Жарким кровавым летом Хантер Стивен

32

— Зачем вы показываете мне это? — спросил доктор; его лицо исказила гримаса, словно от настоящей физической боли.

— Знаете, сэр, — объяснил Карло, — я пошел в библиотеку и принялся изучать медицинские журналы. Я потратил на это три дня. Хоть убейте, но многое из того, что там напечатано, я не смог даже понять. Ну а вы написали изданную в тридцать седьмом году работу под названием «Некоторые типичные случаи эксцессивной дисциплины in situ domestico»[43]. Я прочитал ее. Вы, похоже, говорили как раз о подобных вещах.

— Да, именно о таких, — подтвердил доктор.

Он возглавлял отделение педиатрии в университете штата Оклахома, в городе Норман. Именно в его кабинете Карло сейчас и находился. Медик — его звали Дэвид Сандерс, он был человеком хорошо за сорок, с заметной лысиной, в очках с тонюсенькой оправой, — в упор посмотрел на Карло.

— Та работа не принесла мне ничего хорошего. Напротив, после нее буквально все начали надо мной смеяться. Любой человек имеет право бить своих детей, говорили мне. Пожалеть розгу — значит испортить ребенка. Утверждать, что ребенок имеет право не быть избиваемым, это невозможный радикализм. Я даже получил несколько писем, в которых меня обвиняли в принадлежности к коммунистам.

— Очень прискорбно это слышать.

— Так что я забросил это дело. Исследование было невероятно тяжелым, угнетающим, и никто не захотел выслушать мои выводы. Поэтому я оставил тему.

— Я вижу, что вас наградили Серебряной Звездой, — сказал Карло. — Вон она, на стене. Значит, вы не можете быть трусом.

Медаль висела рядом с дипломами и другими знаками профессионального отличия, фотографиями пухлых улыбающихся младенцев и полками с множеством книг.

— Это было на войне. Там все по-другому.

— И все же если кто-нибудь и может мне помочь, то это вы.

— Вы многого хотите, офицер Хендерсон.

Сандерс глубоко вздохнул и всмотрелся в фотографии.

Их было восемь. Голый юноша на мраморном секционном столе в морге, сфотографированный с различных точек. След от веревки выделялся мертвенно-белой полосой; шея была вытянута и странно, неправильно изогнута, неопровержимо свидетельствуя, что произошла смерть от удушья в результате повешения. Но это было только частью всего.

— Ушибы, — напомнил Карло.

— Да. Этого парнишку избивали, избивали многократно, тяжелым ремнем или поясом. У него тканевые шрамы второй степени по всей спине, ягодицам и верхней части бедер. Его избивали без всякого смысла и причины. Почти ежедневно, уж наверняка еженедельно, и никого это не тревожило, никто не вмешивался.

— Но его, вероятно, еще и пытали. Эти пятна на груди — по-моему, они больше всего похожи на ожоги от сигареты.

— О, я думаю, его мучитель вполне удовлетворялся избиениями. Ожоги сигаретами он, скорее всего, причинил себе сам. Когда я изучал эти вопросы, мне много раз приходилось встречаться с подобными вещами.

— Я что-то не въезжаю. С какой стати ему творить такое над собой? Зачем ему могла понадобиться дополнительная боль?

— Жертва приходит к убеждению, что так или иначе, но во всем виноват он сам. Вся проблема в нем самом. Он ни на что не годится. Он слишком слаб, глуп, жалок. Если бы только он ушел, все пришло бы в порядок. И вот он считает себя виновным и приговаривает себя к дополнительным пыткам. Он изобретает малозаметные, но жестокие, едва переносимые ритуалы для того, чтобы наказывать самого себя. Он обвиняет в преступлении себя, а не того человека, который истязает его. Это неплохо предсказуемая патология. Суля по удлинению шеи, он в конце концов покончил со всем этим?

— Да, сэр, — подтвердил Карло. — Это случилось еще в сороковом году.

Доктор перевернул одну из фотографий. На обороте стоял большой штамп: «4 октября 1940, Управление прокурора округа Полк».

— Что ж, по крайней мере, он перестал страдать от боли.

