Жарким кровавым летом Хантер Стивен

* * *

Джонни пробирался по широкой дуге в обход подножья холма. Он находился, пожалуй, в сотне ярдов позади позиции ковбоя. Он сел на корточки в траве. До сих пор он не стрелял. У него был полный барабан, один из больших, на сто патронов. Он мог стрелять одиночными выстрелами, по два, по три, даже по четыре и по пять, настолько виртуозным был его контроль за движением спускового механизма. Он мог с пятидесяти ярдов всадить всю сотню патронов в четырехдюймовый круг в силуэтной мишени, если было нужно. Он мог, если вздумается, с большим успехом стрелять из «томпсона» по тарелочкам. Он был лучшим в мире стрелком из «томми».

Он немного беспокоился.

Этот парень был очень хорош. Ему, очевидно, довелось как следует попользоваться «томпсоном» во время войны, и он научился проделывать с его помощью различные трюки. Но Джонни знал, что, если дойдет до перестрелки один на один, он возьмет верх. Не было никого быстрее, чем он, увереннее, чем он, никто не мог заставить оружие делать то, что он мог выжать из него.

Он прополз немного вперед и услышал стрельбу со стороны Реда и Динь-Дона. Ред что-то прокричал — он не смог разобрать ни слова, но знал, что именно тот хотел сообщить. Ред и Динь-Дон добрались до холма и начали подниматься по нему. Когда они окажутся на вершине, все будет кончено. Все будет кончено очень скоро. Нужно только немного подождать.

* * *

Оуни слышал стрельбу. Большая стрельба началась было в правой части поля, а потом все стихло. Но все стрелявшие пушки, похоже, принадлежали Джонни и его мальчикам. Он услышал лишь одну очередь, которая, как ему показалось, донеслась из какого-то другого места.

Он совершенно ничего не видел. Хотя почва в долине Неудачной Сделки была относительно плоской и твердой, трава здесь почему-то вырастала в разных местах на разную высоту, и от того места, где он находился, долина напоминала желтый океан, изборожденный волнами. Ближе к краям долины появлялись беспорядочно разбросанные маленькие чахлые деревца.

Он полагал, что бой продолжается на правой стороне долины, наверно, в полумиле от него. Ему показалось, что он видит, как там поднимается пыль или дым от автоматной стрельбы.

Внезапно прогремела длинная очередь, и он перевел взгляд туда, где, судя по звуку, должна была находиться позиция стрелка. За первой очередью сразу же раздалась вторая. Каждая продолжалась около двух секунд; с этого расстояния звук был сухим и казался чем-то детским и невинным, вроде серии быстрых хлопков в ладоши или звука лопающихся воздушных шаров.

Потом он увидел движение. Было трудно разобраться, но он достаточно скоро разглядел, что двое из людей Джонни, хорошо заметные в своих темных костюмах, карабкаются вверх по склону холма. На склоне имелась какая-то складка, обеспечивавшая их хорошим прикрытием.

Оуни сразу же понял значение происходящего. Как только они заберутся наверх, с ковбоем будет покончено. Они смогут пристрелить его или зажать в укрытии, а остальные тем временем подойдут вплотную.

«Джонни, какой же ты роскошный ублюдок, — подумал он. — Будь ты проклят, ты лучший из лучших».

* * *

Герман все еще ждал. Казалось, что не происходит ровным счетом ничего. Он решил пройти дальше вдоль склона и подобраться к позиции ковбоя с другой стороны.

Он двигался чрезвычайно медленно, каждые две-три секунды делая широкие повороты, с величайшей осторожностью пробираясь сквозь высокую траву, не отрывая взгляда от того места, где должен был находиться человек, на которого они охотились. Время от времени он кидал быстрый взгляд на хребет, тянувшийся вверх по склону холма, надеясь разглядеть Реда и Динь-Дона. Но так ничего и не увидел.

Солнце уже стояло высоко. Слабый ветерок пел в ушах, и трава вокруг волновалась под его ударами, пригибалась и выпрямлялась с мягким шелестом.

Когда Герман подошел к началу склона, трава, как ему показалось, сделалась немного реже. Он остановился, опустился на колени и пристально посмотрел вперед. И снова ничего не увидел.

Где же этот ублюдок?

Он прокрался еще немного дальше, низко пригибаясь, готовый в любое мгновение выпустить убийственную очередь. Здесь царила такая тишина, что ему показалось, будто у него заложены уши.

