Жарким кровавым летом Хантер Стивен

62

В конце концов фордовский микроавтобус, ревевший во всю мощь трехсот двадцати четырех лошадиных сил своего паккардовского мотора, вполз на небольшой холм и вырвался из-под деревьев.

— Вот мы и на месте, — сказал Джонни Испанец, — и у нас еще больше часа в запасе. Разве я не говорил тебе, Оуни, английский ты алкоголик, что в свое время уже делал это, и тоже для тебя?

Оуни испытывал величайшее облегчение.

Он вылез из машины и глубоко вдохнул, чувствуя, как прохладный лесной воздух заполняет его легкие.

Поле простиралось на добрую сотню миль во все стороны; во всяком случае, так казалось под звездным небом и яркой, белой, будто слоновая кость, луной. В бледном свете было видно, как слегка волнуется трава под ветром. Оуни смутно различал невысокий барьер холмов на дальней стороне, а на этой стороне не было ничего, кроме деревьев, под которыми они ехали перед этим.

Последние часы были ужасны. Они еле-еле тащились по совершенно не наезженной проселочной дороге, по меньшей мере дважды мотор глохнул, время от времени попадались крутые, но, к счастью, короткие подъемы, на которых всем пассажирам приходилось вылезать, и лишь несравненные таланты Джонни, его мягкое обращение с двигателем, его чувство равновесия и власть над машиной позволили им забираться все выше и выше в гору.

Откуда Джонни так хорошо знал дорогу? Ведь с тех пор, как их провел здесь старый шериф, прошло целых шесть лет. У него должна быть неплохая память. Он был определенно гением.

— Ты сделал это, дружище, — сказал он Джонни.

— Да, сделал, — согласился Джонни. — Сейчас ты благодарен мне, Оуни, но, когда придет время расплачиваться, все окажется совсем не так. Ты к тому времени убедишь себя в том, что мог и сам сделать все это, а то, что сделал я, будет казаться тебе сущими пустяками. Тогда ты в лепешку разобьешься, чтобы надуть меня, уж я-то я знаю.

— Нет, — возразил Оуни. — По справедливости так по справедливости. Вы, мальчики, выполнили за две минувшие недели две тяжелые работы. Я заплачу вам вдвое против того, что заплатил за товарную станцию.

— Вшестеро будет куда лучше, Оуни.

— Вшестеро?!

— Вшестеро. Не в два раза больше, а в шесть раз. Это будет справедливо. И у тебя останется большая часть того, что ты имеешь сегодня.

— Господи! Всего-то один рабочий день!

— Вшестеро, Оуни. Это была пятидневная работа, потребовавшая очень серьезной подготовки. А иначе ты весь остаток своей жизни смотрел бы на мир из окошка арканзасской тюрьмы Дэннамора.

— Вчетверо, и по рукам.

— Ладно, Оуни, но только потому, что я не люблю канители. Пусть будет впятеро больше, и на этом поладим, как добрые друзья.

Оуни протянул ему руку. Он только что заплатил полтора миллиона долларов за свою новую жизнь. Но у него оставалось еще семь миллионов, и кроме того, в европейских банках лежали три миллиона, о которых не знали ни Джонни Испанец, ни Багси Сигел, ни Мейер Лански.

Гангстеры пожали друг другу руки.

— Мальчики, мы теперь богаты, — сказал Джонни.

— Стали еще богаче, ты хочешь сказать, — поправил Оуни.

— Теперь мы можем зажить спокойно. Хватит работать. Мы можем побросать наши «томми» с рыбацкого пирса в Санта-Монике.

— Пожалуй, я сохраню свой «браунинг», — ответил Герман. — Никто не знает, когда он может пригодиться.

— Ну хорошо, а теперь вам всем предстоит еще немного поработать. Вы знаете, что делать.

Они должны были подготовить, место для приземления самолета. При этом следовало учесть направление ветра, потому что самолет должен садиться и взлетать против ветра. Действуя не менее слаженно, чем любая команда БСС, готовившая площадки для тайного приема самолета в оккупированной Франции, бойцы Джонни извлекли какие-то веши из задней дверцы большого «форда» и углубились в долину. Там они быстро собрали ветроуказатель и принялись определять преобладающее направление. После этого оставалось только просигналить фальшфейером, когда самолет прилетит, развернуть его, когда он сядет, подняться на борт, и все.

Когда помощники Джонни отправились заниматься делом, а потом перегонять автомобиль в нужное место в долине, Оуни вынул и закурил сигару. Это была «кохиба» с острова, длинная, с сильным вкусным пряным запахом, и она успокоительно подействовала на него.

Он сделал это. Он, Оуни, сделал это. Он смог бежать, он отдохнет в тропиках и примется за дело, он соберет новую команду, он расплатится с долгами, он проложит себе путь обратно, на высшую ступень рэкета.