— И что, большинство из них кончают с собой?

— В этом нет ничего необыкновенного, если судить по моим предварительным данным. Вы хотите знать, что происходит с остальными? Что ж, идите в любую тюрьму, задайте правильные вопросы, и вы все узнаете. Ребенок растет с почти непрерывным ощущением сильной боли, и в известном возрасте он приходит к убеждению, что боль — нормальное состояние мира. Он чувствует, что тоже имеет право причинять ее. Анализируя результаты моего небольшого исследования, я сделал пугающий вывод: самых жестоких наших преступников нещадно избивали, когда они были детьми. Они просто применили уроки, полученные в детстве, к остальному миру.

— Кто мог так поступать с мальчиком?

— О, обычно это дело рук отца. Я представляю себе отца, который втайне ненавидит себя, у которого почти наверняка имеются проблемы с алкоголем, который, весьма возможно, связан по работе с применением насилия и которого почти наверняка жестоко избивали самого. Он считает себя вправе вымещать на родном сыне свой гнев на мир, так жестоко разочаровавший его. Но на самом деле он вымещает гнев на самого себя, гнев из-за осознания того, что он не тот мужчина, каким его считает мир, и испытывает большие трудности с поддержанием видимости. Я ничего не знаю точно. Я только знаю, что он был бы жалок, если бы не был настолько опасен.

— А если он был полицейским?

— И снова я могу только высказать свои предположения. Но он почти наверняка был человеком, привыкшим применять силу. Он должен был верить в силу. Его работа заключалась в применении силы.

— Этот использовал ее направо и налево. И не только по отношению к своим сыновьям. Жители его города считают его самым натуральным героем, образцом для подражания.

— Опять же ничего удивительного. Почти банально. Кто знает, почему так случается? Здесь мы сталкиваемся с различием между персонификацией в публичной и частной жизни. Мы полагаем, что происходящее дома, так сказать за стенами крепости, никого постороннего не касается.

— Предположим, что у этого парнишки был старший брат. Он тоже подвергался истязаниям?

— Я не знаю. Но не думаю, что подобный образ поведения может возникнуть внезапно, ни с того ни с сего. Это древняя, почти повсеместно распространенная ситуация. Мое предположение: он тоже подвергался избиениям.

— Тот мальчик, старший брат умершего. Он покинул дом, когда ему было шестнадцать, вступил в морскую пехоту и никогда больше не возвращался домой. Что он мог чувствовать?

— Мистер Хендерсон, я не психолог и не психиатр. И у меня нет рентгеновского зрения, которое позволяло бы видеть человека насквозь. Все, что я вам говорю, это лишь достаточно вольные предположения.

— Да, сэр, конечно. Но никто не разбирается в этих делах лучше вас.

— Что ж, я думаю, что этот старший брат должен испытывать печаль, гнев и глубокое чувство вины за то, что выжил. Можно также ожидать, что у него будут определенные, скорее всего не очень глубокие, нарушения в эмоциональной сфере. С большой долей вероятности можно предположить, что у него сложилось нездоровое представление о вселенной: он будет все время ожидать, что мир в любой момент может разрушиться и какая-то непреодолимая злая сила ворвется и нанесет ему жестокий удар. С таким чувством трудно жить. Ему грозит серьезная опасность превратиться в чудовище.

— А может он стать героем? Безумным героем, который наслаждается риском?

— Знаете, об этом я не думал. Но могу представить себе, что война превратилась бы в идеальный ковчег для его гнева. Он получил бы в этих условиях полную свободу. И во время участия в боях его не так часто посещали бы призраки прошлого. Поэтому в тех ситуациях, где другим было бы страшно, он, настолько погруженный ранее в свои переживания, мог бы чувствовать себя очень хорошо, потому что его воспоминания оказались на этот раз эффективно заблокированными. Он был на войне?

— Он получил медаль Почета за бои на Иводзиме.

— Очень внушительно. А что случилось с отцом?

— Он был офицером правоохранительных органов, и его убили. Я предполагаю, что он чересчур пристрастился бить людей по головам и ударил какого-то парня, у которого оказалось оружие.

