Жарким кровавым летом Хантер Стивен

56

Это была операция из тех, какие Джонни Испанец особенно любил. Для нее требовались все его высочайшие навыки и воображение. Это была не просто сила. Сама по себе сила примитивна. Быки, рэкетиры, мелкие ничтожества с тяжелыми кулаками, неспособные ни на что, кроме насилия, рядовые преступного мира — все они используют силу, и за этим всегда стоит одна только сила.

Джонни всегда искал кое-что сверх того. Он любил игровую сторону дела, головоломки планирования, неопределенность с выбором времени, маневр, беспорядок, дезинформацию и финал, основанный на всесокрушающей, безжалостной смелости. Все это было частями того невыразимого je ne sais quoi[59], которое и делало Джонни тем самым Джонни.

Вот потому-то в 22.30 в тюрьме округа Гарленд, находившейся в одном здании с Таун-холлом и полицейским департаментом на Уошито-авеню ближе к западной части города, первым признаком непорядка оказалось не появление мужчин в масках и с автоматами, а нечто совершенно неожиданное: томатные пироги.

Томатный пирог оставался пока новинкой для юга, хотя стал уже относительно привычной штукой в Нью-Джерси и Филадельфии. Это была большая плоская лепешка из пресного теста, упругая и плотная, покрытая смесью густого томатного соуса и сыра «моццарелла», которая запекалась в горячей духовке. Еда оказалась настоящей сенсацией по части вкуса: легкая и в то же время позволяющая как следует поработать зубами, экзотическая и доступная, сладость и пирог, лучшее из старой Италии и новой Америки сразу. Четыре томатных пирога, разрезанные на куски, были бесплатно доставлены в тюрьму для ночной смены охранников двумя дюжими парнями из заведения «Итальянская пекарня и гастроном Анджелино», которое открылось недавно и шло на различные уловки для завоевания популярности. Полицейские не заказывали никаких томатных пирогов — они даже и не слышали о томатных пирогах! — но бесплатное питание было одним из главных соблазнов, которые заманивали людей на службу охраны закона. Даже те, кто вовсе не намеревался есть этой ночью, не устояли перед приманкой, которую представлял собой аромат горячих пирогов, с непреодолимой силой заполнявший печальную старую тюрягу. Никто не смог противиться власти томатного пирога и этого дьявольского, всесильного, гипнотизирующего запаха, который призвал к себе даже самых сильных и стойких.

Это было основой плана. Подобно многим тюрьмам, построенным в прошлом столетии, окружная тюрьма Гарленда представляла собой в плане несколько концентрических окружностей, каждая из которых отделялась от смежных прочными решетками. Нельзя было открыть проход в одном из периметров безопасности, пока соседние не заперты. Но и эта система не устояла перед мощью томатного пирога.

Охрана — семеро местных офицеров и надзирателей и одинокий представитель ФБР (он находился здесь, поскольку заключенный № 453 был арестован федеральными властями) — собралась в кабинет начальника тюрьмы и с наслаждением поедала кусок за куском.

— Вот это вкуснота.

— Это что, итальянское? Джед, а ты, когда был в Италии, ел что-нибудь подобное?

— Я ничего там не видел, кроме разбомбленных городов, побирающихся детей и убитых «капустных голов». А такого — нет, не видел.

— Нет, друзья, говорите что хотите, а штука отличная.

— Лучше всего, когда такие вещи приносят тебе прямо к двери и от них так и пышет жаром.

— Это же прямо «мамбо итальяно» из сыра и помидоров. Люблю, когда как следует подрумянится. Вот это хорошо так хорошо. Такое я больше всего люблю.

В этот момент появились еще двое мужчин от Анджелино со следующими четырьмя пирогами.

— Ну что, парни, как вам это понравилось? А вот сосиски-пепперони, такие пряные, такие вкусные.

— Сосиски? — переспросил сержант, командовавший охраной.

— Пряные, — отозвался рассыльный, быстро открыл плоскую картонную коробку, выхватил оттуда автоматический «кольт» образца 1911 года с глушителем «максим» и выстрелил в сержанта.

