ему навстречу. Но оказалось, что у Джуниора были другие намерения. Не хочет ли Хендерсон пойти к нему домой и пообедать вместе со всеми Тернерами? Вообще-то Карло от огорчения лишился аппетита, но не видел никакой возможности вежливо отказаться, а Джуниор и его помощники, похоже, действительно хотели, чтобы он составил им компанию; такое в его жизни случалось не так уж часто. Поэтому, немного помявшись, он кротко сказал «Да» и зашагал вслед за хозяином.

Но что это был за обед! Независимо от того, чем занимался каждый из Тернеров, ели они хорошо. Тушеные белки в черном озере ароматного соуса, похожем на смоляную яму, листовая капуста, пареная репа, студень из свиных обрезков и кукурузной муки, большие куски бекона, сверкающие от жира, целые горы картофеля во всех видах, какие только известны человечеству, большие куски жареной курятины, вымоченной в различных соусах, кукуруза целыми зернами или в виде пудинга, гора густой овсянки, щедро политой маслом, горячие яблоки в тесте, море кофе, горячего, черного и крепкого, кокетливое внимание совсем юных девушек — женского выводка чьих-то кузин, или племянниц, или еще каких-то родственниц (он так и не узнал, кем кому приходились эти девушки) — и, уже после наступления темноты, крепкий пшеничный самогон и долгие разговоры.

Стояла ночь. Вокруг гудели москиты, но мужчины — оказалось, что все Тернеры достаточно словоохотливы, — так и сидели на веранде, раскуривая трубки или мерзкие сигары, импортированные из отдаленного и такого блистательного Сент-Луиса, пребывая в разных степенях усталости и опьянения. В сосновых лесах, покрывавших предгорья Уошито, гремели сверчки и раздавались жалобные предсмертные вопли каких-то маленьких пушистых созданий. Наверху безмолвно плыла по кругу бесчисленная звездная россыпь.

Предмет для разговора сам собой определился вследствие событий дня, и им оказался человек, который одновременно представлялся им и богом, и дьяволом, а именно Чарльз Суэггер, ныне покойный шериф округа Полк, мужчина, который шел по земле твердым шагом, высоко подняв голову, и считал таких, как все они, сором.

— Он был гордым человеком, — меланхолическим тоном человека, погрузившегося в воспоминания, произнес из серой темноты некий неопознанный Тернер, — это было на нем прямо-таки написано. Но вы же знаете, что говорит Библия.

— Да, сэр, — дружно откликнулся из мрака хор мужских голосов.

— Вы знаете, да, вы знаете.

— Нет ничего тайного, что не стало бы явным.

— Да, да, именно так там и сказано. Вы, молодой человек, слушайте. Люк у нас проповедник, он-то знает Библию.

— В Библии сказано, что гордый идет-идет, да и падет[49].

— И знаете, что я скажу? — неторопливо процедил Джуниор Тернер. — Он не просто падет, он все вокруг обрызгает.

Все рассмеялись, включая Карло, который чувствовал себя невероятно объевшимся и отупевшим.

— Вы часто видели его? — спросил он, изумленный тем, что Чарльз настолько запал им в память, хотя он, как-никак, принадлежал к другому округу да и его контора находилась в сорока милях отсюда к западу по плохой дороге.

— Каждый чертов уик-энд в четыре часа, — отозвался Тернер. — Он ехал в сторону того молельного лагеря баптистов. Он был хорошим баптистом. Баптист с ног до головы, иначе не скажешь. Он приезжал в своем старом «форде-Т» с большой звездой и останавливался перед магазином Феррелла, чтобы выпить холодной кока-колы. Надо было видеть, как он смотрел и как вышагивал.

— Да, вышагивать он был мастер.

— Он стоял там в своем черном костюме и знаете, весь был воплощением неодобрения. Крупный парень. Большие руки, большое лицо, большие кулаки. Здоровый, как хороший кузнец. Носил шерифский значок. Не стал бы сносить никакой ерунды ни от одного человека. Лучше было с палкой пойти на медведя, чем разозлить Чарльза Суэггера.