— Иногда бывает, что правосудие обретает именно такой вид.

— Никогда не думал, что скажу такое о мертвом полицейском, но — да, иногда правосудие бывает и таким.

— Это там.

— Откуда ты знаешь?

— Я пошел туда и увидел.

— Откуда ты знаешь?!

— Если посмотреть снаружи, то будет видно, что в задней стене там четыре окна. А вот если зайти внутрь, туда, где стоят автоматы и прочие игорные штучки, то увидишь только три окна. Там в тылу своего рода мертвая зона. Это должно быть там.

— Ты уверен?

Френчи, вернувшийся накануне, сидел за столом перед Эрлом и Ди-Эй, которые только что прибыли из Хот-Спрингса. Солнечный день недавно перевалил за полдень; снаружи лежал Техас и ничего, кроме Техаса. Жара стояла сильнее, чем в адском пекле, воздух был суше, чем в пустыне, и все деревянные конструкции, казалось, должны были вот-вот растрескаться. Завывающий ветер поднимал тучи желтой пыли и гонял их взад-вперед. Трое мужчин обливались потом, но не снимали пиджаков и галстуков, они сидели в зале, предназначенном для общих собраний, и обсуждали важные вещи.

— Да, вот именно. Плюс к тому, если выйти и проследить за телефонными проводами, то будет видно, что там, в переулке, необыкновенно много столбов. Где хватило бы только одного столба, стоят два, для всех линий. Я знаю. Я проверял. Это там, в клубе «Огайо». И в этом есть смысл. Там центр города, он может добраться туда пешком, он может следить за работой там. Оттуда близко ко всему, а в этом месте всегда полно народу, и никому даже и в голову не придет, что там можно спрятать телефонный узел. Мы никогда не нашли бы его.

— Но ты же его нашел, — сказал Эрл.

— Ну да, я нашел. Но ведь я же гений. У меня очень хитрые мозги. Так все говорят.

Юноша смущенно улыбнулся, как будто был не совсем уверен, что все идет так, как он рассчитывал. Ди-Эй Паркер и Эрл смотрели на него твердыми пристальными взглядами.

— Возможно, он прав, — сказал Ди-Эй. — Мы должны проверить.

— Это находится в клубе «Огайо». Говорю вам, что центральная контора именно там. Не в казино, но на том же самом втором этаже, в задней части здания. Это совершенно очевидно. Я все разведал.

Френчи улыбнулся с видом человека, который точно знает, что улыбка помогает ему выиграть в глазах окружающих.

— Мы съездим туда завтра и проверим все на месте, — сказал Ди-Эй.

— Да, — согласился Эрл.

— Мы могли бы прикрыть эту штуку уже в начале следующей недели, — горячо заявил Френчи. — Стоит только отрезать провода, и Оуни конец. Вы ведь сами так говорили. Это ключ. Что он сможет предпринять? У него же нет другой подключенной точки, и все его букмекерские конторы умрут. Они загнутся за несколько дней. Что ему в таком случае делать? Тратить собственные деньги, чтобы поддерживать остальную деятельность? Или сматываться? Мы все знаем, что он смотается. Оуни уже поглядывает на дверь.

Он превосходно сумел все обобщить.

— Здесь есть одна проблема, — хмуро заметил Эрл.

— Какая же, Эрл? — спросил Ди-Эй. — Похоже, что парень кругом прав. И Оуни не будет взрывать никаких бомб в Ниггертауне, потому что, как только он лишится своего телефонного узла, все его прикормленные судьи и полицейские разбегутся от него, сразу сообразив, что у него не осталось денег, чтобы заплатить им.

— Нет, проблема не в этом. — Эрл в упор уставился на Френчи. — Теперь, может быть, ты хочешь что-нибудь добавить?

— Что вы имеете в виду?

— Ты разнюхал все это самостоятельно? В одиночку?

— Да, сэр.

Эрл снова пронзил юношу убийственным взглядом.

— Ты лжешь мне? Шорт, ты лжешь? Ты понимаешь, что, если лжешь, можешь погубить нас всех?

