Жарким кровавым летом Хантер Стивен

26

Аспирин действовал до тех пор, пока Эрл не доехал до Де-Куина, а потом в раненых местах начало дергать. Он проглотил еще несколько таблеток, но от них не было никакого толку. Особенно раздражала дробинка, застрявшая в мускулах с внутренней стороны левого бицепса; когда он сделал неловкое движение, боль с такой силой пронзила всю левую сторону его тела, что он был вынужден съехать на обочину 71-го шоссе и переждать. От боли ему чертовски захотелось сделать несколько хороших глотков бурбона.

Он не мог остановиться в Блу-Ай, потому что знал там слишком много народу и слишком много народу знало его.

В нескольких следующих городках было не на что рассчитывать: маленькие умирающие поселения, такие как Боулс и Уай-Сити, представляли собой всего лишь кучки домов вдоль дороги, и там вряд ли мог оказаться свой врач.

В конце концов Эрл доехал до Уолдрона в округе Скотт. Уолдрон, лежащий в долине между горами, являлся, по существу, фермерским поселением и разбогател на плодородных суглинках Скотта. Город был достаточно велик для того, чтобы иметь не только собственного врача, но и негритянский район, где жила в основном прислуга, обеспечивающая комфорт богатым белым семействам. Эрл некоторое время колесил по улицам, пока не увидел то, что искал: табличку с надписью «Д-р Джулиус Джеймс Петерсон, акушерство и гинекология». Он поставил машину подальше от фонаря и поднялся по черной лестнице, словно преступник, находящийся в бегах. Было около девяти, но в окне горел яркий свет.

Он постучал, и вскоре дверь приоткрылась — насколько позволяла цепочка.

— Да? — произнес стоявший за дверью мужчина, и в этом коротком слове отчетливо слышался страх, какой должен был испытывать любой чернокожий, открывший дверь на ночной стук и обнаруживший на лестнице крупного белого мужчину.

— Сэр, мне требуется небольшая медицинская помощь.

— Я акушер. Я принимаю роды. Ничем не могу вам помочь. Вы можете доехать до Кемп-Шаффе. Там есть амбулатория, в неотложных случаях они оказывают помощь в любое время. Они не откажутся помочь вам. Есть маленькая больница для белых людей в Пивервилле, если это вам по дороге. Я не могу впустить вас в дом.

— Я не собираюсь ехать в те места. Я один. Это не облава и не ночная проверка. Я офицер полиции.

Эрл вынул из кармана бумажник и показал свой значок и удостоверение личности, украшенное отчетливым оттиском печати штата Арканзас.

— Я не могу помочь вам, сэр. Вы белый человек, а я негр. Это пропасть, через которую не переступить. Здесь живут люди, которые могут причинить моей семье большой вред, если узнают, что я оказывал медицинскую помощь белому человеку. Такие здесь обычаи.

— Я думаю, что я не совсем такой, как большинство остальных. Док, мне нужна помощь. У меня под кожей сидят несколько дробинок, от которых мне чертовски больно и ужасно хочется выпить, а если я снова начну пить, то потеряю все. У меня есть наличные деньги, так что не придется делать никаких записей. Никто меня не видел. Когда вы закончите, я потихоньку уйду. Я прошу вас о большом одолжении. Если бы я мог обойтись без помощи, то не стал бы уговаривать вас.

— Вы говорите, что вы не преступник?

— Нет, сэр, не преступник.

— Вы вооружены?

— Да. Я запру оружие в багажнике автомобиля.

— Тогда идите и заприте. Но вы не сможете остаться здесь после того, как я удалю дробь.

— Об этом и речи не идет.

— В таком случае убирайте оружие и входите.

Эрл положил кобуру с пистолетом в багажник и быстро проскользнул в дверь. Врач провел его в бедно обставленный, но очень чистый смотровой кабинет. Эрл снял рубашку и сел в гинекологическое кресло, снабженное какими-то стременами. Он бросил на них лишь один взгляд и поспешно отвел глаза.

— По-моему, их должно быть всего шесть, — сказал он. — Та, что в руке, почему-то беспокоит просто нестерпимо.

Врач, сухопарый негр средних лет с желтоватой кожей и отливавшими рыжиной волосами, задержал взгляд на многочисленных шрамах, покрывавших торс непрошеного пациента.

— Война?

— Да, сэр. Тихий океан.

— Как я понимаю, вы знаете, что такое боль, и можно не опасаться шока. Вам будет больно. У меня здесь нет анестезирующих средств.

— Хорошо. Не имеет значения. Я могу выдержать все, что угодно, если получу твердое обещание, что на той стороне будет лучше.

Доктор тщательно вымыл руки, извлек из стерилизатора длинный заостренный зонд и принялся за дело. Первые три дробинки вышли достаточно легко, хотя не без боли. Врач продезинфицировал каждую рану спиртом, что должно было вызвать у пациента еще более резкую боль, чем при зондировании. Затем ранки были прикрыты кусочками бинта и заклеены пластырем. Четвертая и пятая дробинки сидели глубже, и процедуры с ними оказались еще более болезненными. Но последняя, в руке, была прямо-таки пакостной. Она никак не желала выходить, и даже казалось, что чем усерднее врач пытался подцепить ее, тем глубже она зарывалась в мышцу. Но Эрл не шевелился и даже не стонал; он закрыл глаза, попытался отстраниться от испытываемой боли и думал о других местах и лучших временах; он так стиснул зубы, словно хотел раскрошить их в порошок. Но вот наконец-то он услышал негромкое звяканье, с которым последняя дробинка упала в эмалированный лоток.

— Вы не из здешних мест, — констатировал врач. — Ни один белый человек не позволил бы черному причинить ему такую боль, не обозвав его ниггером хотя бы десять раз.

— Забавно, мне это и в голову не приходило. Я вырос в округе Полк.