— Он, наверно, был очень богомольным человеком.

— Ну, сэр, можно сказать и так, — уклончиво ответил Тернер. — Он направлялся в сторону Каддо-Гэпа. Уж наверно, чтобы там молиться до хрипоты. В этом самом Каддо-Гэпе баптисты уже много лет устраивают молитвенный лагерь по выходным.

— Да, так оно и было, ну а старик, куда бы он ни ехал, был настроен здо-орово помолиться.

И все почему-то расхохотались.

Тернеры хохотали в ночи! Так пьяные боги могли бы с опустевшего ныне Олимпа извергать целые бушели ржанья, завывания, хихиканья, фырканья, гогота и других подобных звуков, глядя в приступе запоздалого тщеславия на свое жалкое потомство, на драчливых волосатых непосед, называвших себя человечеством.

— О да, он был богомольным человеком, — с трудом выговорил кто-то.

— Уж поклонялся так поклонялся.

— Передай мне тот кувшин, Кливленд.

— Сейчас-сейчас, Бакстер.

— Я все же не понимаю... — начал было Карло.

Его перебил Джуниор Тернер:

— Он действительно поклонялся. Он поклонялся перед алтарем разврата и азарта! Он причащался священным эликсиром выпивки. Он испытывал доброту и милосердие Бога, бросая добрые старые маленькие кубики с точками. Каким же великим человеком он был!

— Он был для всех нас замечательным примером.

Карло растерялся:

— Я не...

— Не ездил он ни на какие молитвенные собрания в Каддо-Гэп. Не-ет, сэр, он туда и ногой не ступал. Он проезжал здесь, устраивал большое представление на тему того, какой он великий и святой человек, говорил всем и каждому о молениях баптистов и ехал дальше в сторону Каддо-Гэпа по двадцать седьмой дороге. Но, черти бы его взяли, он сразу же сворачивал на одну старую лесовозную дорогу, возвращался на двадцать седьмую около Харрикейн-Гроува и ехал туда, куда направлялся на самом деле. В Хот-Спрингс. На детскую площадку дьявола. Раз в месяц Чарльз забирал сотню-другую долларов из тех, что вышибал из черномазых и белого отребья, которых он бил по головам, говорил своей старухе, что он собирается пообщаться с Иисусом, приезжал сюда, а затем пробирался в Хот-Спрингс, где забавлялся с шлюхами, пил и играл на деньги, как и любой мужчина. О, каким же он был великим и могущественным!

— Боже мой... — пробормотал Карло.

— Он был грешником. Великим грешником. Он болел триппером, он имел десяток постоянных девок в десяти различных притонах. Он никогда не ходил в более-менее чистые места, где можно было бы встретиться с кем-нибудь, кто мог бы его случайно узнать. Нет, он ходил по грязным дырам в Ниггертауне или на Сентрал, за «Арлингтоном». Да уж, он был славным парнем, что ни говори.

— Но откуда вам это известно?

— Спросите Бакстера. Бакстер знает.

— Я больше не грешник, — сообщил Бакстер из темноты, — Господь указал мне путь. Но по молодости я изрядно потешил нечистого. Я знал Суэггера, потому что еще мальчишкой много раз заливая ему бензин, когда он останавливался, чтобы выпить свою кока-колу. Я заметил его сначала один раз, потом второй, а потом встречал его каждый проклятый раз в каждом проклятом месте, куда только ни совался. Там он ходил без всякого значка. Он обеими руками тискал сразу двух девчонок и улыбался, как чертовски счастливый человек. Иногда ему шли карты, иногда нет, но он продолжат приезжать туда. Мне мнится, что он жил лучше всех. Двадцать девять дней в месяц он был богобоязненным человеком, гражданской властью, а на тридцатый день превращался в адского гуляку, совавшего своего старого петуха во все дырки, какие тогда имелись в Хот-Спрингсе. Великий человек, клянусь моей черной задницей!

— Это правда?