— Ага, — бесстрашно отозвался Френчи, — я это знаю. Нет, я не лгу.

— Эрл, в чем дело?

— Будь ты проклят, Шорт! — вдруг взревел Эрл.

Френчи подскочил, как ужаленный.

— Эрл, что...

— На втором этаже клуба «Огайо» нет вообще никаких окон! И сзади нет никаких дополнительных телефонных столбов!

— Э-э, ну...

— Эрл, откуда вы знаете?

— Я знаю. Я знаю, черт возьми! Я всегда замечаю такие вещи и, клянусь Богом, знаю, что говорю!

— Э-э-э... ну, в общем, возможно, мм... — заблеял Френчи.

— Шорт, я снова задаю тебе вопрос. Где ты узнал об этом дерьме? Где? Или ты все это выдумал?

— Э-э-э... В общем, если честно...

Впервые в жизни Френчи Шорт не знал наверняка, что сказать. Он имел особый дар — способность импровизировать в критической ситуации, — о котором он знал и который неоднократно спасал его от очень серьезных неприятностей (хотя, увы, несколько раз эта способность его не выручила). Но сейчас он был крайне смущен, поскольку это великое сокровище, его домашняя заготовка, должна была сделать его героем и полностью устранить ту неопределенность, которая возникла после расправы с двумя гангстерами и случайного убийства двух негритянских женщин. Благодаря своему поступку он должен был стать звездой, лучшим из лучших.

— Шорт, лучше расскажи нам все, — подключился Ди-Эй.

— Это было бы только разумно.

— Вообще-то это совершенно неважно.

— Шорт! Черт тебя возьми, ты скажешь или нет?! — прогремел Эрл.

— Ладно, ладно. Только какая тут разница?

— Разница большая. Шорт, — отрезал Ди-Эй.

— Я забрался туда.

— Ты забрался? В клуб «Огайо»?

— Нет. В телефонную компанию.

Френчи перестал упираться и рассказал о ходе своих мыслей, о своей ночной вылазке, о том, как проник в здание, как совершил свое открытие.

— Господи помилуй, — протянул Ди-Эй. — Ты хоть понимаешь, что могло случиться с нами, если бы тебя повязали копы?

— Я не собирался им попадаться. Ради бога, это же Хот-Спрингс, Арканзас, а не Монетный двор США.

— Дерьмо, — бросил Ди-Эй.

— И какая разница? Я раздобыл это, верно? Без проблем. Без трудностей. И это точные сведения, черт возьми. Это крупный прорыв, который нам был так необходим. Кому нужно об этом знать? Никому. Это не имеет значения. Я никого не ограбил. Я ничего не украл. Я только просмотрел бумаги в нескольких ящиках, вот и все. Черт возьми, эти схемы могли находиться даже в публичном доступе. Кто знает, может, и так?

— Я не знаю, какая тут на самом деле разница, но нам придется сообщить все мистеру Беккеру. Он должен об этом знать.

— Но это хорошая информация. Хорошая, ведь правда, мистер Эрл? Я имею в виду, это полезные боевые разведданные, верно?

— Верно, Шорт.

— Что будет со мной?

— Я не знаю.

— Вы не можете сказать, что получили анонимную информацию?

— Нет. Теперь уже не можем. Беккер хочет иметь больше контроля над всей операцией. Я не могу организовывать налеты самостоятельно. Он надзирает за ними. Я управляю ими под его руководством. Нам придется узнать его мнение, понятно?

— Послушайте, — почти умоляющим тоном произнес Френчи, — теперь, когда мы знаем, где это место, только вопрос времени найти что-нибудь такое, что подтвердит эти данные. Как только мы это найдем, то пойдем к Беккеру и скажем, что это наше первичное доказательство. Как только у нас появится предлог, мы вышибем из-под Оуни главную опору, и тогда мы все становимся героями и счастливо отправляемся по домам. Это же так просто.

— Ты маленький умный ублюдок, — сказал Эрл.