Глушитель не полностью погасил звук, и все в комнате сразу поняли, что в ход пошло оружие, однако выстрел оказался достаточно тихим и не привлек внимание остальной охраны, находившейся в здании. Тут же оказалось, что это не единственное оружие, имевшееся у рассыльных, а затем в двери появился крупный парень с автоматической винтовкой «браунинг».

— Всем встать лицом к стене, козлы! — рявкнул в своих лучших традициях командир налетчиков, то есть Джонни Испанец.

— Господи, вы застрелили...

Джонни знал, что одна из важных хитростей момента состоит в том, чтобы начать действие как можно раньше и вести его безостановочно, иначе можно не получить должного контроля над ситуацией и операция превратится в кошмарную резню. Поэтому то, что он сделал, было, с его точки зрения, гуманным поступком: он выстрелил в того, кто заговорил, уложив его на месте. Если бы он находился поближе, то мог бы свалить его, ударив по голове тяжелым глушителем, но это было бы неправильным шагом, не годившимся для этих охранников в этот день.

Герман схватил за грудки самого крупного из охранников и проронил просто и веско:

— Ключи.

Охранник покорно подвел его к висевшему на стене стальному шкафчику; тот оказался открытым, и все ключи, к общему удовлетворению, находились на месте.

— Ну-ка, ты, жопа, который из них? — грозно спросил Герман.

Трясущийся палец охранника указал на ключ, висевший отдельно от остальных. Герман взял его и в сопровождении Динь-Дона направился в глубины тюрьмы.

Закрытые на стальные засовы двери одна за другой распахивались перед ними, и довольно скоро они обнаружили в недрах здания камеру, в которой содержался Оуни Мэддокс. Эта дверь тоже раскрылась в считанные секунды, и Оуни был освобожден из позорного заточения. Он поспешно накинул пиджак и выбежал в коридор, где его глазам предстал настоящий парад: Джонни и его парни вели сдавшихся на их милость охранников обратно в тюрьму, чтобы запереть их подальше от телефонов и тем самым избавить себя от необходимости расстреливать всех.

— Отличная работа! — воскликнул Оуни.

В его словах не было ни малейшего преувеличения. С точки зрения закона его положение являлось безнадежным, и оглашения обвинительного приговора за убийство четырех охранников, совершенное в тысяча девятьсот сороковом году, следовало ожидать очень скоро. На его складе было найдено оружие, которое использовалось для того преступления, и от ФБР должны были вот-вот поступить результаты экспертизы. Тем временем все его друзья, занимавшие мало-мальски весомое положение, поспешно отвернулись от него, и даже адвокат Ф. Гарри Херст не проявлял большого стремления позаботиться о перспективах его выживания. Жизнь на положении беглого заключенного, пусть даже хорошо обеспеченного, конечно же, не обещала особых радостей, но это было в сотни раз лучше, чем бесконечное прозябание в отеле с серыми прутьями на окнах.

Команда Джонни быстро управилась с перегоном охранников в камеру, где их заперли. После этого налетчики методично оборвали все телефонные провода. Оуни поместили на заднее сиденье настоящего автомобиля полиции Хот-Спрингса, за рулем которого находился Винс Шляпа де Пальмо, одетый в настоящую форму полиции Хот-Спрингса, и машина скрылась в ночи.

Джонни и его парни тоже уехали через несколько секунд, но успели за это время доесть вкуснейшую пиццу.

* * *

Винс провез Оуни по темному городу, и через некоторое время машина въехала в какой-то гараж в предместьях. Там угнанный полицейский автомобиль был брошен, и Оуни укрылся в здоровенной куче тюков сена, заранее погруженной на грузовик, который должны были вести двое заслуживающих доверия негров, работающих на Грамли. Сено спрессовали вокруг Оуни, образовав некое подобие гроба, грузовик выехал задом из гаража и отправился в неторопливое путешествие по Хот-Спрингсу. Счет времени шел на минуты, в любой момент могли взвыть сирены, объявив о побеге опасного заключенного, но план состоял в том, чтобы вывезти Оуни из центра города до того, как на дорогах выставят кордоны. Этот план почти удался.