— Это самая чистая правда, ей-богу, — сказал Джуниор Тернер. — Все мы знали об этом. В его родном городе не знал никто, ну а мы знали точно. Так что, когда его пришлепнули, мы прикинули и решили, что это случилось или из-за его игорных долгов, или из-за каких-то штучек с женщинами. Тот, кто это сделал, кто бы он ни был, хорошо прикрыл все эти грехи. Но, проклятье, он все же заплатил свой долг дьяволу, вот что я скажу.

— Вы не участвовали в расследовании?

— Сынок, я тогда был в саперной школе в Форт-Белвойре, в Вирджинии. Мои помощники... Эл-Ти, где ты находился?

— Готовился к высадке на Алеутские острова.

— Черт возьми, все мы тогда околачивались в каких-нибудь проклятых дырах. Только Джимми еще оставался здесь, и, видит Бог, он в лепешку разбивался, чтобы тоже пойти на войну, пока наконец в сорок третьем призывные требования не понизили и его тоже взяли. Джимми не видел никакого смысла в том, чтобы проливать свет на жизнь Чарльза Суэггера и его пристрастие к плотским удовольствиям, да и сам не хотел никак связываться с тем, что творится в Хот-Спрингсе. Хот-Спрингс — это город зла. Раз Чарльз ездил в Хот-Спрингс за удовольствиями, значит, он знал, что есть цена, которую нужно заплатить, и, клянусь Богом, он ее заплатил.

— Понимаю.

— Если вы хотите узнать, кто его убил, я скажу вам, как это можно сделать.

— Отлично! — воскликнул Карло.

Джуниор подался вперед.

— Ищите серебристый «смит-и-вессон» тридцать второго калибра, модель, называемая «велодогом». Маленькая вещица, под патроны кругового воспламенения, весила десять, самое большее двенадцать унций. Чарльз называл этот револьвер «оружием Иисуса» и всегда носил на специальной подвязке в левом рукаве. Он держал при себе «кольт», в автомобиле у него был карабин «винчестер» тридцатого калибра образца девяносто пятого года, из тех, которые так любят техасские рейнджеры, но эта крохотная пушечка была его тайным резервом. Из нее он застрелил Билли, младшего брата Трэйвиса Уоррена, в двадцать третьем, во время попытки ограбления банка в Блу-Ай. Он убил Трэйвиса из «кольта» и его двоюродного брата Чандлера тоже, но старина Билли дал ему по голове прикладом ружья двенадцатого калибра, и Чарльз упал, весь в крови. Билли подошел, ногой отбросил «кольт» в сторону, наклонился и хотел приставить ствол дробовика Чарльзу под подбородок и пристрелить его, но тут Чарльз вытащил свою серебряную игрушку и всадил мальчишке пулю точно между глаз. Тот, кто убил старика в сорок втором, и револьверчик спер. Все, кто мало-мальски знали Чарльза, заметили, что револьвера не было. «Кольт» валялся на земле, вы это, конечно, видели на фото. Но «оружия Иисуса» не было.

Карло знал, что пришедший ему в голову вопрос был дурацким, но не мог сдержаться.

— А почему этот револьвер называли «оружием Иисуса»?

— Потому что, когда он направлял его на тебя, это значило, что ты очень скоро встретишься с Иисусом. Билли наверняка встретился, ведь ему было только шестнадцать лет.

— Думаете, Билли нравится на небесах?

— Пари держу, что нравится. Там такое веселье! Повсюду девочки-ангелицы в коротюсеньких платьицах. И без трусиков.

— Эй, не говори таких вещей о небесах, — попенял Бакстер. — Такие слова могут и откликнуться. Все всегда как-нибудь да откликается. Вот о чем была вечерняя проповедь.

В конечном счете большинство Тернеров покинуло гостя и разошлось по своим домам и комнатам. Это случилось внезапно, и Карло понял, что у него нет места, где можно было бы переночевать, что он слишком пьян для того, чтобы ехать, и что у него нет никакого выхода из сложившейся ситуации. Но к нему снова подошел Джуниор Тернер, подошел и отвел его наверх, в пустующую спальню, где велел молодому человеку раздеваться и ложиться спать. Мама Тернер кормит завтраком — овсянка, бекон и горячий черный кофе — в кухне, начиная с шести утра и до девяти.