— Я не собираюсь ничего выдумывать или лгать, — заявил Паркер. — Я должен обсудить это с Беккером. Это его затея. Если бы всю эту кашу заварил я, не знаю, как я поступил бы, но ее заварил именно он, он должен отвечать за все, и он подписывает чеки. После той стрельбы, которая была в прошлый раз, все может повернуться как угодно. Мы только что вернулись из поездки в Хот-Спрингс, где искали именно эту информацию. Но, черт возьми, Эрл, мы с вами опять поедем туда сегодня же вечером и поговорим с ним. Шорт, ты останешься здесь. Никому ни слова. Слышишь? Никому! Понял?

— Да, сэр, — уныло отозвался Френчи. — Но уверяю вас, может получиться отличная вещь.

* * *

Френчи провел этот день в Тексаркане. Кинофильм «Б. С. С.» с Аланом Лэддом в главной роли только что вышел на экраны, и он посмотрел его два раза подряд, хотя и зная, что фильм насквозь фальшивый. На войне ничего такого быть не могло. Героиню играла какая-то новая актриса, не сказать чтобы очень красивая, и все поминутно курили. Но Френчи был уверен, что они не обладали тем классом, который имели реальные люди из БСС; его дядя имел этот класс, savoir faire[44], в нем угадывался загадочный полунамек на то, что жизнь может быть очень забавной, если взрастить в себе ироническое отношение к ней и уметь выходить из некоторых ситуаций, не обмочив штаны.

Когда он вернулся в казарму, было уже около шести вечера. К тому времени из отпуска прибыли трое его сослуживцев — Медведь, Эфф и Билли Боб, по каким-то дурацким соображениям переименованный в Боба Билли, — и они вчетвером очень мило посидели, обмениваясь историями о своих развлечениях. Эти трое отправились в Новый Орлеан и действительно прекрасно провели там время. Когда же очередь дошла до Френчи, он напустил на себя загадочность и сказал только, что тоже провел время чертовски хорошо.

А вскоре подъехал автомобиль, из которого вышли Эрл и мистер Ди-Эй. Они приветствовали прибывших, некоторое время поболтали с ними ни о чем и в конце концов отпустили. Эрл кивнул Френчи, и тот отправился вслед за старшими в кабинет Паркера.

Там все уселись. За окнами заметно стемнело, и старик включил лампу, заполнившую небольшую унылую комнатушку желтым светом. Снаружи негромко стонал поутихший к ночи техасский ветер.

После долгого молчания старик поднял голову.

— Вот, я привез это для тебя, — сказал он.

«Это» оказалось письмом на официальном бланке управления прокурора округа Гарленд.

— Мистеру Эрлу пришлось сражаться как льву, чтобы получить его. Он доказывал ему и то, и это и пригрозил, что сам уйдет, если Фред Беккер не выдаст такое письмо.

— Письмо? — переспросил Френчи.

— Рекомендательное письмо. Ты его заслужил, — объяснил старик.

Френчи вскинул взгляд на Эрла, который молча сидел рядом; его глаза были подернуты темной дымкой.

" Тем, кого это касается:

Уолтер Ф. Шорт состоял на службе в этом управлении в качестве следователя и офицера для особых поручений в период с 28 июля по 12 сентября 1946 г. За это время он выполнял свои обязанности с образцовой храбростью и профессиональным умением. Проявил большую инициативу при выполнении всех поставленных перед ним задач. У. Ф. Шорт имеет отличные задатки для дальнейшей работы в органах правопорядка.

Фред К. Беккер,

государственный прокурор округа Гарленд, Арканзас".

— Это не так уж плохо, — сказал Ди-Эй, — если учесть, что только сегодня он хотел предъявить тебе обвинение и отправить тебя в тюрьму за взлом и незаконное проникновение.

— Я не понимаю.

— Тебя уволили, сынок, — произнес Эрл первые слова за все время беседы.

— Уволили?

— Мистер Беккер сказал, что должен преодолеть возникший в городе страх по поводу того, что мы, дескать, являемся не подчиняющимися никакому контролю бандитами. Что он должен показать людям, что взял управление командой на себя и вышвырнул вон паршивых овец, не дожидаясь, пока они испортят все стадо. Тебя он хотел использовать в качестве паршивой овцы. То есть устроить тебе показательную порку. Эрл заставил его понять, что это никудышная идея.