Сирены завыли уже через несколько минут после начала поездки. Но никто не ударился в панику. Старый грузовик потрюхивал себе вперед, его дважды настигали ревущие полицейские автомобили. Однажды его остановили, довольно внимательно осмотрели, потыкали палкой в тюки и даже вырвали клок сена из высокой кучи. Оуни лежал неподвижно и слышал, как водитель-неф смиреннейшим голосом отвечает на вопросы полицейских. Впрочем, копам очень быстро надоела тягучая, словно густая патока, речь негра, объяснявшего, что сено предназначено для мистера Рэнди в Пайн-Маунтине и доставляется с фермы мистера Дэвидсона в Аркадельфии. Они отвязались от него и помчались вперед, а грузовик поехал следом за полицейскими.

Они ехали почти всю ночь, не разгоняясь быстрее тридцати пяти миль в час. Оуни знал, что в городе поднимется большой шум. То, что были застрелены двое полицейских, нарушало некий кодекс, и теперь копы будут гоняться за ним всерьез, а не спустя рукава, как раньше. Но можно было действовать только так, и никак иначе. Очень скоро его должны были передать в федеральную тюрьму, где у него не осталось бы никакой надежды на побег. В любом случае он понимал, что его жизнь в Хот-Спрингсе закончилась. Его состояние уже было перемещено, различные принадлежавшие ему предприятия через надежные офисы Ф. Гарри Херста переданы в собственность другим людям, но доход от них должен был поступать к нему еще на протяжении многих лет.

Однако он не считал, что единственным будущим, которое ему светит, окажется отставка. Да, он покинет страну, спокойно проживет где-нибудь, богатый и здоровый, следующие несколько лет, и все встанет на свои места. Слишком много он имел всякой всячины на слишком многих людей, чтобы что-то могло пойти по-другому. Он знал, что в любом случае с ним не покончено, возможности у него оставались, и возможности немалые. Будет дано убедительное объяснение, что он был похищен, а вовсе не сбежал и что гибель полицейских не имеет к нему ровно никакого отношения; дело будет так или иначе улажено — год-другой в полудобровольной, полувынужденной ссылке, а потом все так или иначе вернется на круги своя.

Он должен был выжить. На сегодня у него оставались две по-настоящему серьезные цели: выжить и еще организовать устранение Бена Сигела, который, несомненно, являлся главным виновником его крушения. Увы, это нельзя было сделать быстро или демонстративно. Бен имел очень влиятельных друзей и, как поговаривали, делал для них важную работу на Западе. В настоящее время он был крепко защищен. Но такое положение не продлится вечно. Оуни знал, что порывистость Бена все равно заставит его начать хапать слишком большие куски, жадность затуманит ему глаза, торопливость оскорбит покровителей, непомерный аппетит начнет их раздражать. Наступит время, и очень скоро, когда Бен сделается уязвимым, и Оуни будет первым из тех, кто использует перемены в своих интересах.

Через какое-то время, показавшееся ему бесконечным, характер тряски изменился. Судя по всему, грузовик съехал со щебеночного покрытия на грунтовую дорогу, и скорость совсем снизилась. Машина продолжала тащиться в темноте — а сквозь толстый слой сена не доносилось ни звука, говорящего о еще каком-то движении поблизости, — неспешно, но неуклонно приближаясь к месту своего назначения.

В конце концов грузовик остановился.

Тюки сена растащили, и Оуни поднялся и с наслаждением потянулся.

— Отличная работа, друзья, — сказал он, осматриваясь по сторонам.

Он находился на грязной проселочной дороге среди густого леса, где не было слышно ни звука, если не считать тяжелого дыхания водителей.

— Да-а, са-ар, — отозвался один из водителей.

— Позаботьтесь как следует об этих парнях, — сказал Оуни, обращаясь к Флему Грамли, который с фонарем в руке стоял рядом во главе нескольких своих вооруженных до зубов родственников.

— Я позабочусь, мистер Мэддокс, — пообещал Флем.

— Остальные уже приехали?

— Джонни и Герман. Двух других пока нет. Но они будут.

— Конечно, — кивнул Оуни.