Карло разделся, погасил свечу, натянул гигантское одеяло на свое костлявое тело, его голова утонула в большой мягкой подушке. Он успел еще немного помечтать о фермерских дочерях — слишком уж много тернеровских девушек кидали на него ласковые взгляды из-под трепещущих ресниц, — но в его дверь так никто и не постучал; к тому же он, выпускник баптистского колледжа, не знал бы, что делать, если бы такое произошло. А потом он почувствовал, как комната вокруг него закружилась, и он отключился.

Впрочем, спал он неспокойно, всю ночь его тревожили странные сновидения. Как оказалось, непривычно большое количество спиртного в сочетании со столь же непривычными жирными соусами образовало взрывчатую смесь, заставлявшую сумбурные образы то и дело всплывать в его спящем сознании. Он то понимал что-то в том, что перед ним представало, то не понимал ничего, но и в том, и в другом случае сны сильно тревожили его и даже заставили раз или два проснуться. Он открывал глаза, спрашивал себя, где, ради всего святого, он находится, затем вспоминал, снова погружался в подушку и улетал в страну тревожных снов.

Но, проснувшись в третий раз, Карло понял, что больше не заснет. Он весь вспотел, его почему-то трясло. Неужели он заболел? Может быть, его вырвет или начнется понос? Впрочем, с его телом все было прекрасно, зато сердце колотилось так, будто он бежал со скоростью сто миль в час.

Он чувствовал чье-то присутствие в комнате. Это были не милые и ласковые тернеровские кузины, а что-то очень нехорошее: привидение, призрак, ужас. Он протянул руку, как будто хотел прикоснуться к чему-то, но его пальцы нащупали лишь пустоту. Это невесть что находилось не рядом с ним, а в его голове. Может быть, оно колотилось в его подсознании, пытаясь каким-то образом прорваться в сознание, сделаться ощутимым, осознанным, видимым? Чем бы оно ни было, но оно сильно тревожило Карло. Он поднялся, подошел к окну и увидел тернеровский двор, окрашенный в разные оттенки серого светом большой, перевалившей через среднюю фазу и успевшей округлиться луны, качели, подвешенные к ветке дерева, скамейку, с которой любящие отцы могли любоваться своими играющими детишками, оберегать их и заботиться о них, как поступал его отец и как поступает большинство отцов. Эта сцена глубокого домашнего счастья была исполнена умиротворяющего покоя, но все же люминесцентная серая окраска превратила ее в собственный негатив, перевернула все смыслы, и Карло увидел другого отца, Чарльза Тирана, до краев наполненного затаенной тягой к насилию, ненавистью, разочарованностью, тщеславием, эгоизмом, неуверенностью в себе, и увидел в этом призрачном свете, как он лупцует маленького мальчика.

«В тебе нет ни капли, ни черта хорошего! — услышал он крик мужчины. — Ты бестолочь! Ты ни на что не способен! За что мне достался не сын, а такая дрянь?» Бац! ремнем по ногам, бац! ремнем по спине, бац! ремнем по ягодицам, толстые пальцы чуть ли не крошат хрупкие кости стиснутой детской руки, огромный могучий мужчина в очередном обострении своего вечного, подавляющего все остальные чувства и мысли гнева истязает ребенка.

Что происходит с такими мальчиками? Что из них получается? Они настолько переполняются ненавистью, что сами объявляют войну миру. Они превращаются в чудовищ, сосредоточенных на мысли о том, как покарать мир, который не сделал ничего, чтобы защитить их. Или же они настолько переполняются болью, что им становится все равно, жить или умереть, и они кидаются голой грудью на пулеметы. Или они вешаются в пятнадцать лет, потому что в этом мире для них уже не остается никакой надежды.

И тогда он наконец все понял.