Френчи молча смотрел куда-то вдаль.

— Я же нашел центральную контору, — сказал он наконец. — Разве это ничего не значит?

— Это значит, что ты не сядешь в тюрьму, а уедешь отсюда с хорошим письмом. Это будет означать, что ты получишь работу везде, где захочешь. Тем временем мы с Эрлом должны найти какой-нибудь способ обосновать рейд. Мы должны сделать так, чтобы это походило на законное действие. Такой приказ дал мистер Беккер.

— Это несправедливо, — сказал Френчи.

— Совершенно верно.

— Это же всего лишь политика, — сказал Френчи.

— Именно так.

— Вы не можете позволить ему так поступить со мной.

— Я никак не могу помешать ему, — ответил старик. — Я не могу помешать ему сделать что бы то ни было. Он говорит, что сверху на него давит губернатор, а в округе есть люди, которые давят снизу.

Френчи повернулся к Эрлу.

— Вы поддержали это?

Эрл смотрел ему прямо в глаза.

— Иногда случается так, что человек оказывается в подчинении у плохого офицера. Считается, что такого не должно быть, но от таких вещей все равно никуда не денешься. Так что надо жить дальше, пока у тебя не появится возможность делать то, что ты считаешь верным. Нужно держать отряд сплоченным, нужно разбираться со всяким дерьмом, нужно продолжать патрулирование. Нужно быть готовым нести потери. Ты — потеря, Шорт.

— Господи, — проронил Френчи. — Все эти парни из Захолустье-сити, и Грязь-тауна, и Лягушачьих Прудов, из какой-нибудь Оклахомы — и я единственный, кого решили вышвырнуть вон. Господи, я сражался за вас, парни. Я убивал для вас, парни. Это совершенно неправильно. Я могу, по крайней мере, увидеть Беккера?

— Не лучшая мысль, — ответил Эрл. — Он не любит прямых разговоров. Я бы сказал, не любит иметь дела с живыми людьми лицом к лицу. К тому же он очень не любит, когда на него пытаются надавить, и поэтому вполне может предъявить тебе обвинение во взломе и незаконном проникновении или, если ему приспичит, даже в убийстве тех двух парней из казино. Так что окажи себе самую лучшую услугу, какую возможно. Извлеки из этого урок, убирайся к чертям из города и живи себе дальше. Ты молод и умен. Тебе не грозят никакие неприятности.

— Но я...

— Да, я понимаю. Но главное здесь в том, чтобы ты не пострадал. Возьми это письмо, сынок. Начинай жить заново и не позволяй себе терзаться по этому поводу. Мы с мистером Ди-Эй сожалеем о том, что так случилось. Но это политические игры. Учись: именно так делаются дела в мире.

34

Смерть Папаши Грамли, последовавшая в результате глубокой печали и многочасовой пляски, в значительной степени прекратила существование Грамли как той реальной силы, в какой Оуни был заинтересован. Он знал, что ему все равно придется держать Грамли при себе, чтобы они служили его империи, получали и отправляли его доходы и выплаты, смазывали шестеренки машины, выбивали деньги из нерадивых должников и делали множество других дел, но он знал также, что Грамли без непоколебимого предводительства и решительного сердца Папаши уже не смогут быть, как прежде, реальной боевой силой. Флем останется при нем, как его фактотум[45], но Флему никогда не стать таким человеком, каким был Папаша. Флем ни в коей мере не был тем вождем, какой нужен в военное время.

Поэтому Оуни предпринял наконец шаг, о котором думал все эти недели. Он отправился на свою бензоколонку близ озера Кэтрин и сделал междугородный звонок Сиду в Нью-Йорке. Он переговорил с Сидом и сказал, что ему требуется. Сид провел необходимую работу, потребовавшую немалой беготни, связался с нужными людьми, задействовал надлежащие каналы, и в итоге Оуни получил возможность переговорить с тем человеком, который был ему так нужен. Это был мистер Эй, который и сам говорил из телефона-автомата, чтобы избежать опасности быть подслушанным федеральными агентами.