Герман зажал приклад винтовки под правой рукой, уткнув его под мышку, и смело шагнул вперед. Дуло ружья смотрело в ту зону, куда он только что стрелял, там еще висела в воздухе легкая пыль. Он ожидал увидеть здесь труп, или кровавый след, или что-то еще в таком роде. Но там не было ничего. Он увидел впереди слева бревно, а рядом с ним, в более высокой траве, какие-то чахлые кусты и обернулся назад, разыскивая...

Слева что-то мелькнуло. В тот же момент, когда его боковое зрение уловило это движение, Герман повернулся всем телом, чтобы направить дуло своей смертоносной винтовки на то, что там появилось; это выглядело живым кустарником, но по мере того, как его ветки стремительно росли над землей, высокая трава разлеталась в стороны, а потом и сами кусты упали, и Герман увидел рядом с собой ковбоя.

* * *

Эрл выпустил в большого человека пять трассирующих пуль за секунду. Они летели строго по одной линии, и тот почти стоически принимал их в самый центр своего тела, но потом стал оседать на землю и падать вперед. Пытаясь помешать падению, он взмахнул автоматической винтовкой «браунинг» и воткнул ее дуло в землю. В таком положении он замер, все еще не желая падать, его лицо сделаюсь серым, глаза выпучились, кровь лилась ручьем.

У Эрла не было времени обращать внимание на все это дерьмо. Он всадил в гангстера еще семь пуль, которые все-таки сбили того с ног. От трассирующей смеси его одежда загорелась.

Эрл обернулся как раз в тот момент, когда у него за спиной загремела стрельба. Двое мужчин с «томми» лежали на вершине холма и стреляли в него. Но конечно же, они забыли отрегулировать свои лайменовские прицелы на нужное расстояние, и потому, когда они целились в него сверху под углом в сорок пять градусов с расстояния более чем в двести ярдов, их пули ложились в добрых пятидесяти футах перед ним.

Эрл кинулся на землю, успев в момент падения прикинуть траекторию стрельбы. Крепко прижав к себе автомат, он дал короткую очередь высоко в воздух и проследил за дугами, которые описывали пули; их огненные шлейфы были видны даже при ярком солнечном свете. В апогее единая комета распалась на несколько маленьких, и все пули понеслись к земле по немного различным траекториям. Эрл отследил их и увидел, что они летели почти правильно для принятой им поправки на сопротивление воздуха, но легли слишком далеко позади. Ему нужно было дать большее возвышение. Он сделал еще одну поправку, выпустил две пули и проследил за тем, как огненные полоски поднялись высоко в небо и упали почти отвесно вниз, словно снаряды миномета, упали именно там, где он хотел. Эрл нажал на спусковой крючок и опустошил магазин до конца, быстро вставил другой, нашел, ориентируясь по мышечной памяти, то же положение тела и на сей раз выпустил все тридцать патронов из магазина на протяжении примерно четырех секунд. Оружие дергалось, изрыгая пустые гильзы, словно медный понос, и трассирующие пули сверкали в воздухе, будто одноцветные крутые радуги. Там, куда они падали, загорался огонь.

* * *

Ред первым заметил, что у них начались неприятности. Он чувствовал себя прекрасно и, спрятавшись под прикрытие, пережидал дождь из ярких точек, которые без всякого прицела сыпались с неба. Дурацкий огненный дождь. Впрочем, никакого реального шанса на то, что хоть одна из этих пуль может поразить цель, не было, поскольку они разлетались широко и падали неизвестно куда.

Но вскоре он почувствовал, как на него вдруг дохнуло жаром, и легкий устойчивый ветерок сменился на порывистые вихри, как будто вблизи что-то горело и огонь порождал другой ветер, более злой и резкий. Справа, как будто возникнув ниоткуда, воздвиглась стена пламени. Ред и не представлял себе, что дикая трава может так быстро гореть, особенно на склоне холма, где огонь непрерывно подстегивают порывы ветра и где нет никакого убежища.

Огонь был врагом, почти по-человечески наступавшим на них сзади с громким треском, выбрасывая обжигающие патрули яркого пламени и выдвигая дымные обходы. Огонь разом сожрал весь воздух, и на гангстеров навалились клубы дыма. Они повернулись, рассчитывая убежать, но огонь был повсюду. Внезапно язык пламени метнулся вперед, и рукав пиджака Динь-Дона вспыхнул.