— Нет, я сказал бы, что вы выросли на островах Тихого океана и стали больше чем просто человеческим существом. Вы стали человеком.

— Ничего не могу сказать на этот счет, сэр.

— Я не стану спрашивать вас, как вы получили эти раны. Сомневаюсь, что это был несчастный случай на охоте. Сейчас не сезон стрелять птицу. К тому же я слышал разговоры о большом сражении в Хот-Спрингсе, но я уверен, что вы не из Грамли. Тем более у вас значок служителя закона, поэтому я предполагаю, что вы хороший человек. Должен заметить, что вам повезло: дробь номер семь может причинить куда более серьезные повреждения.

— Мне всю жизнь везло. Сколько я вам должен?

— Ничего. Это не проблема. Продолжайте принимать аспирин, а послезавтра посетите другого врача. Возможно, он пропишет пенициллин, чтобы не было опасности заражения. А сейчас вы должны идти.

— Сэр, вот сто долларов. Я думаю, что вы не так уж много получаете от тех бедных женщин, которые к вам приходят, если вообще что-нибудь получаете. Могу точно сказать, что вы не из богатых врачей. Так что берите эту сотню, и пусть она будет за них.

— Это большие деньги.

— И достались не так уж легко, поверьте, но я хочу, чтобы вы их взяли.

Он вложил деньги в левую ладонь доктора Петерсона, пожал ему правую руку, оделся и вышел в темноту через черный ход, как и попал сюда.

* * *

— Ну, чем мы не пара? — сказал он со смехом. — Ты раздутая, как бочка, а я весь в дырках.

— Эрл, — ответила Джун, — это совершенно не смешно.

— Да, мэм. Я вообще-то тоже так считаю.

Получив отповедь, он отхлебнул кока-колы и откусил большой кусок хот-дога. Раны, скрытые рубашкой, все еще побаливали, особенно рука, в которой доктор ковырялся с такой старательностью. Они сидели в парке Форт-Смита за столом для пикников, откуда открывался вид на реку Арканзас. Луговой берег полого уходил вниз, туда, где на берегу росли высокие сосны. Там, бешено крутясь в водоворотах, мчалась вздувшаяся черная вода; должно быть, выше, на севере, прошел сильный ливень.

А здесь не было никаких штормов. Стоял жаркий солнечный воскресный день августа, год спустя после того, как на японцев сбросили две большие новые штуки, и люди развлекались в тени старого здания суда, прославившегося в прошлом столетии многочисленными публичными казнями через повешение. Взрослые водили младенцев, неумело переставлявших ножки в хитроумных ходунках; молодые солдаты из Кемп-Шаффе прогуливались с местными красотками. Даже негры чувствовали себя почти непринужденно. Это был день Великой бомбежки, празднуемый в стиле Форт-Смита; в сияющем воздухе и в зелени сосен сверкали еще более яркие световые пятна, и вокруг если не резвились мартышки на цепочках, то не было недостатка в спаниелях на поводках. Все ели мороженое, в основном эскимо на палочке, или хот-доги и думали о будущем, и ничьи взоры не обращались надолго к юго-западу, поскольку в том секторе располагалось недавно расширенное кладбище ветеранов, бесконечные ряды холмиков и белых колонок, которые были установлены так недавно, что еще продолжали ярко сверкать на солнце. Помимо прочих здесь покоился один из признанных штатом героев, Уильям О. Дарби, молодой командир рейнджеров, прошедший через тяжелейшие бои с немцами в Италии и убитый в конце весны 1945 года крохотным кусочком металла — осколком артиллерийского снаряда, когда он стоял на холме и наблюдал за ходом одного из последних боев войны в Европе. Эрлу совершенно не хотелось посещать это место.

— Ты участвовал в тех делах, о которых шумели все газеты.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Да, я был там.

— И именно поэтому у тебя все тело перевязано.

— Просто зацепило парой дробинок, только и всего. Это сущие пустяки. Я, когда бреюсь по утрам, почти каждый раз режусь сильнее.

— Эрл, пишут, что это была самая ожесточенная перестрелка в истории штата. Четырнадцать человек погибли.

— Одиннадцать из них были очень плохими парнями по фамилии Грамли, это такая низкая форма жизни, что ее исчезновение не наносит миру никакого ущерба. И им вовсе не обязательно было умирать. Они могли сдаться закону — проще вообще ничего не придумаешь.

— Это было не в их характере.

— Да, мэм, полагаю, именно так оно и было.

Он смотрел на жену. Черты ее лица заметно расплылись, плечи, ноги и руки пополнели. И все же, и все же... Чудесная женщина, ангел, золотоволосая, прекрасно воспитанная — самая лучшая во всей Америке. Она лизала свое эскимо с особым, присущим ей одной изяществом. Она была единственным человеком на планете, который мог есть мороженое в такой знойный день и не уронить ни капли.

Под ее грудями сидел ребенок, которому, похоже, не терпелось войти в этот мир, настолько сильно и часто он толкался в животе матери. Джун носила широкую красную блузу, чтобы спрятать живот, но эта хитрость совершенно не помогала: ее чрево, хранящее младенца, вызывающе выдавалось вперед.

— Я так боюсь, Эрл, что ты можешь погибнуть ни за что и я останусь одна с этим ребенком, — сказала она, доев последнюю крошку мороженого.

— Если это случится, ты получишь кругленькую сумму денег по страховке от штата. Это будет для вас обоих отличным началом новой жизни. Возможно, ты встретишься с человеком получше меня. А денег будет куда больше, чем то, что получила мать, когда моего старика завалили в кустах в сорок втором. Ей дали золотые часы и сто долларов на оплату похорон, она стала пить и за год вогнала себя в гроб. Я знаю, что ты поступишь куда разумнее.