— Большое спасибо за то, что согласились поговорить со мной, мистер Эй. Мне крайне неловко, что пришлось побеспокоить вас.

— Ничего страшного. Можешь говорить со мной прямо, Оуни. Прежде всего скажи, что я могу сделать, чтобы помочь тебе, — заявил мистер Эй.

— Эти подонки вламываются в заведения с автоматами и разносят все вдребезги. Они убили одиннадцать моих парней. Бойня, которую учинил в Чикаго этот жирный сицилиец на День святого Валентина[46], и сравниться не может с тем беспределом, который они здесь творят. Здесь Юг, здесь нет никаких законов.

— Оуни, среди мальчиков идут разговоры. Ты же знаешь, что значит, когда мальчики начинают что-то обсуждать.

— И этот шмата[47] Бен Сигел тоже говорит. Я прав? Я знаю, что это он. Я хорошо представляю, как разводят такие чистоделы.

— Оуни, совершенно ни к чему притягивать к твоим проблемам постороннего человека, нашего товарища. Бен находится в Лос-Анджелесе и делает свое дело. Так что Бен здесь ни при чем.

— Да, мистер Эй, — поспешил согласиться Оуни, которого эта отповедь изрядно задела.

— Оуни, ты должен разобраться с этим. Тебе доверили управление милым маленьким местечком, и все были счастливы. Люди ездили туда на каникулы и чувствовали себя прекрасно. Они ставили на лошадок, крутили рулетку, играли с автоматами, посещали девочек, смеялись над Эбботом и Костелло, слушали Дайну Шор, и все было замечательно. А теперь у тебя в городе летят пули и умирают люди. В такой обстановке нельзя ни заниматься бизнесом, ни развлекаться. Нам кажется, что дела идут не совсем так, как надо.

— Я полностью согласен с вами, мистер Эй. Стабильность — это основа роста, который является основой процветания. То, что у меня здесь есть, это всего лишь инвестиция в будущее. Так все и должно было быть, вы же понимаете. Если бы только не эти чокнутые копы.

— Очень хорошо, Оуни. Я вижу, что ты соображаешь не хуже, чем раньше. Теперь о деле. Ты хочешь, чтобы мы прислали к тебе людей? Что ж, я могу организовать нескольких очень хороших ребят из Джерси.

— Нет. Только не мясников[48]. От мясников здесь не будет никакого толку. Они хороши, когда нужно проводить пару парней на болота и всадить им в затылки по пуле тридцать второго калибра. Здесь все не так. Здесь началась самая настоящая долбаная война. К тому же мясники всегда заметны, как чирьи на лбу.

— Так кто же тебе нужен?

— Мне нужны солдаты. Я имею в виду самых настоящих твердожопых солдат, побывавших в настоящих переделках, способных разделаться с этими гребаными копами, которые, похоже, не боятся вообще ничего. Прямо как кучи дерьма: валяются себе и воняют, когда вокруг летает свинец. Таких вот парней на меня натравили.

— Можно подумать, что тебе нужна морская пехота.

— Нет. Мне нужны штурмовики. Я хочу получить лучшую команду штурмовиков. Именно такие мальчики могли бы сделать то, что мне нужно. Они способны спланировать, выждать, устроить засаду и вышибить гадам мозги. Они знают, что такое дисциплина, что такое терпеливо ждать всю ночь. Ладно, мистер Эй, вы же сами знаете, кого я хочу. Я хочу получить Джонни Испанца и его команду. Они уже работали на меня. Они работали на меня в сороковом.

— Оуни, Джонни ушел на покой.

— Джонни должен мне. Тогда, в сороковом, он провернул чертову уйму дел. Самый большой скачок в его карьере. А ведь это я обеспечил его работой.

— Тогда почему бы тебе самому не позвонить ему? Я могу найти телефон.

— Мистер Эй, если предложение пойдет от вас, будет гораздо лучше. Он ирландец, а я, как вы знаете, приехал из Англии. У ирландцев предубеждение против англичан.

— Только потому, что вы пытались уморить их голодом до смерти.