Водители снова уложили сено, и грузовик уехал. А Флем повел Оуни и Винса через лес куда-то вниз по пологому склону. Впереди открылось широкое водное пространство, игравшее в свете луны и огней из расположенных на другом берегу зданий. Это было озеро Кэтрин.

Они преодолели полоску тростниковых зарослей и при свете фонарей нескольких Грамли спустились по каменистому склону к самой воде.

Вскоре они оказались в пещере, из которой выбегал небольшой ручеек, и проскользнули внутрь.

— Привет, Оуни, дружище, — пропел Джонни, поднимаясь, чтобы поздороваться с человеком, жизнь которого он только что спас — Все точно так же, как в прошлый раз, только сейчас мы украли не бабки, предназначенные для зарплаты, а тебя!

57

Стражи порядка уехали, оставив Эрла наедине с его головной болью, разбитыми стеклами автомобиля и плохими новостями.

Он покачал головой.

Оуни сумел вывернуться; он уйдет, у него в городе несколько очень толковых и умелых парней, он переведет куда-нибудь свои миллионы долларов и будет жить припеваючи где-то вдали отсюда. Ему не придется расплачиваться. Погибшие мальчишки из рейдовой команды округа Гарленд и их старый предводитель канут в историю с клеймом последних дураков, а человек, злодеяния которого они пытались прекратить и который оборвал их жизни, будет блаженствовать на вилле с плавательным бассейном где-нибудь во Франции, или в Мексике, или где-нибудь еще.

Эрл почувствовал, что ему снова совершенно необходимо выпить. Ему было очень плохо. Ощущение было таким, словно у него в горле застрял кусок стекла и больно режет при каждом вдохе.

Солнце ярко светило, его голова раскалывалась от боли, он нетвердо стоял на ногах с похмелья, был страшно голоден, потому что не ел больше двадцати четырех часов, а ощущение пустоты от того, что перед ним не осталось никакой жизни, и воспоминания о случившемся навсегда врезались ему в душу.

Он вытер пот со лба и решил, что пора ехать домой и попытаться как-нибудь собрать разбитую судьбу. И все же что-то не позволяло ему уехать отсюда.

Наконец Эрл понял: он должен еще раз увидеть это место.

Увидеть проклятый сарай.

Последний раз он видел его в ноябре, когда его уволили в отставку и он остановился здесь перед тем, как приехать в Форт-Смит, жениться и присоединиться к остальной Америке, спешащей навстречу большому послевоенному буму. Тогда он мало что почувствовал. Пытался что-то почувствовать, но ему почти ничего не удалось, и он знал, что следует попробовать еще раз.

Он прошел сквозь высокую сорную траву, поднявшийся ветер швырял пыль ему в лицо, с неба било горячее и неприветливое солнце, ощущение запустения висело, словно туман, над заброшенной фермой Суэггеров, где жили все мужчины из рода Суэггеров, а один из них умер.

Дверь сарая была полуоткрыта. Эрл прокрался внутрь. Пыль, паутина, запах сгнившего сена и древесной трухи. Сарай, если его оставить непокрашенным, будет гнить — так всегда говорил отец. Так оно и есть, и раз здесь нет отца, чтобы присмотреть за тем, чтобы сарай красили каждые два года, он сгниет напрочь, что он уже и делает. Воздух внутри был пропитан зловонием плесени и тлена. Древесина во многих местах казалась прогнившей: ударь ногой — и проткнешь насквозь. На полу валялись заржавевшие предметы сельскохозяйственного обихода: секаторы, газонокосилка, которой Эрл когда-то так часто пользовался, лопаты, мотыги, вилы. Тут же стоял покрытый толстым слоем пыли и ржавчины трактор. Стойла были пусты, хотя неистребимый запах навоза все еще продолжал чувствоваться.

Но Эрл сразу пошел туда, куда должен был пойти, — в дальний конец сарая, туда, где проходила толстая поперечная балка. Именно там повесился Бобби Ли. На деревяшке не осталось никакого следа от веревки, а на полу никакого следа от бочки, на которой он стоял, выполняя свою последнюю работу — завязать хороший тугой узел, — и которую в последний раз пнул, чтобы освободить свои ноги от поддержки, а себя от земного горя.