Эрл сделал еще глоток кока-колы. Сквозь деревья, словно рана, чернела река; между тем местом, где они сидели, и рекой мальчики бросали мячи и пускали бумажные самолетики, девочки нянчили кукол, мамы и папы держались за руки.

— Мне очень жаль, — наконец сказал он. — Я понимаю, что тебе это не нравится. Но теперь я туда влез и не знаю, как выбраться обратно.

— Просто уходи оттуда и возвращайся на лесопилку.

— Ты же знаешь, что я не могу так поступить.

— Да. Уйти ты ни за что не сможешь, это точно.

— Я думаю пойти к мистеру Паркеру и попробовать получить ссуду в счет тех денег, которые они будут мне платить, пока все это дело не закончится. Потом надо подумать, нет ли там кредитного союза или чего-то в этом роде. Еще есть какие-то особые ветеранские права, которые я вроде бы получил, но так ничего о них и не узнал. Таким образом можно было бы вытащить тебя из этой проклятой консервной банки в какое-нибудь миленькое место поближе. Скажем, в один из городков неподалеку от Литл-Рока. Там мы могли бы видеться гораздо чаще.

— Эрл, твои тайны с фермой кажутся мне просто смешными.

Он несколько секунд сидел, глядя на зеленый луг, полого уходящий вниз, и на чернеющую за ним воду, а потом сказал:

— Я вовсе не хотел скрывать от тебя это место. И нет тут никакой тайны. Я просто никак не мог собраться рассказать тебе.

— Я ничего не искала и не спрашивала. Пришло письмо из округа Полк, из налоговой инспекции — его переслали сюда из Корпуса морской пехоты. На нем стоял штамп: «Вскрыть немедленно». Я и вскрыла. Требовали, чтобы ты заплатил за двести пятьдесят акров земли в Полке, около шоссе номер восемь. У тебя был просрочен платеж: восемь тысяч сто двадцать семь долларов пятьдесят центов и еще три доллара штрафа. Я послала им чек. Потом я подумала об этом и на прошлой неделе, перед этой заварушкой со стрельбой, попросила Мэри Блантон отвезти меня туда. Мы провели на ферме весь день.

— Насколько я помню, это хорошее место, — сказал он. — Старик его изрядно обустроил и очень придирчиво заправлял там делами.

— Это замечательное место, Эрл. Дом, правда, требует ремонта, в основном покраски, но есть и большой сад. Я насчитала четыре спальни. В кухню никто не входил уже несколько лет. Ее тоже, наверно, потребуется отремонтировать. Но, Эрл, там есть земля. Есть фермерская земля, которую можно было бы сдать в аренду, есть ручей, есть даже лес, где ты мог бы охотиться и воспитывать своих детей. Там есть луга, и загон, и прекрасный сарай. Эрл, милый мой, мы могли бы так счастливо жить там. И ведь это принадлежит нам. Уже принадлежит. Мы могли бы переехать туда хоть завтра. Мне не пришлось бы жить в этой трубе и ездить на работу на автобусе. Я могла бы найти где-нибудь в Полке место учительницы. А когда родится ребенок, у него или у нее будет замечательное место, где расти.

— В первую неделю после того, как я вышел в отставку, — сказал он, — когда я ехал в Форт-Смит, к тебе, в минувшем декабре... Я остановился там и провел там некоторое время.

— Ты не хочешь ехать туда, верно, Эрл? Я слышу это по твоему голосу.

— Я с трудом удержался, так мне хотелось спалить все дотла. Это было бы прекрасно. Мне так хотелось и хочется увидеть, как этот дом пожирает пламя. Это...

Он умолк.

— Это — что, Эрл?

— В этом месте очень много зла. Там живут призраки. Ты видела миленькую маленькую ферму, а я вижу место, где умер Мой брат. Он повесился в сороковом году. Я почти не был с ним знаком. И уж наверняка не сделал ему ничего хорошего. Его большой сильный старший брат не сделал для него ровным счетом ничего, ни крошечки хорошего. Я лишь помог ему сломаться — как и все остальные. Никто не сделал ему ничего доброго. Никто не встал на его защиту. Мой старик имел привычку лупцевать меня в подвале этого самого дома, так что я предполагаю, что Бобби Ли он бил тоже.

— В доме не должно остаться никаких воспоминаний об этом. Мы покрасили бы его в белый цвет, я бы привела в порядок сад и следила бы за ним. Поля вокруг ты мог бы сдать в аренду, как это делал твой отец, и это мог бы быть хороший дом, счастливый дом. Дом, полный детей.

Эрл доел свой хот-дог.

— Я не знаю. Я совершенно не уверен, что смогу находиться в том месте. Позволь мне подумать.

— Эрл, я знаю, что ты не любишь вспоминать о своем детстве, знаю, что оно было плохим. Но ты должен думать и о детстве своего ребенка. Ты хочешь, чтобы он родился в сборном доме из гофрированного железа на военной базе? Или на большой, красивой ферме, расположенной в самом красивом месте штата?

— Это не простой вопрос, — сказал он.

— Да, понимаю.

— Я продал бы это проклятое место, если бы только мог. Но земля сейчас настолько дешева и место так далеко отовсюду, что черта с два на него нашелся бы покупатель. Интересно, когда этот хваленый послевоенный бум намерен доползти до округа Полк? Как бы там ни было, я об этом подумаю.

— Ты серьезно подумаешь?

— Да, мэм.

— Хорошо, Эрл. Я знаю, что ты найдешь выход. Знаю, что ты все сделаешь правильно. Ты всегда так поступаешь.

* * *

Следующие несколько дней у Эрла прошли прекрасно. Никогда еще свет не видывал такого трудолюбивого, такого веселого мужчины, такого хорошего мужа. Он перекрасил сборный дом изнутри в ярко-желтый цвет — на это потребовался целый день тяжелой работы, зато в квартирке стало гораздо веселее. Он погрузил старый диван на крышу своего казенного «доджа» и вывез его на свалку, а потом поехал в форт-смитский магазин «Сирс и Ребук» и купил для жены новый диван, очень симпатичный, в зеленую полоску, от которого в комнате сделалось еще светлее.