Бандит закричал, бросил оружие и рухнул на колени, пытаясь сбить огонь. Но пламя почти мгновенно охватило его, и уже через несколько секунд он пылал, как огромная римская свеча. Мощь огня заставила его броситься наутек, но боль сразу же лишила мужчину всякой силы, он упал навзничь, и его плоть охватило пламя.

Ред совершенно не хотел, чтобы с ним случилось то же самое. У него была лишь секунда на раздумья, и он решительно вскарабкался на хребетик, служивший им прикрытием, и спрыгнул с него, избежав прожорливого огня, но прежде, чем он успел поздравить себя со спасением, из ниоткуда вырвался град трассирующих пуль, направленных на сей раз прицельно, и повалил его на землю.

* * *

Эрл обернулся, снова сменил магазин и осмотрелся, выискивая еще одну цель. И ничего не увидел. Если здесь и был еще один человек, подкрадывающийся к нему сзади, он двигался очень скрытно. У Эрла практически не было прикрытия, да и вообще по части прикрытий в этой долине было плоховато. Он опустошил еще один магазин, затем еще один, поливая свинцом тот участок, где должен был находиться пятый человек, если он вообще существовал. Шестьдесят патронов он расстрелял секунд за десять; трассирующие пули веером разлетались перед ним, словно крошечные молнии, выискивая более или менее высокую доступную цель. Они проносились сквозь траву, зажигая маленькие пожары, когда попадали в сухие места, но по большей части лишь взрывали землю и поднимали в воздух фонтанчики пыли.

Он снова сменил магазин, занял другую позицию и выпустил наугад еще один длинный веер сияющих пуль.

* * *

Когда начался весь этот бардак, Джонни находился слишком далеко, и стрелять не было ровно никакого смысла. Кроме того, все случилось так быстро и непредсказуемо, что он не сразу сообразил, как ему действовать. Он провожал взглядом трассирующие пули, описывавшие дуги в небе и падавшие позади хребта, бежавшего вверх по склону холма. И после этого на изумление быстро повалил дым. Холм мгновенно охватило пламя.

Но когда это случилось, он рухнул наземь и отчаянно, напрягая все силы, пополз вперед через высоченную траву, надеясь, что ему удастся подобраться настолько близко, что он сможет рассчитывать на свои несравненные рефлексы в предстоящем сражении. Он корчился, словно человек, объятый пламенем, как и те, которые на самом деле сейчас корчились в огне. И тут ковбой открыл дикую пальбу. Джонни слышал, как этот парень опустошал магазин за магазином, но все очереди шли позади него, попадая туда, где он был совсем недавно, а не туда, где он находился сейчас, и не туда, куда он направлялся.

Он безостановочно полз до тех пор, пока стрельба не прекратилась.

По его расчетам, теперь он находился всего лишь ярдах в двадцати от ковбоя, а тот и понятия не имел, где его враг.

Джонни поглядел через траву, немного приподнявшись, чтобы лучше видеть, и его глазам предстало неожиданное и очень приятное зрелище.

У ковбоя случилась неприятность. Его пустой магазин застрял в оружии, и он отчаянно дергал его, положив вторую руку на затворную коробку. Уже в следующее мгновение он справился с неисправностью, какой бы она ни была, вынул магазин, отбросил его, его рука метнулась в карман пиджака и извлекла очередной магазин.

— Не стоит! — посоветовал Джонни, направляя на него дуло своего автомата.

Ковбой резко обернулся, но что он мог поделать? В одной руке у него было пустое оружие, а в другой — полный магазин. И открыть огонь он мог не раньше чем через две секунды, хотя большинству этого времени не хватило бы.

— Так, так, так, — сказал Джонни; он шел вперед, и ствол его автомата, не отрываясь, смотрел точно в центр бурно вздымавшейся груди этого крупного мужчины. — Вы только посмотрите, кого мы тут поймали со спущенными штанами. Неполадочка вышла, а? Эти проклятые штуки часто капризничают. С ними надо обращаться нежно, как с детьми, а не то приходится жалеть, так-то вот, парень. Ну-ка, дай взглянуть на тебя.

Ковбой мерил его мрачным взглядом. Джонни знал, что он сейчас должен лихорадочно думать, что еще можно сделать. Поймали вот так, без патронов парня, у которого такая большая, замечательная пушка и который перестрелял всех остальных парней, а теперь оказался ни с чем.