Он висел там, а веревка врезалась ему в горло, выдавливая из него жизнь, и он верил, что там, куда он уходит, ему будет лучше, чем здесь.

«Надеюсь, что так оно и оказалось, Бобби Ли. Я не сделал тебе ничего хорошего. Ты оказался первым из великого множества молодых людей, которых я подвел и которые расплатились за это своими жизнями». Их были легионы помимо Бобби Ли, целые взводы, начиная от Гуадалканала и кончая товарной станцией в Хот-Спрингсе, все те, которые доверяли ему и для которых он не смог сделать ничего, ровным счетом ничего хорошего, а только смотрел, как эти мальчики умирали.

В голову Эрла пришла заманчивая мысль. Он мог найти веревку и сделать то же самое, и это сразу решило бы много проблем для очень многих людей, прежде всего для него самого. Лица всех этих парней не будут вечно стоять перед ним (как это было до сих пор, за исключением моментов перестрелок) и не будут портить ему сон, еду, жизнь.

Но сегодня Эрл каким-то образом преодолел это искушение. У него сохранилось смутное воспоминание о том, как он, будучи в стельку пьяным, пытался выстрелить себе в голову в туалете в Вашингтоне и обнаружил, что забыл дослать патрон, — единственный случай за всю его жизнь, когда он нажал на спусковой крючок и удивился тому, что произошло.

У Бобби Ли не было такого везения. Он желал расстаться с миром, и никакая тайная часть его сознания не воспрепятствовала этому. Он оттолкнул бочку и покинул этот мир, ушел в лучший мир, где никакой пьяный отец не станет срывать на нем свой гнев и бить его, бить только для того, чтобы дать выход той ярости, что скрывалась в потаенных глубинах его собственного сознания. Второго октября сорокового года. Эрл находился тогда в зоне Панамского канала, в Бальбоа, на маневрах в джунглях, и испытывал превеликое удовольствие от этой имитации войны, его мозг был поглощен тактическими проблемами, местными неудобствами, необходимостью командовать своими людьми, беспокойством по поводу капитана, который, как казалось Эрлу, имел слишком большое пристрастие к бутылке...

Хотя нет. Не второго октября сорокового года. В этот день случилось что-то другое. Да, точно, что-то другое. Бобби Ли убил себя два дня спустя, четвертого октября сорокового года. Почему же он запомнил второе октября?

Ах да. Теперь он вспомнил: Карло Хендерсон сказал, что ограбление вагона с деньгами «Алкоа» произошло второго октября. Пятеро мужчин открыли стрельбу, убили четверых железнодорожных охранников на той же самой треклятой товарной станции и ушли безнаказанными, забрав с собой 400 000 долларов, которые очень быстро перешли в руки Оуни Мэддокса и, вероятно, должны были обеспечить ему безбедный остаток жизни.

Что-то из того, о чем он подумал, очень крепко зацепило Эрла.

Внезапно он забыл о пыльном сарае, где умер его брат и где не осталось ничего, кроме гнили и распада, и полностью ушел в размышления.

Должно быть, отец очень сильно избил Бобби Ли третьего или четвертого октября. Вероятно, он напился вдребезги, разозлился, забыл все на свете и избил мальчика так, что тот решил отправиться туда, где для него найдется спокойное место, какого не нашлось в этом мире.

Но почему четвертого октября?

А собственно, почему бы и нет? Если это должно было случиться, то случилось бы все равно, не в этот день, так в любой другой.

И все же Эрл не мог отогнать от себя этой мысли. Это случилось через два дня после самого знаменитого преступления последних лет. Его отец должен был все это время находиться в кордоне на дороге...

Ну и что из этого?

Действительно, почему отец не находился на каком-нибудь из дорожных постов? Украдено очень много денег, четверо убитых... Посты должны были оставаться на дорогах, самое меньшее, неделю. И все же среди всей этой заварухи отец находит возможность напиться, приезжает домой, находит своего младшего сына и срывает на нем самый страшный приступ своего гнева, избивает мальчика так, что тот решает: эта жизнь не стоит того, чтобы терпеть ее и дальше, и лучше раз и навсегда покончить со всеми страданиями.