Оуни хорошо запомнил выражение лица Багси после того удара. Теперь он вообразил себе лицо Багси, изуродованное пулями. Багси в одном из его постоянных кремовых костюмов, обрызганном черной кровью. Изящество тренированного атлета превратится в насмешку из-за дурацкой позы, в которой он упадет. Оуни представлял себе фотографии Багси на первых полосах бульварных газетенок, их резкость, превращающую его смерть в какой-то комический карнавал. Публика любит, когда погибает гангстер. Гангстеры — это настоящая аристократия Америки, в чем-то даже больше, чем кинозвезды, потому что все события из кинофильмов происходят у гангстеров в реальной жизни, их роли выносятся в шапки газет, тогда как у актеров вся героика существует только в царстве фантазии. Звезда из кинофильма может вернуться и сделать другой фильм; звезда с первой полосы таблоида вернуться не может, и это накладывает на мир гангстеров отпечаток невероятной стремительности и элегантности. Это бывает так же ослепительно, как в кино, и притом реально, как сама жизнь и смерть.

А потом он услышал звук. О, как же это было прекрасно!

Из далекого далека донеслось жужжание многомоторного самолета. Он должен был немного покружиться, дождаться, пока свет, который уже начал понемногу подсвечивать небо на западе, по-настоящему озарит долину, и тогда машина сядет. Самолет вел хороший парень (по крайней мере, так уверял Джонни), в прошлом пилот армейского бомбардировщика, который мог заставить самолет сделать все, на что он только способен, и который сажал самолеты на грунтовые полосы по всему Тихому океану. Но еще до войны этот парень возил выпивку и наркотики для кое-кого из детройтских шишек; именно тогда он так хорошо освоил свое ремесло.

Высоко вверху самолет попал в солнечный луч и на мгновение сверкнул, точно так же, как и будущее Оуни Мэддокса.

Оуни повернулся, и перед ним внезапно обрисовалась огромная и ужасающая фигура.

У него сразу перехватило дыхание.

«Не дай мне умереть!» — мысленно воззвал он, но то, что ему явилось, было не рукотворной вещью и даже не человеком. Это оказался какой-то гигантский красноватый олень с высокими разветвленными рогами; он походил на мифического или, по крайней мере, сказочного зверя. Животное, казалось, выросло прямо над ним. Горло Оуни сдавило от страха. В свете раннего утра он видел глаза оленя, которые с царственным величием рассматривали его, как будто он был неодушевленным предметом. Потом зверь фыркнул, топнул ногой и отвернул от Оуни свою гордую голову. Животное сделало два огромных, размашистых, на первый взгляд неторопливых шага и исчезло.

«Господи помилуй, — подумал Оуни. — Что, черт возьми, все это значило?»

Как бы там ни было, ему это не понравилось. Появление животного, его высокомерие, отсутствие у него всякого страха, его презрительный взгляд — все это походило на плохое предзнаменование. Оуни понял, что его пульс колотится, как в лихорадке, и что он весь покрылся обильным потом.

— Оуни, дружище, отойди с поля, а не то попадешь под пропеллеры нашего спасителя и тебя изрубит на части! — крикнул ему Джонни.

63

Приступы боли повторялись теперь каждые две минуты. Боль все нарастала, словно червяк, превращавшийся в змею, которая превращалась в питона, который превращался в морского змея или какое-то еще мистическое существо; боль красная, обжигающая, сверкающая, крик, звучащий по своей собственной воле, спазмы, конвульсии, обильный пот, покрывающий все тело, немыслимый жар, лишающий мускулы всякой подвижности. Кто-то кричат. Это была она сама. Она кричала, и кричала, и кричала.

Из этого положения Джун видела только глаза. Глаза молодого доктора, и они определенно были испуганными. Она знала: что-то идет не так.

— Позвольте мне дать вам анестезирующее средство, миссис Суэггер.

— Нет, — сказала она. — Никакого газа.

— Миссис Суэггер, у вас только-только началось раскрытие, все будет продолжаться еще несколько часов. Вам совершенно не нужно страдать.

— Никакого газа. Никакого газа! Все хорошо. Я хочу видеть моего мужа. Эрл здесь? Эрл, Эрл, где ты? Эрл?

— Мэм, — сказала медсестра, заглянув через плечо доктора, — мэм, мы не сумели связаться с вашим мужем.

— Я хочу видеть Эрла. Я хочу, чтобы Эрл был здесь. Он сказал, что будет здесь со мной.

— Мэм, у него еще есть время. Это продлится еще сколько-то. Когда вы раскроетесь до десяти сантиметров, мы перевезем вас в родильную палату. Он приедет сюда, и все будет хорошо. Я только думаю, что вам было бы удобнее, если...

Боль снова настигла ее. Змея прорывалась сквозь ее тело. Как могла такая маленькая, совсем крошечная штука причинять столько боли? Джун очень боялась подвести Эрла. Но между прочим, где же все-таки Эрл?

— Мэм, я хочу привести сюда вашу подругу. Она может побыть с вами. Вы не будете возражать, ведь правда?

— Да.

В поле зрения Джун вплыла Мэри.

— Милочка моя, — затараторила она, — я сейчас позвоню Филу в магазин. Он поедет прямиком домой, пойдет в ваш дом, сядет на ступеньках и будет ждать твоего мужа.

— Ключ, — сказала Джун.

— Что, моя дорогая?