Он попытался изгнать эту мысль из своего сознания, но она обрела такой полновесный смысл, она объединила все разрозненные части, она наконец-то все объяснила.

Откуда Эрл мог так хорошо знать Хот-Спрингс?

Потому что он бывал там.

Почему он не мог никому рассказать об этом?

Потому что он бывал там тайно, выслеживая кого-то, готовя на кого-то западню.

И этот кто-то был его отцом.

Эрл не мог бояться своего отца, потому что в сорок втором он уже был опытным сержантом морской пехоты, обладателем нескольких чемпионских титулов по боксу, участником боев в Никарагуа и на всей территории необъятного Китая, а не тощим перепуганным шестнадцатилетним юнцом, который сбежал из дома в тысяча девятьсот тридцатом, чтобы спастись от гнева отца.

Но у Эрла оставалось еще одно, последнее дело к своему отцу. Карло отчетливо представлял себе ход мыслей Эрла. Эрл отправлялся на тихоокеанский театр военных действий, где его почти наверняка ждала смерть. Его дивизия к тому времени уже получила приказ о захвате Гуадалканала. Он никак не рассчитывал пережить грандиозную войну в Тихом океане, поскольку после Гуадалканала нужно было захватывать сотни других островов с непроизносимыми именами, точки на карте, на которые раньше никто и никогда не обращал внимания. Перед ним расстилался грандиозный архипелаг насилия, где человека ждала верная гибель. Но он был обязан сполна отплатить человеку, который истязал его и, что еще хуже, истязал его младшего брата, когда там не было Эрла, чтобы остановить это зло.

И Эрл должен был знать об «оружии Иисуса», о хитроумной выдумке отца с подвязкой, к которой крепился спрятанный в рукаве крошечный серебристый револьвер.

Перед мысленным взором Карло предстали события, которых, как он очень надеялся, на самом деле не было, хотя логика неопровержимо доказывала, что, скорее всего, случилось именно так: в январе 1942 года Эрл отправляется в самовольную отлучку, выслеживает по игорным заведениям и притонам разврата Хот-Спрингса своего собственного отца и в последний раз встречается с ним лицом к лицу, выходит против чудовища.

Неужели Эрл был отцеубийцей?

Эта мысль ужасала Карло больше, чем что бы то ни было во всей его жизни, но он знал, что должен найти правду.

36

Когда имеешь дело с Джонни, вопрос всегда упирается в деньги. Джонни рассчитывал на очень хорошую, по-настоящему очень хорошую оплату, а также требовал с Оуни доплаты за принадлежность последнего к английской нации. Он называл эту доплату премией за Картофельный голод[50] — 20 000 долларов сверх оговоренного гонорара только за то... только за то, что землякам его предков, жившим сто лет назад среди болот графства Мейо, пришлось пережить действительно очень тяжелые времена.

— Старина, — возражал Оуни, — мои предки тогда торговали рыбой и мели улицы в трущобах Уэст-Энда. Сомневаюсь, что у них в то время было отложено хоть полпенни. Это высокие лорды уничтожили урожай картофеля и обрекли ваших людей умирать на речных отмелях.

— Ах, — сказал Джонни, прямо-таки светящийся от удовольствия, — если бы вы, английские лавочники, набрались смелости свергнуть этих педерастов в напудренных париках, а потом сделали настоящую революцию, нам не пришлось бы бежать в трущобы Нью-Йорка и устраивать себе новую жизнь. Мы все жили бы теперь во дворцах.

«Мы и живем теперь во дворцах, малыш», — подумал Оуни, но не стал говорить этого вслух. Спорить с Джонни казалось глупо и бессмысленно, так что сделка была заключена, и Ральф принес Джонни еще один мятный джулеп. Они с Оуни сидели на балконе апартаментов Оуни, высоко над шумной на склоне дня Сентрал-авеню. Внизу катились по широкой асфальтовой полосе автомобили, рядом ласково ворковали голуби.