— Может, отпустишь меня, приятель? — сказал ковбой.

— А потом всю оставшуюся жизнь буду оглядываться через плечо, кто это стоит у меня за спиной? Пожалуй, я скажу «нет».

— Мне нужен только Мэддокс. Мне наплевать на вас всех. Просто уходи и забудь обо всем этом. Ты сможешь жить спокойно.

— О, он еще ставит условия! Вот это да!

Джонни непринужденно рассмеялся. Теперь он находился футах в пятнадцати от ковбоя — достаточно близко.

— Мне совершенно не нужно было убивать твоих парней. Они просто оказались здесь, вот и все.

— Я должен поблагодарить тебя за это, дружище. Теперь мне достанется намного больше. Ты сделал меня еще более состоятельным человеком. Я выпью не один и не два бокала шампанского за тебя, мой друг, за твою великолепную работу. Ты лихой парень. Ты самый лихой парень, какого я когда-либо видел.

Эрл молча смотрел на него.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. О том, что тебе, возможно, удастся вставить магазин, поднять оружие и прикончить старого Джонни. Почему бы и нет, верно? Нет, старик, тебя переиграли. Признай, что нашла коса на камень. Тебя облапошили. Мало кто мог бы справиться с таким, как ты, но, клянусь Богом, я тот единственный на миллион человек, который может это сделать.

— Ты много болтаешь, — заметил ковбой.

— Такой уж я есть. Ирландское проклятие. Мы говорливая раса. Может быть, мне стоит провести тебя через поле и предоставить мистеру Оуни Мэддоксу честь самому разделаться с тобой. Он, наверно, согласился бы заплатить вдвое за такое удовольствие.

— Ты этого не сделаешь. Не станешь рисковать.

— Что ж, малыш, как ни печально, но в этом ты прав. Но я не буду тянуть время. Я просто...

Его глаза вдруг сверкнули.

— Знаешь что? — воскликнул он. — Я рисковый парень. У тебя пустая пушка.

— Дай мне зарядить ее.

— Нет, благодарю покорно. Но знаешь, что я сделаю?

Он сунул руку под пиджак и извлек пистолет сорок пятого калибра. Это был один из тех усовершенствованных пистолетов «Гриффина и Хоува», которыми Ди-Эй вооружил свою рейдовую команду.

Джонни бросил оружие на землю перед Эрлом.

— В полной исправности и заряжен, — сказал он с улыбкой.

— Но тут пять футов.

— Совершенно верно. Теперь я досчитаю до трех. На счет «три» ты можешь броситься за оружием. Я прикончу тебя раньше, чем ты до него дотронешься, но все же я хочу дать тебе один шанс из тысячи. Вдруг мой «томми» тоже заклинит?

— Ты ублюдок.

— Моя матушка говорила то же самое. Ну что, дружище, ты готов?

Он позволил дулу своего автомата опуститься вниз и уставиться в землю и теперь наблюдал за тем, как Эрл смотрел на оружие, лежавшее на земле в пяти футах от него.

— Знаешь, какая штука? — сказал ковбой. — Очень часто бывает так, что бой идет, как заблагорассудится ему самому, а не по твоему желанию.

— Один, — отозвался Джонни.

Он, конечно же, собирался стрелять на счет «два».

Автомат ковбоя вдруг с быстротой молнии взлетел, прогремел выстрел, и Джонни на какую-то миллисекунду показалось, что от ковбоя к нему протянулся тонкий светящийся усик. Протянулся, чтобы дотронуться до него.

Следующим, что осознал Джонни, было то, что он сделался мокрым.

Почему он сделался мокрым?

Он что-то пролил?

Затем он заметил, что лежит на спине. Он слышал, как что-то сипит, словно сломанный старый аккордеон, — такой звук издает воздух, проталкиваемый под небольшим напором через сломанные клапаны, высокий и отчаянный звук, плач баньши на болоте, предсказывающий смерть. Джонни моргнул и опознал этот звук как хрипы в развороченной пулей груди. В его собственной груди.

Он мог видеть только небо.

И еще ковбоя, стоявшего над ним.

— Перед тем как отделить магазин, я дослал патрон в патронник, — сказал тот.

— Я... я... — пробормотал Джонни, понимая, что это было возможно. Оружие казалось пустым. Но на самом деле оно было заряжено.

— Вспомни о товарной станции, кореш, — сказал Эрл.

Он присоединил новый магазин, передернул затвор и выпустил в лежащего грабителя и убийцу тридцать трассирующих пуль.