— Ключ. Ключ лежит в цветочном горшке справа от двери, третий горшок. Пусть отвечает, если зазвонит телефон.

— Да. Я скажу ему. Он будет ждать внутри, и если Эрл позвонит, он расскажет ему, что с тобой и где ты, так что Эрл сможет приехать прямо сюда.

— Где Эрл?

— Я не знаю, деточка. Я уверена, что он приедет, как только сможет.

— Мне не хватит сил.

— Ах вот ты о чем, малышка. Да ты у нас сильнее всех. Ты сможешь сделать все это и без Эрла и сделаешь, если придется. Я знаю, что у тебя хватит силы на десятерых.

Боль снова пронзила ее.

— Что-то не так, Мэри? — спросила она.

— Да нет же, все так, — бодро ответила Мэри, но не удержалась и кинула тревожный взгляд на доктора. — У тебя рождается ребенок. Насколько мне известно, это всегда бывает довольно больно.

— Я чувствую, я уверена, что что-то не так. Не позволяй им погубить моего ребенка. Они не могут погубить моего ребенка. Я не хочу, чтобы мне давали газ. Если мне дадут газ, то они погубят ребенка.

— Нет, дорогая, ничего такого не будет.

Но при этом у Мэри снова сделался виноватый вид. Через некоторое время женщины остались вдвоем, потому что доктор, бывший в это время единственным врачом в почти пустой больнице Скотт-Каунти, отправился на обход, хотя было не совсем ясно, что он имел под этим в виду. Место, куда Мэри привезла Джун, вряд ли можно было с полным правом назвать больницей, скорее, это была амбулатория для бедноты с небольшой операционной, она же родильная, она же смотровая; больных с более серьезными случаями, которым трудно было оказать помощь на месте, обычно отправляли в Форт-Смит или Литл-Рок.

Мэри наклонилась к Джун с заговорщическим выражением на лице:

— Знаешь, малышка, они не хотят, чтобы ты знала, но они хотят дать тебе газ.

— Что случилось? О боже, что не так?

— Это называется ягодичное предлежание. Ребенок пытается выйти и никак не может.

— О боже!

— Если бы был еще один доктор, они могли бы повернуть его, когда твоя матка еще немного раскроется. Потом они разрезали бы тебя немножко, вынули бы ребенка и зашили бы тебя. Но для этого нужны два доктора. Один доктор просто не сможет это сделать.

— Не позволяй им погубить моего ребенка.

— Миленькая моя, ты сможешь иметь...

— Нет, нет, нет. Нет! — Ее рука взлетела вверх и с силой сдавила плечо Мэри. — Не позволяй им причинить вред моему ребенку.

— Дорогуша, если они не смогут повернуть ребенка, им, вероятно, придется сделать что-то, чтобы спасти твою...

— Нет. Нет! Нельзя вредить моему ребенку! Пусть зарежут меня, только пусть не причинят вред ребенку.

Мэри, крепко державшая белую, как бумага, руку Джун, вдруг расплакалась.

— Ты такая храбрая. Ты храбрее всех мужчин, которые когда-либо жили на свете, моя милая. Но ты не можешь отдать свою жизнь ради...

— Нет, — перебила ее Джун. — Эрл будет...

— Эрл сказал бы то же самое. Он хочет, чтобы ты была с ним. Вы сможете иметь других детей. Ты не должна отдавать свою жизнь ради этого ребенка. Что будет делать Эрл? Останется один с младенцем и даже не будет знать, как за ним ухаживать.

— Нет, — сказала Джун. — Я не хочу, чтобы они повредили моему ребенку. Они не посмеют погубить ребенка! Не позволяй им погубить ребенка. Эрл приедет сюда. Эрл спасет нас обоих.

— Дорогая, я...

Снова подступила боль, и Джун вскинулась, когда приступ пронзил ее тело.

«Эрл? Где ты, Эрл? Эрл, приди, пожалуйста».

64

Эрл лежал на спине. Его костюм промок от росы. Шляпа служила ему подушкой. Он мог видеть только небо, которое постепенно светлело по мере того, как поднималось солнце. По траве, скрывавшей его, пробежал прохладный ветерок. Его можно было принять за любого из множества мужчин, просыпавшихся на рассвете на парковой скамье или какой-нибудь импровизированной стоянке, мокрых, слегка окоченевших и немного раздраженных появлением рассвета, знаменующего начало нового дня.

Но ни один из этих людей не держал обеими руками на груди автомат «томми», и ни у одного из этих людей не было в карманах и за поясом — за неимением подсумка морского пехотинца — девяти коробчатых магазинов, заряженных трассирующими патронами.

Эрл лежал совершенно неподвижно, предоставляя сердцебиению возможность успокоиться, а телу — расслабиться. Он завершил продолжительную, отчаянную гонку через северо-западный угол округа Полк, во время которого руководствовался лишь старой крупномасштабной картой и собственными инстинктами. Он ехал на автомобиле по заросшим травой проселочным дорогам через бескрайний лес, а компас, годившийся разве что для того, чтобы служить игрушкой ребенку, указывал ему направление в ту часть округа, где только и могла располагаться долина Неудачной Сделки.