Он перекопал сад, прополол его, подстриг живую изгородь. Он дважды выводил Джун в ресторан на обед. Они ходили на прогулки. Эрл слушал, как шевелится ребенок, и они вместе пытались придумать для него имя. Джун писала длинные списки, и он смеялся над именами Адриан и Филипп, был не против Томаса и Эндрю, а Тимоти и Джеффри ему нравились. Проблема заключалась в том, что каждое из имен, за исключением Адриана, когда-то принадлежало какому-нибудь парню, морскому пехотинцу, сложившему голову где-то на островах или искалеченному там, парню, которого санитары вытащили из-под огня на носилках, а он стонал и звал маму.

Но Эрл пытался следить за тем, чтобы эти мысли не отражались у него на лице. Он изо всех сил старался держаться, как подобает мужчине, какого, по его мнению, заслуживала Джун и каким, как ему казалось, он не был. Он никогда не говорил ей о том, как его отец — призрак отца — неожиданно подкрадывался к нему и шептал в ухо что-то жестокое, оскорбительное и причиняющее боль, а потом снова ускользал, оставляя лишь солнечный свет и деревья, покачивавшиеся под легким ветерком.

В конце своего отпуска он привез Джун к доктору и сидел в приемной, пока тот осматривал ее, а потом доктор пригласил его в кабинет и разговаривал с ним, пока Джун одевалась. Эрл видел много докторов, и этот ничем не отличался от любого другого из тех, с которыми ему доводилось встречаться на перевязочном пункте, в полевом госпитале или на госпитальном судне: серьезный мужчина с официальным выражением лица, с полоской усов над губой и с глазами, которые почему-то казались бесцветными.

— Мистер Суэггер, прежде всего должен сообщить, что и у младенца, и у вашей жены все обстоит прекрасно. Здоровье обоих кажется мне хорошим, в пределах тех параметров, которые мы квалифицировали бы как нормальное, здоровое состояние, соответствующее сроку беременности. Ребенок должен родиться вовремя. Я предположил бы, что это случится в первую неделю октября.

— Да, сэр, спасибо. Это прекрасные новости.

— А теперь я хочу сказать вам кое-что еще. Нет никакой причины для беспокойства, но все же я должен отметить, что ребенок занимает в матке вашей жены немного необычное положение. Нет, не неправильное, ни в коем случае, но не совсем то, которое мы считаем наиболее предпочтительным.

— Да, сэр, — серьезно отозвался Эрл. — А Джуни знает об этом?

— Нет, не знает. Я предпочел бы не ставить ее в известность. Это причинило бы ей беспокойство, возможно совершенно излишнее. Очень может быть, что тревожиться не о чем.

— Но это что-то означает. Что именно, сэр?

— Могут быть осложнения. Обычно обходится без всяких последствий. Но иногда случается, что ребенок во время родов идет в неправильном положении. То есть не головкой, а ягодицами вперед. В таком случае роды проходят непросто. Я хочу, чтобы вы были готовы.

Эрл кивнул.

— В документах сказано, что вы являетесь государственным служащим. Инженер или бригадир?

— Нет, сэр. Я работаю следователем в управлении окружного прокурора, в другом округе.

— Понятно. Служба охраны закона. Ответственная работа?

— Можно сказать и так.

— Вы были на войне, не так ли?

— Да, сэр. На Тихом океане.

— Что ж, тогда могу предположить, что вы имеете некоторое знакомство с ситуациями, в которых требуется неотложная медицинская помощь.

— Пожалуй, что да, сэр. Я был несколько раз ранен.

— Хорошо. В таком случае вы знаете, что может случиться.

— Вы хотите сказать, что моя жена может умереть?

— Есть и такая вероятность, хотя и очень маленькая.

— Господи... — протянул Эрл. — Из-за какого-то паршивого ребенка...

— Ребенок для нее очень важен, как и для любой женщины. Это часть смысла женского существования и главная часть того, что мы так ценим и любим в женщинах. И часть той причины, по которой я предпочел бы, чтобы она ни о чем не знала. Иногда нам, мужчинам, приходится принимать серьезные решения.

— Да, сэр.

— Так вот к чему я веду: если осложнения окажутся серьезными, мне, вероятно, придется сделать выбор. Не исключено, что мне удастся спасти лишь кого-то одного — или ребенка, или мать. Я полагаю, что вы выбрали бы мать.

— Тут не может быть никакого разговора. Мы не планировали этого ребенка, я пока еще не определился с работой, так что время не самое удачное. К тому же я не питаю к нему никаких чувств. Не знаю почему, но это так.

— Многие мужчины, вернувшиеся со страшной войны, испытывают то же самое. Я слышал эти слова, наверно, уже сто раз. Думаю, что все изменится, когда вы возьмете своего ребенка на руки, но действительно многим мужчинам, прошедшим через бои, идея о том, чтобы привести нового ребенка в этот жестокий мир, кажется бессмысленной.

Эрл подумал: «Вы попали в самую точку, док».

— Как бы там ни было, есть веши менее и более важные. Когда начнутся роды, вы должны быть рядом. Я не знаю, о чем вы договаривались с женой по поводу вашей работы вдали от нее, но вы обязательно должны быть здесь на тот случай, если потребуется решение. Вы меня понимаете?

— Сэр, я уже принял решение.

— Да, но если роды начнутся поздно вечером или когда я окажусь вне связи, я могу и не поспеть вовремя. Мало ли что может случиться. В этом случае роды будет принимать дежурный ординатор. Это может быть очень молодой доктор, и, скорее всего, он не решится именно на тот вариант, который вы выбрали. У него может не хватить смелости активно вмешаться, и тогда вы рискуете потерять обоих. Поэтому вы должны быть здесь. Вам, вероятно, придется бороться за жизнь вашей жены. И, возможно, придется даже бороться за это с вашей женой.