65

— Двенадцать, — сказал доктор.

— Да, сэр, — отозвалась медсестра.

— Миссис Суэггер, ваша матка раскрылась на двенадцать сантиметров. И должна раскрыться еще сантиметра на четыре или пять. Вам нет никакой необходимости терпеть эту боль. Пожалуйста, позвольте дать вам наркоз.

— Нет, — сказала она. — Я хочу видеть моего мужа.

— Мэм, мы пытались, но так и не смогли отыскать его. Мэм, я боюсь, что у нас есть проблемы. Вам было бы гораздо лучше под наркозом.

— Нет. Вы погубите моего ребенка.

Она чувствовала себя совершенно одинокой. Она могла видеть только потолок. Иногда в ее поле зрения вырисовывался доктор, иногда медсестра.

Эти двое, не переставая, уговаривали ее.

— У нас с вами действительно есть проблема с ребенком, — сказал доктор. — Может возникнуть необходимость принять решение.

— Спасите ребенка. Спасите моего ребенка! Не повредите моему ребенку!

— Миссис Суэггер, вы сможете иметь других детей. Этот расположен в вашей матке вверх тормашками. Я могу извлечь его, только если сделаю у вас очень большие разрезы, и, если говорить напрямик, у меня нет никаких условий это сделать, я совершенно не уверен, что смогу остановить кровотечение, если оно начнется. Вернее, почти уверен, что не смогу, имея всего двух медсестер и ни одного другого доктора.

— Разве вы не можете пригласить другого доктора? — спросил кто-то, и Джун узнала голос своей подруги Мэри Блантон.

— Миссис Блантон, пожалуйста, вернитесь в коридор! Вам не разрешали входить сюда.

— Сэр, кто-то должен быть с Джун. Я не могу позволить ей в одиночку переносить все это. Милочка, я здесь.

Добрая старушка Мэри! Вот это женщина! Мэри никто не сможет выгнать оттуда, куда она вошла, ну уж нет, сэр! Мэри будет драться, как сто тысяч чертей!

— Спасибо, Мэри, — сказала Джун, почувствовав, как очередная схватка молнией боли пронзила ее внутренности.

— Мэм, здесь нет других докторов. В Форт-Смите есть, в Хот-Спрингсе есть, в Кемп-Шаффи есть, но вы выбрали для того, чтобы рожать, маленькую общественную больницу в Скотт-Каунти, да еще в ночную смену, и я делаю то, что могу. А теперь прошу вас выйти.

— Пожалуйста, позвольте ей остаться, — взмолилась Джун.

— Когда мы заберем вас в родильную, ее туда не пустят. Вы можете быть здесь, мэм, но ничего не трогайте и не мешайте нам.

— Хорошо, сэр.

Доктор шагнул к двери, но передумал и, деликатно взяв Мэри под локоть, вывел ее в коридор.

— Выслушайте меня, — сказал он, — мы попали в очень сложное положение. Эта женщина может умереть. По моему мнению, жизнь ребенка не стоит жизни матери. Женщина может иметь других детей. Она может взять приемного ребенка. Если дойдет до крайности, мне, вероятно, придется убить ребенка и извлекать его из нее по частям. Это может оказаться единственным способом сохранить ей жизнь.

— О боже, — прошептала Мэри. — Она так хочет этого ребенка!

— Где ее муж?

— Мы точно не знаем.

— Подонок. Этот позор белой расы, эти южные горцы...

— Сэр, Эрла Суэггера никто не посмеет назвать позором. Он храбрый человек, был героем войны, а теперь офицер на службе закона, и если его сейчас здесь нет, значит, он где-то рискует своей жизнью, чтобы защитить вас. Знаете, что я вам скажу, сэр: если кто-то ворвется в ваш дом ночью, то молите Бога, чтобы он послал вам и вашим близким не кого-нибудь, а именно Эрла Суэггера. Поэтому мы с вами должны защитить его.

— Что ж, это, конечно, прекрасно. Но сейчас приближается время принятия решения, и я не уполномочен принимать такое решение самостоятельно: у меня могут быть крупные неприятности. Если я не погублю ребенка, эта женщина умрет бесполезной, бессмысленной и трагической смертью. Ей потребуется ваша помощь, чтобы решить. Вы должны помочь ей решить. Это лучшее, что вы способны сделать для вашей подруги.