Когда дорога кончилась, он потратил десять минут на то, чтобы зарядить магазины и оружие, а потом, не задерживаясь больше, направился по азимуту на северо-северо-запад, через незнакомый лес, через полноводные потоки и наконец вверх по крутому склону. Этот путь занял целую вечность; на память Эрлу пришло несколько ночей в Тихом океане, в первую очередь, конечно же, на Гуадалканале, где джунгли были похожи на этот лес — густые, темные и труднопроходимые. Такие ночи были до крайности неприятными, потому что ночи принадлежали японцам и эти желтопузые макаки вполне могли сделать из тебя жаркое, если бы, конечно, очень захотели. Но в здешних джунглях не было никаких японцев, кроме тех, что гнездились в его собственных воспоминаниях, в его собственных страхах, в его собственном гневе.

Худшая часть испытания началась около половины шестого утра, когда подъем, который, по его расчетам, должен был продолжаться до самой долины Неудачной Сделки, вдруг почти прекратился. Эрл все время ориентировался по своему дешевенькому компасу, но тут задумался, не могло ли все то железо, которое он тащил на себе, — «томми» и боеприпасы" — заставить стрелку отклониться. Но стрелка продолжала твердо указывать на север, и он направился дальше, забирая немного вправо от направления, указанного компасом, и не поддаваясь сомнениям, которые в темноте непрерывно продолжали усиливаться. У него просто не имелось никакого другого выбора.

А потом его слуха коснулся самый приятный звук из всех, какие он когда-либо слышал: гул мотора самолета, барражировавшего на высоте примерно двух тысяч футов. Здесь мог летать только этот самолет. Эрл находился в долине Неудачной Сделки, и самолет прибыл туда, чтобы вывезти гангстеров.

Он стремительно взбежал на горный кряж, густо поросший лесом, и со всех ног помчался дальше. Слава богу, у «том-ми» был ремень, потому что, если бы его пришлось тащить в руках, бежать было бы почти невозможно. Оружие висело у него на плече плотно и тяжело, с той особой тяжестью, которая присуща заряженному оружию, и не мешало ему карабкаться вверх.

И тут он ее увидел: просторная долина, имевшая лишь небольшие пригорочки ближе к лесу, замечательная естественная взлетно-посадочная полоса, окаймленная с дальней от него стороны другими холмами, за которыми, вероятно, должны были возвышаться горы, но их не было видно, поскольку дальние окрестности еще скрывала темнота.

Эрл сразу разглядел какую-то деятельность в дальнем конце долины. Он знал, что это Оуни со своими парнями ожидают приземления самолета.

Поэтому он спустился на дно долины, где темнота еще на протяжении нескольких минут обеспечивала ему надежное укрытие. Самолет должен был пойти на посадку у него над головой. Когда он станет заходить, нужно будет выпустить целый магазин в ближний мотор, использовав всю свою огневую мощь. Это заставит самолет уйти. Он не сможет приземлиться, и тогда Эрл вплотную займется Оуни и его мальчиками. То, что его шансы были один к шести, не имело особого значения: надо позаботиться о деле, расплатиться по счетам, тем более что никто другой не имел ни малейшего намерения заняться этими расчетами.

Изменение в звуке моторов кружащего самолета показало, что света наконец стало достаточно. Эрл немного приподнял голову и увидел самолет далеко на северо-западе; одно крыло было вздернуто вверх, другое смотрело вниз: самолет разворачивался для захода на посадку. Потом он как будто подпрыгнул в воздухе, закончив разворот, сразу же выправился и стал снижаться. Шасси уже были выпущены. Это был какой-то близнец «бичкрафта», двухмоторный крепкий, прозаический самолет с низко расположенными крыльями. Пилот определил угол захода и устремился, как по ниточке, прямо на Эрла, приближаясь все быстрее и быстрее, спускаясь все ниже и ниже.

Пальцы Эрла сами собой прикоснулись к рычажкам предохранителя и переводчика режима стрельбы, чтобы в миллионный раз проверить их положение: один повернут полностью вперед в положение «огонь», второй тоже полностью вперед в положение «полная». Потом его пальцы сдвинулись ниже и коснулись другой ручки затвора, проверив еще раз, что он взведен.

Оружие само поднялось в его руках и подняло его из травы. Торец приклада нашел его плечо, все десять фунтов веса «томми» застыли в единственном верном положении, поле зрения Эрла свелось к маленькому кружку, ограниченному колечком диоптрийного затвора. Он видел лишь плоский верх затворной коробки, сужающуюся тупоносую трубу ствола и торчавший точно посередине вертикальный штырек мушки. Самолет с ревом несся на него, продолжая неуклонно снижаться, он, казалось, набирал скорость и разом вырос в размере вдвое, а потом еще вдвое. Эрл понимал, что нарастание скорости было иллюзией, порожденной уменьшением расстояния. Самолет тем временем еще раз вдвое вырос в размерах, рев его моторов заполнил весь окружающий мир, и Эрл навел оружие на правый мотор, несколько мгновений сопровождал цель, а когда обладавшая неизмеримым запасом информации вычислительная машина в его мозгу дала команду, нажал на спусковой крючок и, не отпуская его, повел стволом автомата по почти идеальной полуокружности с положения на девять часов до двух часов и еще немного дальше[60].