Эрл кивнул.

— Но я вижу на вашем лице сомнение, — сказал доктор.

— Да, сэр. Моя работа порой бывает очень сложной, и может случиться так, что у меня именно в это время не будет возможности вернуться. Я просто не хочу никого подводить.

— Что ж, мистер Суэггер, вам все же придется решить, что для вас важнее. Вы ведь не хотите, чтобы это решение принимал за вас кто-то другой, верно? Нет, мистер Суэггер, очень, очень прошу вас, приложите все силы, чтобы оказаться здесь.

— Да, сэр, — слабым голосом проронил Эрл, зная, что это может и не получиться. — Я постараюсь.

27

Папаша Грамли танцевал танец печали и позора. Это был особый горский танец, связанный с людьми, которые поклонялись Господу через посредство ядовитых змей или заговоров; и то и другое составляло неотъемлемую часть жизни клана Грамли.

Папаша был облачен в траурное одеяние, весь в черном: черный сюртук, черные брюки, черные ботинки, черная шляпа, надвинутая низко на глаза. Одиннадцать гробов, в которых лежали Грамли, были опущены в землю, и прозвучали все подобающие слова. Присутствовали все Грамли и связанные с ними кланы, в том числе Пеки, Доджи, Гранди и Пинделлы — мрачные женщины и мужчины в траурных одеждах. На обветренных лицах горцев застыло выражение печали и сосредоточенности, их синие глаза сделались серыми от боли, под их сдержанным достоинством угадывалась глубочайшая скорбь.

Проповедник Грамли произнес Божье слово о том, что Он, несомненно, захотел взять Грамли на небеса, чтобы они сделали для Него какое-то важное и непосильное для других дело; поэтому Он и взял к себе так много из них, чтобы они стояли по правую руку от Него и помогали Ему распространять Слово. Но речи священника были далеко не столь красноречивы, как танец, исполненный Папашей.

Его движения направлял дух. Он топтался в пыли взад и вперед, он содрогался всем телом, он шатался, он с силой топал ногами. Эта музыка была неуловима для людских ушей, но она исходила из глубины души каждого Грамли — старая музыка горцев, плач скрипки, на которой играет пьяница, видящий, как его дети один за другим умирают от сифилиса, и чувствующий, как тело коченеет от всепроникающего ночного холода, потому что одеяла слишком тонкие и потому что закончился пятидесятый или шестидесятый день, прожитый на одной картошке, а назавтра наступит пятьдесят первый или шестьдесят первый точно такой же день. Это был танец древней боли шотландцев и ирландцев, в основе которого лежала родовая память о жизни на суровой границе, о печальных стонах волынки, о воплях баньши холодной, непроглядно темной ночью, о местах, в которых человек должен был выживать сам, без помощи со стороны, потому что власть то и дело переходила от одного короля к другому; это была музыка разбойника, музыка грабителя, стон сельской печали, выражение образа мыслей, недоступного никакому горожанину, образа мыслей человека, который не боится сурового пресвитерианского Бога и не желает подчиниться мандатам, выписанным в Городе Дьявола в далекой Восточной Америке, в городе демонов, устроившемся между Мэрилендом и Виргинией, где безбожники принимали законы, чтобы отобрать у Грамли и других людей их свободу и преобразовать ее в потаенные богатства для себя и своих приближенных, — вот что это был за танец.

— На мой взгляд, старик прямо лопается от злости, — отметил Мемфис Добряк. — Его здорово задело.

— Пожалуй, так оно и есть, старина. Эти парни, Грамли, очень серьезно относятся к таким вещам, — ответил Оуни.

Оуни и Мемфис расположились на заднем сиденье пуленепробиваемого «кадиллака» Оуни, проделавшего немалый путь между зданием «Медикал-арт» и этим отдаленным поселением Грамли в глухом лесу к северу от Маунтин-Пайн.

Если бы Грамли узнали, что среди зрителей их погребальной церемонии был неф, они вполне могли бы повесить его, хотя, возможно, и ограничились бы обмазыванием смолой и вываливанием в перьях, поскольку Библия совершенно однозначно осуждает сыновей Хама, а они воспринимали содержание Библии буквально. Именно поэтому они и были истинными Грамли. Но Оуни хотел, чтобы Мемфис видел то скорбное действо, которое являли собой похороны одиннадцати Грамли, исходя из предположения, что это могло бы заставить Мемфиса стать более разговорчивым, чем прежде.

И поэтому они оба наблюдал с кожаного дивана, занимавшего заднюю часть салона 16-цилиндрового «кадиллака» — Мемфис никогда не то что не сидел в такой шикарной машине, а даже не видел ее вблизи, — за собравшимися многочисленными Грамли, которые во главе с Папашей предавали земле своих мертвых.

Папаша топал ногами, поднимая пыль. Папаша дергался всем телом, и пыль разлеталась вокруг него. Папаша сделал три шага в одну сторону, потом три шага в другую, и пыль разлетелась шире. Он танцевал среди облака пыли, и пыль покрывала его ботинки и брюки, окрасив их в темно-серый цвет. Его лицо тоже было серым, черты выражали непреклонную суровость, а глаза казались пустыми или отстраненными. Он сложил руки на груди, взялся за локти и танцевал и танцевал, пока не начато смеркаться. Он держал спину прямо, его шея не наклонялась ни на дюйм, его бедра совершенно не шевелились. Бог велел ему шевелить одними лишь ступнями, не двигая всеми остальными частями тела, и поэтому танцующий старик походил не столько на человека, сколько на движущуюся статую.

— Этот парень мог бы танцевать всю ночь, — сказал Мемфис.