Не мог ли Чарльз иметь какое-то отношение к ограблению?

Это казалось почти вероятным. Ведь своей тайной жизнью, которую Чарльз вел в Хот-Спрингсе, он не мог не привлечь к себе внимания Оуни и Грамли. Его слабость делала его уязвимым для шантажа, как и долги, в которые он не мог не влезать, постоянно играя на деньги. Если бы им потребовались от него какие-то услуги, он никак не смог бы отказаться. Он был бы бессилен остановить их. Он был просто создан для того, чтобы оказаться у кого-то в кулаке — с его жесткостью, его гордыней, его тайным позором, его алкоголизмом.

Возможно, дело было в том, что он позже узнал о четырех погибших и о том, что помог не просто грабителям, но еще и убийцам. И он настолько преисполнился отвращения и ненависти к себе за свои деяния, что ударился в большую пьянку. Страшную пьянку. А когда на их отца такое накатывало, только Бог мог помочь его сыновьям.

И тут Эрл внезапно расхохотался. Стоя в полуразвалившемся сарае, вдыхая удушливую пыль, обоняя смешанный запах гнили, навоза и ржавчины, он смеялся так, что с трудом удерживался на ногах.

Что же, спрашивается, отец мог знать такого, что могло бы пригодиться этим птичкам? Чарльз Суэггер не знал ровным счетом ничего! Какую, черт возьми, ценность он мог представлять для них? Он знал, как сбить с ног пьяного и надеть на него наручники. Он знал, как остановить нахального негра взглядом, исполненным такой ярости, что хватило бы, чтобы прожечь стенку сейфа. Он знал, как надо стрелять, что и доказал во время Первой мировой войны и перед банком в Блу-Ай в двадцать пятом году. Но те парни, совершенно очевидно, не нуждались в стрелках, они сами отлично умели стрелять.

Эрл повернулся и, неслышно ступая, выбрался из сарая. На солнце набежало облако, стало чуть-чуть прохладнее, и ему сразу стало легче, как только он выбрался из затхлой атмосферы сарая на свежий воздух. Он позволил себе улыбнуться. Его отец! Тайный пособник грабителей поезда! Этот упрямый, как мул, горделивый старый ублюдок с его строгим баптистским поведением, тайными пороками и отвратительным лицемерным ханжеством! Что такого он мог предложить этим людям?! Они просто посмеялись бы над ним, потому что не боялись его, а без силы страха он не имел вообще никакой власти.

Эрл подошел к крыльцу и сел на ступеньку. Он знал, что скоро должен будет уехать. Пришло время покинуть это место. Ему предстояло как-то смириться со своими провалами, приготовиться к встрече с будущим, продолжать жить и...

"Но кем все-таки был мой отец?

Что он из себя представлял? Я не знаю. Я слишком сильно боялся его, чтобы решиться задавать вопросы, пока этот человек был жив, и память о нем причиняет мне слишком много боли, чтобы спрашивать об этом, когда его не стало. И все же: кем он был?"

Эрл повернулся и окинул взглядом старый дом. Если ответ существовал, возможно, его удастся найти в доме, который Чарльз Суэггер унаследовал от предыдущих Суэггеров и превратил в свое собственное крохотное неукротимое королевство.

Эрл поднялся и подошел к двери. Она была забита гвоздями. Он заколебался было, но вспомнил, что теперь является единственным владельцем этого места и дверь лишь преграждает ему путь к законному наследству. Одним сильным пинком он вышиб ее и вошел внутрь.

Некоторые дома всегда пахнут одинаково. Этот запах он узнал бы где угодно, хотя мебели здесь уже не было, равно как и картин на стенах. Запах представлял собой нечто большее, чем накопившиеся ароматы от стряпни его матери и многих поколений, которые жили здесь раньше; это было нечто большее, чем печаль или тоска, которые часто посещали это место, нечто большее, чем те тела, которые здесь обитали. Этот запах был единственным в своем роде, и он сразу вернул его в прошлое.