Магазин опустел в какие-то мгновения; звук очереди потерялся в реве моторов самолета. Эрл чувствовал толчки от вылетавших гильз, чувствовал, как отдача слитно, почти как поршень гидравлического пресса, давила ему в плечо без всякого ощущения отдельных выстрелов, и он очень ясно видел и почти физически ощущал, как трассирующие пули, вспыхивая, превращались в продолжение его карающей руки, пока он не превратился в разгневанного Бога, уничтожающего мир издалека. Дуга трассирующих пуль уперлась в мотор и основание крыла. Самолет чуть заметно содрогнулся, и сразу же звук его моторов изменился, самолет дернулся вверх и пополз вправо, пытаясь выти из зоны огня. В следующее мгновение стальная птица провалилась вниз, из мотора выбился сноп огня, но пилот, не потеряв ни секунды, зафлюгировал винт, прибавил оборотов второму мотору, и остался только дымный след поперек неба, сопровождавший самолет, который тяжело набрал высоту, покачал крыльями и устремился куда-то прочь.

* * *

Оуни следил за снижением самолета. Пилот был мастером. Он был настоящим мастером. Он держал точный курс, он выпустил шасси, выпустил всякие там закрылки. Самолет опускался все ниже и ниже, и казалось, что ему остается лишь несколько футов до приземления.

И тут из темноты вырвалась светящаяся линия, вырвалась и стегнула вверх. Она была такой ровной, что в первый момент Оуни подумал, что это луч прожектора или какой-то другой свет, но тут же сообразил, что сам себя обманывает. Поток пуль, направленный рукой мастера, впился в самолет, прошил его, и тяжелая машина содрогнулась. Оуни подумал, что она может взорваться. Из пораженного мотора сразу же повалил дым, самолет затрясся всем корпусом, а из мотора ударил сноп огня. Пилот тут же направил машину вверх, как будто только об этом и мечтал, и самолет понесся прочь. Он удалялся, стремительно уменьшаясь в размерах и волоча за собой струйку дыма.

— Что это за чертовщина? — спросил Оуни.

— Это он, — откликнулся Джонни.

— Кто — он?

— Твой ковбой.

— А-а-а-а-а-а! — взревел Оуни в приступе страшной ярости, не оскверненной пониманием происходящего. — Этот долбаный долбак, этот гребаный пес!

Его гнев был всепоглощающим и всесокрушающим. Зато Джонни говорил совершенно спокойно:

— Ты только что видел пример мастерской стрельбы из «томми», старина. Только один человек из тысячи способен так точно держать прицел «томпсона» на движущейся цели, не позволяя ему отклониться ни на вот столечко. Думаю, что и трассирующие пули немного помогли. Они позволяют выверить попадание. Но этот ублюдок чертовски хорош, вот что я тебе скажу. Я знаю только одного, кто был бы лучше. К счастью, это я.

Все окружавшие их уже взялись за оружие и быстро готовились к действию — привычно проверяли крепление магазинов и передергивали затворы. Плащи и шляпы были сброшены.

— Этот гребаный ублюдок! — выкрикнул Оуни. — Этот деревенский подонок! Ох, не довел я до конца эту долбаную заваруху на станции. Кем, черт побери, он себя считает?

— Могу предположить, что в данный момент он считает себя способным прикончить всех нас, всех шестерых. Оуни, дорогой, побудь здесь. Дядя Джонни и его мальчики обо всем позаботятся. Так ведь, друзья?

Однако друзья не выказали никакого восторга. Они разглядели длинную, идеально контролируемую очередь из автомата не хуже, чем Джонни, и понимали, что придется иметь дело с профессионалом.

— У нас есть «форд», — отозвался Винс Шляпа, — Мы можем сесть в него и умчаться отсюда ко всем чертям.

— В таком случае он перехватит нас и устроит засаду. Если он знает путь сюда, то должен знать и пути отсюда. Как бы там ни было, мы должны разобраться с ним сейчас, или же нам всю жизнь придется ходить, непрерывно озираясь. Очевидно, эта история на железнодорожной станции расстроила парня.

— Ты, ублюдок! — завопил Оуни. — Мы сейчас натянем тебя по самое не балуйся!

— Лучше успокойся, Оуни. Будь хорошим мальчиком. Посиди здесь, пока мужчины разберутся с проблемой.

— Джонни, какой у тебя план? — деловито спросил Герман Крейцер, приподнимая за цевье полностью снаряженную винтовку.