— И весь следующий день, — добавил Оуни. — Ну, Мемфис, ты, вероятно, ломаешь голову, зачем я привез тебя сюда.

— Наверно, мне нужно ждать больших неприятностей, мистер Мэддокс? Я ничего не мог сделать, я же объяснял это боссу. Не мог никому ничего сказать. Эти парни из государственной конторы, они знали, что вы прислали Грамли и что те засели у меня в заведении. И они к этому o-ro-го как подготовились. Старый Мемфис знает еще одну вещь: началась большая война. Мое заведение погибло, погибло безвозвратно.

— Этого мне мало. Мне нужно узнать подробности, которые мог заметить умный человек, проницательный человек, которого не одурачит никто в этом мире. Такой, как ты. Человек не сможет долго просидеть на месте содержателя борделя, если он не разбирается досконально в людях. Поэтому ты должен был заметить такие вещи, на которые другие не обратили бы внимания. Расскажи мне, Мемфис, о них. Точнее, о нем.

— Вы имеете в виду их босса?

— Да.

— Са-ар, не подумайте, что я вас не уважаю, но ежели Грамли, все, сколько у вас есть, на него насядут, то мало чего у них получится. Ничего хорошего, окромя плохого — для них.

— Опиши его, пожалуйста.

— Ну, он очень серьезный парень. — Мемфис напряг память, подбирая подходящие аналогии. — У негров есть рассказы о Бампи из Гарлема.

Бампи Джонсон... Оуни хорошо знал Бампи. Бампи частенько сиживал с кем-нибудь из своих людей в «Коттон-клубе», и даже самые крутые белые гангстеры старались обходить его стороной. Да, он понял, что означало это сравнение. Каждое движение Бампи и взгляд его темных, всегда полуприкрытых глаз говорили: если ты меня заденешь, я тебя убью.

— Бампи из Гарлема? Да, я знал его.

— Он был таким же. Все, что было у Бампи, у этого парня тоже есть. Негры сразу просекают, когда у человека дела со словами не расходятся. И этот парень, он как раз такой. На свою собственную смерть ему наплевать. Ни во что он свою жисть не ставит.

— Мы называем его ковбоем, — сказал Оуни.

— Что говорит моя девочка Трина? Она говорит, что наверху он работал так, чтобы ни одну из черных девочек не задело. Там пули так и летали, а он, по ее словам, сильно тревожился, чтобы в девочек не попало. Это что, по-вашему, пустяки? Здесь, у нас, нет таких белых людей. Слышал разговоры, что такие, мол, попадаются иногда на Севере, но здесь таких белых, как этот, не найдешь.

— Что ты хочешь сказать, Мемфис?

— Он не стал стрелять в девочек. Он стрелял поверх их голов. Так, чтобы не убить ни одну черную девочку.

Да, это была новая подробность, которая пока что не встречалась в расследованиях Оуни.

У ковбоя было какое-то особое отношение к неграм? Что, спрашивается, это могло означать?

— А моя главная девочка, Мари-Клер? Она говорит, что старший Грамли приставил пистолет прямо ей к горлу и сказал, что застрелит ее. Вы же знаете, мистер Оуни, что любой белый полицейский в Америке просто посмеялся бы и сказал: валяй, шлепни эту черномазую! Да, посмеялся бы, и все! А этот парень, он-то чего сделал? Он поднял свою винтовку, прицелился и выстрелил этому, последнему Грамли в самый краешек головы, так что Мари-Клер смогла вырваться, а другие парни только после этого стали стрелять в последнего. Ни один белый полицейский не стал бы так поступать, и никто не знает об этом лучше, чем Мемфис Добряк, это я вам точно говорю, да. Мне пришлось заработать мои шрамы, чтобы в этом убедиться.

— Ты, пожалуй, прав, — согласился Оуни.

Он хорошо знал, что в такой ситуации, в каком бы городе Америки ни происходило дело, полицейские просто стали бы стрелять и, не задумываясь, убили бы и преступника, и заложника, достигнув сразу двух целей: избежать любой опасности и заодно немного позабавиться.

Ковбой почему-то любит негров.

Интересно...

— Что ж, Мемфис, ты был мне очень полезен.

— Спасибо, са-ар, — сказал Мемфис Добряк.

— К сожалению, я не могу отвезти тебя домой.

— А?

— Да. Не нужно, чтобы меня видели вместе с тобой. Сам знаешь, приличия и все такое. Вон те люди, они позаботятся о тебе.

— Мистер Мэддокс, это же парни Грамли и...

— Тебе не о чем волноваться, старина. Ты под моей защитой.

Он улыбнулся. Дверь открылась, и водитель Оуни просунулся внутрь, положил мощную руку на плечо Мемфиса и без усилия вытолкнул его наружу.

Несколько молодых представителей клана Грамли сначала молча смотрели на Мемфиса, а потом начали медленно окружать его.

28

Среди многих вещей, которых коллеги не знали об Уолтере Ф. (в прошлом Коротышке, а теперь Френчи) Шорте, было следующее: он был обеспеченным человеком.

Не богатым, не миллионером, не плейбоем, не игроком в поло или кинопродюсером, но все же человеком, имевшим стабильный доход, который обеспечивал ему постоянный комфорт в жизни и позволял потворствовать своим слабостям. Этот доход образовывался из старых семейных вложений в канадскую древесину, американское фармацевтическое производство и железные дороги, а также из большой доли в капитале филадельфийской производственной компании, выпускавшей, помимо всего прочего, маленькие медные заклепки, которые использовались для фиксации дырочек в поясных ремнях американских солдат, разбивших войска «Оси»[39] в ходе недавней войны.