66

Через долину протянулся белый мятущийся занавес дыма.

Оуни не терял надежды на то, что из-за него появится Джонни Испанец и один или двое из его парней. Они выйдут, смеясь, исполненные бодрого грубоватого веселья, счастливые оттого, что им удалось уцелеть и одержать победу.

Но он нисколько не удивился и даже не испытал разочарования, когда перед ним появился совсем другой человек.

Он появился из дыма. Это был высокий мужчина в костюме, с надвинутой по самые глаза шляпой. Он держал в руках автомат «томми» и был глубоко сосредоточен на чем-то.

Оуни не видел никакого смысла в попытке убежать. Он был реалистом. Бежать ему было совершенно некуда, а если бы он попытался спрятаться в лесу, ковбой без труда нашел бы его и выпустил бы ему кишки.

Ему еще пришло в голову, что можно сесть в микроавтобус и попытаться задавить этого человека. Но этот проходимец сразу же заметил бы движение и нашпиговал бы его свинцом из автомата.

Поэтому Оуни остался сидеть на бампере старого фордовского микроавтобуса. Он курил кубинскую сигару и наслаждался днем, хорошим, ясным и нежарким благодаря прохладному ветерку, гулявшему по долине. Солнце было теплым, даже горячим, и на небе не было ни облачка. Вдали горел склон, но огонь истребил всю свою пищу и теперь умирал, оставляя только дотлевающий пепел.

Этот человек, казалось, вышел прямиком из войны. Да, это походило именно на войну: позади него метались клубы дыма, отравлявшего своим зловонием воздух, чернел обгорелый склон. Где-то там остались трупы. Пять трупов. Он прикончил Джонни Испанца и всю его команду. Никогда никому ничего не удавалось сделать против Джонни, ни федералам, ни полиции разных штатов, ни детективам всех городов Америки, ни шерифам, ни судейским, ни прокурорским. Но этот уложил их всех в открытом бою, один против пяти. Он представлял собой нечто потрясающее.

Ковбой наконец оказался в пределах слышимости.

С некоторой грустью додумывая идею своего последнего гамбита, Оуни поднялся.

— Офицер! — крикнул он. — Я сдаюсь! Я безоружен! Я поеду с вами! Ваша взяла!

Он отступил от автомобиля, снял пиджак и поднял выпрямленные руки над головой. Медленно повернулся кругом, чтобы показать, что на поясе у него не висит никакого оружия. Потом закатал рукава по локоть, чтобы показать, что на предплечьях у него тоже ничего не спрятано.

Серебристый «велодог» он засунул под резинку, натянутую на бицепс левой руки чуть выше локтя. Оуни заранее проделал по внутреннему шву рукава большую дыру, невидимую издалека, чтобы можно было одним движением выхватить револьвер.

«Пусть подойдет поближе, — думал он. — Пусть окажется совсем рядом. Надо выказать ему уважение. Показать, что я боюсь его. Сделать так, чтобы он расслабился. Чтобы почувствовал себя в безопасности. Когда он опустит свой „том-ми“, я выхвачу „велодог“ и выпушу в него все пять пуль».

Он улыбнулся приближавшемуся к нему человеку.

Ковбой был тощим и подтянутым. Его лицо казалось изможденным, даже опустошенным от долгого предельного напряжения всех возможностей. Его костюм был измят и покрыт пылью, из-под полей шляпы яростно сверкали глаза. Он окинул Оуни оценивающим взглядом с головы до ног.

— Я безоружен, — повторил Оуни. — Вы победили! Я сдаюсь!

Это вполне могло сработать.

* * *

Эрл нисколько не удивился тому, что Оуни Мэддокс ждал его с высоко поднятыми руками и закатанными рукавами. Что еще Оуни оставалось делать? У него не было никаких вариантов, кроме как убить себя, а Оуни был вовсе не из тех людей, которые способны на это. Он не был японским солдатом, который мог собственной рукой выпустить себе кишки и умереть, оставив под собой взведенную гранату, чтобы через пару дней, когда ты перевернешь его труп, граната помогла тебе присоединиться к нему на небесах. Нет, это было совершенно не в стиле Оуни.

Он остановился в десяти футах от Оуни.

— Вы победили, дружище, — сказал Оуни с улыбкой. — Вы чемпион. Могу это прямо сказать. Вы профессионал. Вы справились с лучшими из лучших, мой друг. Я переигран вчистую.

Эрл ничего не сказал.