— Он, скорее всего, сейчас пробирается прямиком к нам. Я думаю, что нам нужно разделиться как можно шире, чтобы он не мог снять больше одного человека одной очередью. Я бы сказал, что нужно начать действовать сейчас, и действовать быстро, потому что если у него одни только трассеры, то нам будет гораздо легче засечь, откуда он стреляет, до того, как станет совсем светло. Герман, у тебя самая мощная пушка, ты будешь обеспечивать прикрытие. Возьмите все свои магазины. Незачем беречь их на черный день. Черный день уже наступил. Давайте растянемся цепью и будем двигаться перебежками. Идти пригнувшись, не останавливаться, то быстрее, то медленнее. Ищите место, откуда он будет стрелять. Когда определите его, ты, Герман, прижмешь его к земле и продержишь на месте, пока мы будем подходить. У кого-нибудь есть лучшее предложение?

Все промолчали.

* * *

Эрл знал, что они выступят против него очень скоро. Так оно и получилось. Каждый импульс подсказывал ему, что нужно идти вперед. Оказаться рядом с ними, стрелять быстро, от бедра, довериться инстинкту, вогнать их в панику своей агрессивностью и положиться на удачу. Его не очень тревожило, что он может умереть. Все его мысли были сосредоточены только на том, чтобы уничтожить их.

Все остальные его внутренние голоса молчали. Он не думал ни об отце, который подвел его, ни о людях, которых, по его убеждению, подвел он сам, ни о жене, которая сейчас была где-то одна. Он не думал о Ди-Эй Паркере, приказавшем ему уйти, ни о долгом переходе по вонючему коллектору, ни о том гневе, который он испытывал из-за того, что трагедия рейдовой команды была превращена в фарс ради каких-то политических игр. У него не было ни одной мысли о каких бы то ни было неудачах, а лишь радость боя, сильная и чистая, и еще ощущение необходимости подойти к ним поближе и направить в них очереди, покарать их за их преступления и за себя лично.

Низко пригнувшись, он пробирался сквозь высокую траву. Кровь пела у него в ушах. Воздух был великолепным на вкус, походил на прекрасное вино, на шампанское. Оружие в его руках было почти живым, удивительно податливым и послушным. Эрл никогда не испытывал такого чувства ни на островах, ни в каком-либо другом из своих многочисленных боев. Там его всегда угнетал страх, с которым нужно было бороться. Сейчас же он был лишен страха.

Невдалеке прогремела очередь. Ей сразу же ответили три другие. Мальчики Джонни запаниковали, хотя и были опытнейшими профессионалами. Пули прошлись по траве, срезая метелки и листья. Дым и пыль сразу же повисли над полем, образовав облачко тумана, и Эрл увидел, что у него появилось преимущество. Он быстро перекинул рычажок переводчика огня своего «томпсона» на одиночную стрельбу, немного приподнялся, занял устойчивое положение «с колена», не обращая внимания на то, что направленные наугад очереди заполнили воздух свинцовым дождем, нашел хорошую цель и выпустил одну пулю. Звук его выстрела затерялся в общем грохоте. Он стрелял низко, через траву, чтобы его трассирующая пуля не была замечена, и знал, что сделал хороший выстрел.

— Прекратите! Прекратите, черт возьми! — надсадно заорал Джонни.

Стрельба смолкла.

— Черт возьми, не ударяйтесь в панику, мальчики! Не надо облегчать ему задачу.

— Джонни, Джонни...

— Заткнись, Винс, ты должен...

— Я ранен!

Это оказалась чистейшей правдой. Винс Шляпа де Пальмо лежал на боку и с изумлением смотрел на обильное кровотечение. Пуля попала ему во внутреннюю сторону бедра чуть ниже паха, и из раны струей хлестала кровь, густая и черная, сразу пропитавшая его костюм. Он смотрел на Джонни, и в его глазах уже не было ничего, кроме мольбы и надежды.

— Возьмите его магазины, мальчики, — распорядился Джонни. — Они, возможно, нам все же понадобятся.

— Джонни, я...

— Спокойнее, парень, — сказал Джонни самому молодому из своих людей, которому вскоре предстояло стать самым мертвым. — Не мешай Динь-Дону.

Последними движениями Винса стала попытка помочь Джеку Беллу, когда старший подельник перекатил его на бок и извлек два плоских барабана, которые раненый носил засунутыми за пояс на спине.

— Вы вернетесь за мной?

— Конечно, малыш, — ответил Динь-Дон. — Можешь смело поставить на это сколько хочешь.

Он подмигнул молодому человеку, но Винс то ли видел это, то ли не успел увидеть, безвозвратно соскользнув в беспамятство от потери крови.

* * *

Во время небольшого перерыва Эрл переполз влево, к невысокому холмику, находившемуся ближе к тому краю долины. Ползти пришлось долго, и хотя он ненавидел это занятие, в этот день оно вызвало у него непривычную радость.

Солнце уже поднялось высоко и быстро высушивало стебли травы от росы.

Трава на холме почему-то оказалась посуше — вероятно, вода с пригорка, не впитываясь, скатывалась вниз, на равнину. Когда Эрл подполз поближе, у него в голове оформился план. Трава здесь была не такой, как внизу, наверно, другой разновидности. Он мог сказать это совершенно точно, потому что в отличие от мягкой травы на дне долины, которая просто шуршала, когда он проползал по ней или когда ее шевелил ветер, эта трава потрескивала, как сухие старые кости, и постукивала стеблями о стебли на ветру.