И потому, когда Френчи прибыл в Хот-Спрингс в своем джинсовом комбинезоне, поношенной рубашке хаки, помятой куртке и надвинутой на глаза фетровой шляпе и с пистолетом сорок пятого калибра в кобуре, висящей на ремне его пояса справа сзади, первое же, что он сделал, должно было удивить любого. Он отправился в свое тайное пристанище.

За ним был записан номер в отеле «Нью-Уэверли». Френчи проскользнул через вестибюль, стараясь не привлекать к себе внимания. В номере он принял душ, смыв с себя дорожную пыль, как следует вытерся полотенцем и лег вздремнуть до вечера. Проснувшись, он открыл платяной шкаф и выбрал себе хороший костюм от «Брукс бразерз» — светлый, как того требовал летний сезон, — пару легких кожаных туфель, голубую сорочку и галстук в красно-черную полоску. Завершив свой наряд ослепительно-белой панамой, он вышел и некоторое время гулял по городу — прекрасно одетый молодой человек спортивного вида, не имеющий ровным счетом ничего общего с мрачным участником отряда джейхокеров, терроризировавшего город в течение нескольких последних недель.

Сначала он сделал то, что сделал бы в таких обстоятельствах любой молодой человек. Он немного поиграл в казино, прекрасно пообедал в ресторане, чуточку выпил, а потом отправился в высокоразрядные заведения, расположенные в дальнем конце Сентрал-авеню, посетил по очереди «Огайо», «Южный», «Арлингтон» и многие другие монументы, воздвигнутые в честь смысла существования Хот-Спрингса, пройдя в один конец по одной стороне проспекта, а обратно — по другой.

После этой прогулки он вернулся в «Нью-Уэверли» и проспал двое суток подряд.

На третий день Френчи совершил экскурсию в магазин, где распродавали армейское имущество, и сделал множество удивительных покупок. Оставшуюся часть дня и ночь он снова посвятил развлечениям. Он никому не звонил по телефону, потому что у него не было никаких друзей, а его семейство не особенно интересовалось тем, где он находится и что он делает: после тех неприятностей, которые он причинил родным, они хотели только одного — чтобы он всю оставшуюся жизнь держался подальше от Пенсильвании.

На четвертый день он снова спал допоздна, затем легко позавтракал в ресторане отеля, после чего вернулся в свой номер. Там он открыл бумажный мешок, который накануне принес с распродажи, снял свой роскошный костюм и надел то, что достал из мешка: пару новых черных спортивных туфель, черный норвежский свитер и грубые синие рабочие брюки. Он также взял небольшой коричневый чемоданчик с инструментами. Выбравшись из отеля через черный ход, Френчи направился по тихим улочкам, переулкам и узким проходам с такой уверенностью, будто тайно изучил город по карте (которая у него действительно имелась). И вот наконец лишь забор отделял его от места назначения.

Кто-то когда-то сказал в разговоре по поводу Бюро стратегических служб, что лучшие воры-домушники получаются из аристократов, и Френчи собирался подтвердить мудрость этого суждения. Он перемахнул через забор и стремительно перебежал к огороженному четырехэтажному кирпичному зданию. Там еще оставался кто-то из персонала, но свет горел лишь в нескольких окнах первого этажа рядом с главным входом. Верхние этажи были темными.

Френчи нашел точку опоры — медный пожарный гидрант, ловким движением перебрался с него на оконный проем, а оттуда, используя силу запястий и предплечий, подтянулся к краю крыши заднего портика и с громким «ух!» перебросил наконец тело на крышу портика. Он лежал там, тяжело дыша и представляя себе, что он проникает в немецкое посольство в Лиссабоне в поисках шифров или сведений о секретных агентах, как это делал во время войны его дядя.

Но хот-спрингский офис «Белл телефон» в конце августа 1946 года охраняли вовсе не эсэсовцы с пистолетами. К этому времени их вообще осталось на земле очень мало. Единственным потенциальным препятствием для Френчи мог оказаться ночной сторож, который никогда не покидал свой пост на первом этаже. Да и зачем? Кому могло прийти в голову забираться в телефонную компанию? Что вор мог надеяться там найти — никели из телефонов-автоматов, что ли?

Френчи был полностью готов к тому, чтобы проникнуть в здание; в конце концов, еще в Чоат-скул[40] он прославился тем, что раздобыл вопросы экзамена по биологии для первого года обучения, и сделался легендарным героем среди школьников, причем руководство школы беспечно оставило этот «подвиг» безнаказанным. В Принстоне он попытался проделать тот же самый трюк с экзаменом по физике, был пойман и исключен из колледжа (в первый раз); вернее, он был не пойман, а предан одним гадом-пуританином, считавшим, что такие вещи делать нельзя.

Но — вот это здорово! — ему даже не пришлось использовать богатый набор инструментов, которые законопослушные граждане редко носят с собой. Почти сразу же он наткнулся на лучшего друга домушника — незапертое окно. Еще мгновение, и Френчи проник внутрь.

Он оказался в темном помещении, зажег карманный фонарик и с первого же взгляда понял, что попал в вестибюль управления кадров, которое ему было совершенно не нужно. Осторожно ступая, он вышел в коридор, заклеил кусочком пластыря язычок замка, чтобы дверь не защелкнулась у него за спиной, еще один крошечный кусочек наклеил высоко на двери, чтобы можно было безошибочно найти выход, если срочно потребуется удирать, и приступил к осмотру здания.

Френчи шел по темным коридорам, читая надписи на дверных табличках.

«БУХГАЛТЕРИЯ». «ОПЛАТА СЧЕТОВ». «РЕДАКЦИЯ ТЕЛЕФОННОГО СПРАВОЧНИКА». «РЕМОНТНАЯ ГРУППА». «ПРОДАЖИ». И так далее, и тому подобное, все службы, столь необходимые для создания и обслуживания современной монополии. Наконец на безлюдном третьем этаже он обнаружил то, что было ему нужно: «ТЕХНИЧЕСКИЙ ОТДЕЛ».