Он лишь поднял свой «томми» и очень ловко держал его одной рукой, так что автомат был направлен прямо на Оуни.

— Вы не застрелите меня, — сказал Оуни. — Я поднял руки. Я сдался. Вы слеплены не из того теста. В этом разница между нами. Вы не сможете заставить себя выпустить пулю в безоружного человека, стоящего с поднятыми руками. Я знаю вас. Вы солдат, а не гангстер. Вы выиграли войну, но не будете неделями торчать на острове с кегельбанами и ночными клубами.

Эрл снова смерил его взглядом и перехватил «томпсон» в левую руку.

— Сними ремень и брось его сюда.

— Конечно. Вот видите. Я знал, что вы не из таких людей, — сказал Оуни, одной рукой исполняя приказание.

— Похоже, ты из англичан, — сказал Эрл.

— Только когда я хочу этого, корешок. А теперь валяйте, свяжите меня, и покончим с этим. Я хочу вернуться вовремя, чтобы послушать Фрэнки по радио.

Но затем он остановился и насмешливо посмотрел на Эрла.

— Мне очень нужно это знать. Вы ведь не работаете на Багси Сигела, не так ли?

— На того парня? — бросил Эрл. — Ничего о нем не слышал.

— Вы дурак, — сказал Оуни. — Вы же понятия не имеете, что сделали, не правда ли?

— Не-а.

Оуни вытянул вперед сложенные руки, как бы предлагая Эрлу связать их ремнем. Эрл нагнулся, чтобы поднять пояс. Когда он выпрямился, Оуни шагнул вперед и очень естественно споткнулся, и в этот момент его правая рука устремилась вверх вдоль левой руки. Он был очень быстр.

Но Эрл был быстрее. Его правая рука метнулась к автоматическому пистолету «кольт», висевшему у него на поясе, быстрее молнии, прорезающей летнюю ночь. Это была быстрота, который нельзя обучиться, такое движение не смогла бы уловить никакая фотокамера. Он поймал пистолет левой рукой и вскинул его навстречу Оуни с такой быстротой, что было слышно, как затрещал раздираемый воздух. Оуни стрелял с одной руки. Оуни промахнулся.

Крепко держа пистолет в обеих руках, Эрл всадил в гангстера пять пуль, прежде чем Оуни успел взвести затвор «велодога» для второго выстрела. Пули с такой силой ударяли гангстера в грудь, что револьверчик вылетел из его руки и упал в траву.

Теперь Эрл знал, кто убил его отца. Теперь Эрл знал то, что случилось с отцовским «оружием Иисуса». Но ему было все равно. Его старый отец теперь ничего для него не значил. Он думал о своем новом отце, о том человеке, который погиб на товарной станции, спасая его жизнь. Теперь он нашел истинного убийцу Ди-Эй и совершил правосудие при помощи пистолета.

Эрл подошел к Оуни. Пять кровоточивших дыр образовали на его белой рубашке небольшой, чуть вытянутый кружок прямо под сердцем. Эти дыры располагались так близко одна от другой, что их можно было без труда накрыть ладонью, и это были такие раны, которые не излечиваются.

— К-кто ты?

— Ты все равно не поверишь, — проронил Эрл.

67

Джун перенесла так много боли, что почти перестала сознавать, что с ней происходит. Ее глаза потеряли осмысленное выражение, ощущение реальности смазалось, чувство времени исчезло. Боль лишь нарастала, и нарастала, и нарастала, и, кроме нее, не существовало ничего, хотя время от времени все же наступали моменты ясности и она получала возможность сосредоточиться на том, что происходило здесь и сейчас, а потом все снова исчезало за завесой боли. Она слышала, как кто-то сказал:

— Уже пятнадцать. Надо начинать.

— Да, доктор.

Перед ее глазами возникло лицо молодого доктора.

— Миссис Суэггер, я обзвонил весь штат, пытаясь вызвать сюда акушера-гинеколога, или терапевта, или даже ветеринара. Должен с сожалением сообщить, что никто не сможет приехать сюда раньше чем через час. Так что я вынужден принять меры прямо сейчас, или же мы потеряем и вас, и ребенка.

— Не повредите моему ребенку!

— Вы очень скоро погибнете от внутреннего кровотечения. Мне очень жаль, но я вынужден сделать то, что в данном положении является единственно правильным. Медсестра, приготовьте ее. Я пойду мыться.