Он привстал.

Он не мог разглядеть их, потому что они или тоже погрузились в траву, или укрылись за редкими кустиками, тут и там разбросанными по долине. Выбрав один такой, Эрл прильнул щекой к прикладу оружия и выпустил в кустик длинную очередь трассирующих пуль.

В следующий миг он низко пригнулся и бросился в сторону, и тут же кто-то, вооруженный серьезным, мощнее «томпсона», оружием, открыл стрельбу по тому месту, где он только что был. Эти пули проходили поверху, преодолевая звуковой барьер с резкими щелчками, которые подхватывались ветром. Это была, скорее всего, винтовка «браунинг». На товарной станции у кого-то тоже был «браунинг».

«Он попытается прижать меня, остальные разойдутся и заберутся на холм, а еще один будет заходить сзади. Вот как должны они действовать».

* * *

— Ты заметил его?

— Да, он засел в овражке на краю ряда тех бугров, ярдах в двухстах направо. Я видел, как оттуда летели трассеры.

— Герман, прижми его, чтобы он не мог поднять головы. Ред, вы с Динь-Доном лезьте наверх. Подкрадитесь и заберитесь на самую верхушку, чтобы вести огонь сверху вниз. Я обойду вокруг и подберусь сзади. Вам нужно гнать его на меня, мальчики, и если вы не разделаетесь с ним сами, то я уж точно всажу ему пулю в живот.

— Что ж, за дело.

Джонни заспешил прочь, чтобы выйти по дуге в тыл к противнику. У Джека и Динь-Дона задача была полегче: им нужно было напрямую выйти к холму и подняться по склону, чтобы через вершину перебраться на ту сторону и оказаться над ковбоем. Трава здесь была высокой и хорошо скрывала их; им не приходилось ползти, они могли просто бежать, пригнувшись. Чем больше им открывался овраг, тем ближе была вершина холма.

Что касается Германа, он выждал немного, затем еще чуть-чуть и наконец поднялся и начал упражнение, известное под названием «стрельба на ходу». Вероятно, Джон М. Браунинг разработал свою автоматическую винтовку именно для этого. Ее первоначальным предназначением был ответ на траншейную войну, и в этом качестве БАР являлась идеальным инструментом.

Герман был крупным мужчиной, сильным и бесстрашным, он страстно любил и знал оружие, которым был вооружен. Он мог проделывать с ним удивительные веши. Сейчас он поднялся во весь рост; его мощный торс опоясывали в мексиканском стиле два надетых поверх пиджака нагрудных патронташа, набитых магазинами, винтовка была крепко прижата к боку сильным правым предплечьем. Его рефлексы не знали себе равных. Он выпустил очередь сразу на полмагазина, и пули легли точно в овраг, из которого, как он заметил, летели трассеры. Очередь подняла облачко пыли. Ни один человек на свете не мог бы сделать этого лучше, и позором жизни Германа было то, что он не использовал свой талант в обращении с автоматической винтовкой в Европе или на Тихом океане, так как в этом деле он был бы истинным гением. Нельзя сказать, что он не пытался попасть туда, просто на нем висело слишком уж много судимостей.

Он опустошил магазин, всадив свинцовую строчку как раз туда, куда хотел. После этого он аккуратно отсоединил пустой магазин, ловко вставил новый, ни на мгновение не останавливаясь, и снова открыл огонь менее чем через секунду. Если ковбой находился там, где должен был находиться, то ему никак не удалось бы никуда выскочить.

* * *

Оуни хорошо слышал автоматную стрельбу, но люди исчезли в траве. Казалось, что вокруг идет непрерывное перемещение. Все это слегка походило на шахматы, только с автоматами и на невидимой доске.

Он сильно нервничал, но не чувствовал себя запуганным. Команда Джонни была лучшей; парни казались спокойными и целеустремленными. Им отлично удавалось каждое предприятие, за которое они брались. Зачастую они проворачивали дела весьма эффектно. Они были лучшими вооруженными грабителями в Америке, бесстрашными, известными, высококвалифицированными людьми, звездами в своей собственной вселенной. Они сделают его. Он это твердо знал. Они должны прикончить ковбоя.

Но они не смогут.

Это он тоже знал, вернее, что-то сидевшее у него глубоко внутри это знало.

Кто этот парень? Откуда он взялся? Как получилось, что он настолько хорош?

Эти мысли расстраивали Оуни. На него охотился Винсент Бешеный Пес Колл. Он, Оуни Мокрушник Мэддокс из Ист-Сайда, был козырным тузом. У него в 1913 году случилась перестрелка с «Гудзонскими тряпичниками» — один против восьми, — и он вышел невредимым, оставив позади убитых и раненых. Он, Оуни, вышел изящно, как балерина, остановился, чтобы поправить гвоздику в петлице, и отправился выпить с несколькими приятелями.

Кто мог напугать его? У кого хватило бы смелости? Кто он такой, этот парень?