— Я вижу, гора все так же хороша, — заметил Джонни, глядя за громаду «Арлингтона», на Северную гору, которая, осененная сосновыми лесами, возвышалась сразу же за домами; все источники — двадцать одна штука — продолжали неутомимо извергать горячую минеральную воду, как делали это с незапамятных времен.

— Город изменился за шесть военных лет, ведь правда, Джонни? — осведомился Оуни.

— В сороковом это все еще был город времен Депрессии. А теперь он стал современным. Теперь он хорош. Могу поспорить, что по ночам небо над ним светится.

— Ты совершенно прав.

— Теперь расскажи мне об этих малых, которые тебе так досаждают. Вроде бы они похожи на черно-коричневых[51], которых вы, бритты, выставили против нас в двадцатых годах.

— Тебе лучше знать, Джонни, — ответил Оуни.

— Это точно. Я был в графстве Мейо и в пабах западного Дублина, бегал вместе с моими братьями с «льюисами» и «томпсонами»; мы охотились на них, а они охотились на нас. Черно-коричневых я просто ненавижу. Уверен, что они не принесли людям ничего, кроме страдания. Они сжигали, они грабили, они пытали. Ночные всадники, скрывающие свои имена, чтобы до них было труднее добраться, очень скрытные, хорошо вооруженные. Ну как, похоже, а?

— В общем, почти, — сказал Оуни. — Эти парни никого не пытают. И не поджигают. Хотя наверняка грабят. За два месяца они уже обошлись мне в сотню грандов[52] потерянного дохода.

На самом деле эта сумма приближалась к тремстам тысячам, но Оуни знал, что, если он назовет Джонни истинные цифры, тот молниеносно произведет вычисления стоимости вопроса и потребует заметно увеличить гонорар. Таков уж был Джонни: он держал все козыри, и ему это нравилось.

Черные, как вороново крыло, волосы Джонни были зачесаны назад и сверкали от бриллиантина, его загорелое оливково-желтое лицо светилось румянцем, говорившим о хорошем здоровье. Даже в свои сорок семь он был бодр, энергичен, красив как дьявол. Он был одет в сшитый на заказ двубортный костюм из серой фланели, и его ботинки тоже были сделаны на заказ. Когда он улыбался, небо становилось светлее от сияния этой улыбки. Джонни любили все. Было трудно не любить Джонни. Он участвовал в Первой мировой войне, в ирландских волнениях, где начал овладевать своими черными умениями, а с 1925 года стал практиковать свою смертоносную магию на этих берегах. Мужчины стремились выпить с ним, женщины поголовно рвались переспать с ним. Но как ни странно, столь одаренный Богом человек обладал одной мелкой слабостью: он очень любил деньги, заработанные другими, и если кто-то или что-то стояло у него на пути к этим деньгам, он не испытывал ни малейшей растерянности или сомнений перед тем, как нажать на спусковой крючок своего «томпсона» и устранить препятствие смертоносной струей свинца. Он не имел ни малейшего представления о том, что такое раскаяние. Его мышление было устроено по-другому. Он убил тридцать девять человек, в большинстве своем это были офицеры полиции, или охранники банков и предприятий, или немецкие солдаты, или британские солдаты, но иногда пули летели мимо целей и разили невинных посторонних людей. Для него это тоже ровно ничего не значило.

— Итак, Оуни, расскажи мне об этих темных парнях, и мы примемся за защиту твоих денег.

Оуни подробно рассказал о ходе перестрелки в «Мэри-Джейн», признавшись, что обескуражен тем, как наступавшие с более легким оружием умудрились одержать победу над теми, кто оборонялся с оружием куда более тяжелым.

— Знаешь, ваша ошибка состояла в выборе места для засады, — сказал Джонни. — «Максим», конечно, прекрасное оружие, об этом после Первой мировой не знает только круглый дурак, но ему обязательно нужно широкое поле обстрела, и для него нужно очень тщательно выбирать позицию. А стрельба вниз по лестнице не дает вообще никакого толку, только сводит твои шансы почти до нуля. Я вижу, что тебе, Оуни, никогда не приходилось готовить засаду на хорошо обученных людей, точно? И всей этой воровской шайке с гор тоже.