Она боролась изо всех сил. И теперь, в самом конце, осталась ни с чем.

— Ничего страшного, — услышала она шепот Мэри. — Ты должна пройти через это. У тебя будут другие дети. Дорогая моя, он прав. Ты сделала все, что могла, но теперь пришло время идти дальше. Ты должна выжить. Я не смогу жить без тебя, вот какая я эгоистка. Пожалуйста, ради твоей мамы, твоего папы, они все молятся за тебя.

— Мэри, где Эрл?

— Мне очень жаль, моя дорогая. Он так и не появился.

Затем Джун почувствовала, что куда-то движется. Медсестра вывезла ее в тускло освещенный коридор. Каталка покачивалась, и каждая встряска причиняла ей сильную боль. Очередная схватка чуть не убила ее. Она оказалась в ярко освещенной комнате. Лицо доктора прикрывала белая маска. Затем он отвернулся от нее. На лицо Джун легла маска, она уловила ее резиновый запах и ощутила мягкую эластичность. Она немного повернула голову, ожидая, что сейчас дадут газ, и увидела доктора, стоявшего к ней спиной. Он что-то делал с длинным зондом, но она разглядела, что у блестящей железки был острый конец, словно у вязальной спицы.

«Мой ребенок, — подумала она. — Они собираются воткнуть это в моего ребенка».

— Она готова, доктор.

— Хорошо, дайте ей...

Послышался какой-то шум.

В родильную вбежала женщина. Она что-то говорила сердитым голосом. Потом Джун услышала, как доктор сказал:

— Мне наплевать на все это. Скорее давайте его сюда. Доктор повернулся к роженице.

— Что ж, миссис Суэггер, только что появился ваш супруг.

— Эрл!

— Да, мэм. И он привез с собой доктора.

Но в его лице читалось какое-то сомнение.

— Что-то не так?

— Это ваша часть страны, не моя. Вы должны понять это лучше, чем я. Я сам этого не понимаю, но медсестра говорит, что, если мы впустим сюда этого доктора, могут быть какие-то неприятности.

— Пожалуйста. Пожалуйста, помогите моему ребенку.

— Хорошо, мэм. Я знал, что вы так и скажете.

— Доктор?..

— Доктор, которого привез ваш муж, цветной.

* * *

Эрл повторил еще раз:

— Мэм, мне нет никакого дела до того, что говорится в ваших правилах. Там моя жена и мой ребенок, вам нужен еще один доктор, и этот доктор любезно согласился оказать помощь. Он практикует много лет и уже принял более тысячи младенцев, так что отойдите с дороги.

— В эту больницу не допускаются никакие негры. Это правило.

Эрл разговаривал со старшей медсестрой больницы, крупной женщиной в очках, лицо которой было напряжено, словно сжатый кулак. Она защищала границы своей империи.

— Это было вчера. А теперь у вас новые правила.

— И кто их установил?

— Полагаю, что это сделал я.

— Сэр, вы не имеете никакого права.

— Моя жена и ребенок не должны умереть только из-за того, что у вас есть какое-то дурацкое правило, которое не имело смысла с самого начала и которое со дня на день какой-нибудь умный человек должен отменить. Так вот, сегодня этот день настал, и я отменяю это правило.

— Я что, должна буду позвонить шерифу?

— Мне плевать на то, кому вы там будете звонить, но этот доктор вызвался помочь моей жене, и больше не о чем говорить. Я буду благодарен вам, если вы отойдете с дороги, или же, да простит меня Бог, я сам уберу вас, и вам это не слишком понравится. В последний раз говорю, мэм, убирайтесь ко всем чертям.

Женщина сдалась.

Двое мужчин быстро шли по коридору, где стояла еще одна дама.

— Вы не тот человек, с которым можно спорить, так ведь, мистер Суэггер? — сказал доктор Джеймс.

— Да, сэр. По крайней мере, сегодня.

Женщина вдруг затрусила к ним навстречу. У нее был настолько утомленный вид, что можно было подумать, будто она прошла через такое же сражение, как и Эрл.

— Слава богу, вы наконец-то приехали.

— Вы ведь Мэри Блантон? О, Мэри, вы лучше всех на свете. Я позвонил домой, и ваш муж рассказал мне, что здесь происходит. Доктор Джеймс оказался настолько любезен, что согласился оказать помощь.

— Какое счастье, что вы здесь, доктор.

— Да, мэм.

В коридор вышел молодой врач.