* * *

Пули из винтовки подняли тучи пыли и трухи. Овраг заполнился песчаной пылью, так что там нельзя было дышать. Если бы Эрл находился там, где он был по мнению Германа, то он и впрямь оказался бы в серьезнейшем переплете. Грохот, рикошеты, песок, разлетающиеся быстрее скорости звука кусочки камня и растений, прямая опасность — все это могло бы потрясти даже самого опытного и закаленного человека.

Но Эрл успел отчаянно броситься вперед на какие-то несколько ярдов и нашел гнилое бревно, за которым и спрятался, хотя отлично понимал, что его укрытие даже не затормозит тяжелую пулю тридцатого калибра, если она вдруг залетит туда.

Сейчас он делал нечто невероятное. Вместо того чтобы воспользоваться возможностью и как-то увеличить расстояние между собой и стрелками, которые обкладывали его со всех сторон, он поступал точно так, как бандиты и рассчитывали, а именно не делал ничего. Именно такого поведения они от него хотели. Они хотели — он делал. Только это происходило не там, где они хотели, вернее, не совсем там. Он знал, что, поскольку огонь из автоматической винтовки ведется с целью прижать его к месту, кто-то из гангстеров влезет в сухую, более высокую траву на склоне, чтобы занять положение выше его и тем самым увеличить свои шансы на успешную расправу с ним. Именно этого он от них и хотел.

Медленно, осторожно он начал ломать ветки куста, который рос прямо перед бревном.

* * *

Джек Белл и Ред Белл добрались до начала склона, все еще оставаясь под хорошим прикрытием. И были вознаграждены за свои усилия.

— Ты только посмотри на это, — сказал Динь-Дон. — Как раз то, что доктор прописал.

— Если бы это была дама, я бы на ней женился, — отозвался Ред, у которого и без того уже было несколько жен, так что еще одна ничуть не испортила бы положения.

То, что их так обрадовало, было своего рода гребнем, идущим вертикально вверх по склону холма, одним из тех странных образований, которым только геолог способен дать разумное объяснение. А для двоих гангстеров это означало совершенно спокойный и легкий подъем на вершину холма, хорошо защищенный естественным препятствием от огня противника.

— Отлично, — бросил Джек. — Прикрывай меня. Я сейчас сделаю перебежку, а потом прикрою тебя, и ты тоже перебежишь.

— Заметано, — согласился Ред.

Оба поднялись. Джек рванулся ярдов на двадцать вперед, к началу гребня, а Ред, стоя на месте, выпустил двадцать пять пуль примерно туда же, куда летели пули Германа. Его очередь также взметнула фонтанчики земли и со свистом расшвыряла в разные стороны крошки крупного песка.

Когда он закончил стрельбу, его напарник уже взялся за оружие, устроился под прикрытием возвышения и тоже дал очередь. Под прикрытием его огня Ред рванулся вперед и не останавливался, пока не оказался в безопасном месте.

Потом они немножко постояли, тяжело дыша.

В это время они внимательно разглядывали холм. Рядом с хребтом футов на двести тянулась высокая желтая трава; путь до самой вершины проходил под прикрытием. Примерно на полпути имелась маленькая группа чахлых деревьев, пожелтевших и жилистых, а от них еще сотня футов и вершина.

— Джонни! — крикнул Ред. — Мы поднимаемся!

— Хорошая задумка, — сказал Динь-Дон. — Он будет ждать нас, мы заберемся туда, сможем отлично видеть этого парня и пришьем его сами или, если захотим, прижмем его к земле, пока Джонни и Герман будут подбираться к нему по низу.

— Джонни у нас настоящий гений.

* * *

Герман находился не далее чем в сотне футов от края поля и начала холма. Его винтовка раскалилась так, что к стволу нельзя было притронуться. Он непрерывно стрелял в течение пяти минут, пока не подобрался достаточно близко. И все же он ничего не видел.

"Может быть, он мертв. Возможно, я попал в него. Возможно, он сейчас истекает кровью. Если бы он ушел в другую сторону, то наткнулся бы на Джонни.

Нет. Он сидит там. Он угодил в переделку, ему страшно, но он ждет. До чего же храбрый парень. Парень просто блеск, но против пяти это слишком нерасчетливо. Он сидит там. Ему некуда податься. Он где-то совсем близко".

Герман услышал стрельбу далеко справа и решил, что это огонь на прикрытие у Реда и Динь-Дона. Еще через секунду донесся крик Реда.

Ну, можно сказать, почти все. Если они заберутся наверх, то парню придет конец. Они смогут сами стрелять по нему, а если они его не убьют, то он должен будет куда-то двигаться. В таком случае его свалит он, Герман.

Герман приставил к винтовке новый магазин, ожидая, что этот парень все-таки пошевелится. Он стоял, слегка согнув ноги, настолько сильный, что четырнадцатифунтовая автоматическая винтовка казалась ему легкой, как перышко. Он глядел в прицел через завесу травы, выискивая признаки движения.

Он не видел ничего, но с учетом мощи оружия, находившегося у него в руках, с учетом его молниеносной реакции и плотности огня, который он мог вести, парню было совершенно некуда деться, разве что в какие-нибудь тайные туннели или что-то в этом роде, но тайные туннели бывают только в кино.

«Терпение», — сказал себе он.