— Полагаю, что нет.

— Этот ваш герой не перетрусил и к тому же знал, что баллистические качества его оружия позволяют стрелять сквозь деревянные перегородки и перекрытия. Он дождался, пока не кончилась лента, и расстрелял всех, кто был на лестничной клетке. И после этого вы были обречены. Герман скажет тебе, когда доберется сюда, что в умелых руках автоматическая винтовка «браунинг» — это самое лучшее оружие.

— Но что же нам все-таки делать? Боюсь, что время у меня на исходе. Я пригрозил, что начну взрывать Ниггертаун, чтобы удержать их от налетов, но ведь никому, кроме ковбоя, до черномазых нет никакого дела. Рано или поздно они перестанут считаться с этой угрозой, и даже ему придется взяться за старое. А если они доберутся до центральной конторы, деньги очень быстро иссякнут и у меня начнутся огромные неприятности.

— То есть это был бы мат в один ход?

— Да, и даже если мы будем делать все правильно, они могут ударить в главную точку и натянуть нас по самое дальше некуда. Так что приходится действовать быстро.

Лицо Джонни застыло. Он погрузился в глубокую задумчивость, все время рассуждая вслух:

— Шансы на то, что мы столкнемся с ними во время одного из ближайших налетов, крайне малы. Возможность захватить их врасплох у них дома тоже очень мала. Это весьма трудно устроить. Нет, мы должны найти для них такую аппетитную приманку, чтобы они не смогли устоять. Устроить такую глубокую западню, чтобы они ничего не заподозрили. Мы должны найти что-то такое, чтобы у них дух захватило от волнения.

— И что это может быть?

Джонни снова задумался.

— Этот Беккер... Ты говоришь, что ему нравится видеть свои портреты в газетах?

— Очень.

— Значит, нужно что-то такое, что даст большой отголосок. Что-то стильное, такое, что приманило бы сюда людей из «Нью-Йорк геральд трибьюн» и «Лайф».

— Да.

— Нужна такая слава, чтобы Беккер не смог перекрыть ее потоки.

Оуни погрузился в размышления. Он совершенно не понимал, что имеет в виду Испанец.

Джонни смотрел на него с нетерпением.

— Ну же, черт возьми! Пошевели тем, что есть у тебя в голове. Ты похож на британских генералов во время войны: так же как эти долбаки, можешь думать только о движении прямо вперед.

— Я просто не...

В дверях внезапно появился и застыл в полупоклоне Ральф.

— Ральф?

— Мистер Мэддокс, пришел Винс Морелла.

— Господи! — воскликнул Оуни. — Что, черт возьми, случилось? Он что, не может подождать?

— Он очень настойчив.

— Господи помилуй! — Оуни повернулся к Джонни. — Подождите секунду. Эти арканзасские ребята никогда ничего не говорят напрямик.

Он поднялся и прошел в гостиную, где стоял Винс Морелла, нервно вцепившись обеими руками в поля прижатой к животу шляпы.

— Что за фигня, Винс? У меня идет важное совещание.

— Простите, простите и еще раз простите, мистер Мэддокс, но я подумал, что вы захотите узнать это сразу.

— Ну?

— Сегодня утром я пришел в клуб, вошел в свой кабинет, а там сидит парень. Он уже находился в комнате. Он говорит, ч-то хочет встретиться с вами.

— Долбаный Иисус, я же сказал тебе...

— Вы никак не поймете. Он один из них.

Оуни подозрительно прищурился.

— Он...

— Он участвовал во всех налетах, знает, кто они, где они расквартированы, как работают, что будут делать дальше, как организована у них связь. Он хочет передать все это вам!

Глаза Оуни превратились в еле заметные щелки. Наконец-то он все полностью понял.

— За деньги, конечно. Всегда найдется кто-то желающий спеть за хорошие бабки.

— Нет, не за деньги. Именно поэтому он так хочет встретиться с вами. Ему нужно что-то такое, что можете дать только вы. Он учился в колледже. Его зовут Френчи Шорт.