Просунув в щель тонкую упругую металлическую полоску, он отжал язычок замка, проскользнул внутрь, заклеил язычок пластырем и быстро обвел комнату лучом фонарика. Его взору открылась самая банальная картина: несколько чертежных кульманов, множество захламленных столов, несколько развеселых плакатов с эмблемами «Белл телефон» на замызганных зеленых стенах, стеклянная кабина начальника и, наконец, самое важное — длинный, во всю стену, картотечный шкаф с узкими высокими ящиками, каждый из которых был промаркирован табличкой с указанием фрагмента сетки географической карты.

— Вот дерьмо, — пробормотал он и подумал, что понадобится немало времени.

Многие из его бывших друзей и все его родные считали, что Френчи очень ленив. На самом деле все обстояло совсем наоборот: он был способен к очень трудной работе, мог быть неутомимым и сосредоточенным. Однако благодаря каким-то причудам сознания ему никогда не приходило в голову просто сделать то, что от него требовалось; он почему-то был готов вложить в три раза больше энергии и в шесть раз больше дисциплинированности в поиски возможности не делать этого. Его привлекали короткие пути, быстрые успехи, альтернативные методы, срезание углов, он стремился поступать по-своему, независимо от того, во что это ему обходилось. «Не выполняет указаний», — написал его воспитатель в детском саду; в дальнейшем никто не сумел более четко и емко объяснить суть его характера. Благодаря этому первые двадцать лет, прожитые Френчи на планете, оказались весьма пестрыми. Он обладал одним из тех редких умов, ярких, но искаженных от природы. Он был хитрым, практичным, лишенным нервов карьеристом, способным проявлять выдержку и полное самообладание во всех или почти во всех случаях.

И вот теперь он занимался своим делом с такой сосредоточенностью, которая поразила бы большинство его хулителей, тех, кому никогда не доводилось даже мельком видеть реального Френчи и кто наградил его прозвищем Коротышка. Он начал с самого первого ящика и в течение почти четырех часов, не отрываясь, бегло просматривал лежавшие там листочки, которые он совершенно правильно назвал про себя коммутационными схемами.

Его взгляды на эту проблему были весьма оригинальными, сильно отличались от подхода Ди-Эй и Эрла и являлись отличным примером того, как хорошо он мог разбираться в сложных вещах, когда бывал по-настоящему сосредоточен. Френчи исходил из того, что империя Оуни Мэддокса лишь во вторую очередь являлась империей насилия, подавления, взимания поборов и подкупа местных властей; прежде всего она была телефонной империей. Это знали все: данные о ходе и результатах скачек по всей Америке мгновенно передавались во все вассальные герцогства империи, во множество незаметных букмекерских заведений, размещавшихся в задних комнатах греческих кофеен, в аптеках, галантерейных магазинах и всяких других местах, куда часто и помногу заходят люди. Легендарная и загадочная центральная букмекерская контора именно поэтому являлась — с этим были согласны все — опорной точкой всей деятельности. Разгромив ее, они действительно могли бы лишить Оуни информации и тем самым нанести ему непоправимый удар и в кратчайшее время разорить его. Это отлично знали Эрл и Ди-Эй.

Но Френчи в своих рассуждениях прошел на шаг дальше, чем они, решив, что центральную контору можно было создать лишь при содействии телефонной компании. В этом здании где-то, как-то, кем-то проложены потайные кабели, которые каким-то образом соединены с неким ничем не примечательным зданием в Хот-Спрингсе, причем эти провода должны быть устроены таким образом, чтобы не проходить через главный коммутатор, обслуживающий город. Никто посторонний не мог вызвать телефонистку и сказать ей: «Ну-ка, дорогуша, быстренько дай мне центральную букмекерскую контору». Поэтому где-то в этом здании должен был прятаться ответ.

Теперь Френчи усердно изучал схемы соединений. Он очень быстро сообразил, что значок в виде небольшого черного ромба, какими на географических картах обозначают месторождения алмазов, указывает на наличие телефонного разветвления, и предположил, что центральную контору должна отличать необычно крупная россыпь черных ромбов. Поэтому его глаза искали на схемах группы черных алмазов. Но проблема состояла не в том, что их было трудно найти. Напротив, подобных месторождений было слишком много. Казалось, они были на каждой страничке, порой даже по нескольку штук, и довольно часто Френчи распознавал их по адресам — одно, например, находилось в военном госпитале, что, конечно же, имело смысл, потому что раненым, все еще не оправившимся после войны, необходимо было поддерживать постоянные телефонные контакты с родными и близкими. Поэтому Френчи искал россыпь черных алмазов, возникшую без очевидной с первого же взгляда причины.

Эта работа показалась бы стороннему наблюдателю очень скучной и действительно стала бы такой для большинства людей. Но для Френчи она оказалась самым настоящим счастьем. Она позволила ему забыть о том, кем он был и что ему приказывали его демоны, о его паранойе, его страхах, о непрерывно накапливавшемся в его душе чувстве обиды на весь мир, о постоянной нервозности его бравады, которую ему лишь частично удавалось скрывать. Он работал стремительно, напряженно и тщательно, делая время от времени паузу, чтобы записать адрес кучки ромбов, которую он не мог идентифицировать.

Так он продолжал трудиться, пока небо на востоке не начало светлеть. Он посмотрел на часы. Они показывали ровно шесть утра, и скоро должна была прийти дневная смена. У него остались необследованными пять ящиков, но времени уже почти не было.

Френчи решил возвратиться на следующую ночь, а может быть, и на следующую за ней, если возникнет такая необходимость. Быстро закрыв ящик, с которым закончил, он осмотрелся, проверяя, не оставил ли каких-либо следов своего пребывания, ничего не заметил и уже собирался уходить.

Но вдруг сказал себе: а чем черт не шутит?