Эрл вспомнил себя мальчиком лет двенадцати. В доме, очень большом и темном, вся мебель была антиквариатом, оставшимся с прошлого столетия. Если отец бывал дома, дом предупреждал об этом Эрла: здесь, в самом центре вселенной, возникала некая напряженность. Отец мог не быть сердитым в тот день, мог просто пребывать в отстраненном и отчужденном состоянии, но опасность, которой была чревата его вспыльчивость, все равно насыщала эти комнаты и коридоры, подобно какому-то пару, летучему и раздражающему нервы, ожидающему только искры, чтобы испепелить все вокруг.

Или же отец пил. Он пил главным образом в уик-энды, но иногда, по неизвестным причинам, он мог пить и ночью, и спиртное развязывало ему язык и позволяло его демонам вырваться на свободу. Он мог ударить тебя, мог и не ударить, но в любом случае это был не просто удар: отец должен был нависнуть над тобой, как какой-то жеребец или разъяренный бык. Он должен был доминировать над тобой. Он должен был сделать так, чтобы ты не смел даже дышать.

«Что ты уставился, черт возьми! — спрашивал он. — Что-то с тобой не то, парень. Ты что, девчонка? Ишь, уставился! Я отучу тебя пялиться, погань малолетняя!»

«Чарльз, мальчик не хотел ничего плохого».

«В моем доме никто не смеет пялить на меня глаза. Это мой дом. Вы все живете здесь только потому, что я вам позволяю. Я здесь устанавливаю правила. Я всех кормлю, я плачу прислуге, я охраняю закон в этом округе, я устанавливаю правила».

Эрл шел из комнаты в комнату. Все они были почти пусты, но память сразу же наполняла их обстановкой. Он помнил все, помнил точно: где стоял диван, какого размера и формы был стол в столовой, где и в каком порядке висели старые потемневшие портреты Суэггеров, живших в давние годы и в других местах.

«Стоп, дружище, — посоветовал он себе. — Не позволяй ненависти затуманить рассудок».

Он решил испробовать другой подход. «Если ты пытаешься понять своего отца, то не думай о том, что его злило, потому что его злило все. Думай о том, что делало его счастливым».

Он попытался вспомнить своего отца счастливым. А бывал ли его отец когда-нибудь счастлив? Доводилось ли его отцу когда-нибудь улыбаться?

Эрл никак не мог вспомнить такого случая, но очень скоро понял, что быть занятым, пребывать в том состоянии, когда демоны хоть ненадолго оказываются подавлены работой ума... Да, вот что могло быть самым близким к счастью состоянием, какое Чарльз Суэггер, шериф округа Полк, когда-либо испытывал.

Теперь Эрл знал, куда ему нужно идти.

Не в кухню, спальню или подвал и не наверх, где спали сыновья, а через весь дом, в охотничью комнату его отца.

Она была святилищем его отца. Она была тем местом, где отец отрешался от действительности. Это был священный храм... неизвестно чего. Кто мог это знать? Кто мог сказать?

Эрл открыл дверь. Уезжая отсюда после смерти мужа, мать оставила комнату почти нетронутой. Оружие, конечно, исчезло — вероятно, было распродано, и застекленного шкафа тоже не стало. Эрл не забыл, как ребенком стоял перед ним; вообще-то все малочисленные приятные воспоминания из его общения с отцом (вряд ли таких набралось больше двух-трех) были связаны с оружием, которое стояло за запертой застекленной дверцей. У старика имелось несколько отличных ружей: прежде всего, конечно, «винчестеры», темные и маслянистые, уложенные в футляры из идеально отполированного мягкого дерева, «хам-уолл» калибра 0,45-120 дюйма, пара ружей с продольно-скользящими затворами, одно образца 1873 года, раздобытое невесть где году в девяносто втором, и карабин 1895 года, и другие, таких калибров, для которых уже тогда нигде и ни за какие деньги нельзя было достать патроны, например «зиппер» калибров 0,40-72 и 0,219 и очень красивое старое ружье образца 1886 года калибра 0,40-65. У отца имелась также пара небольших самозарядных ружей калибра 0,401. Были у него три дробовика на гусей во время осеннего перелета и еще одно ружье с затвором — «спринг-филд-03», блестящее и красивое, которое отец использовал только для стрельбы по мишеням. К оружию они относились с величайшим почтением. Если отец был в хорошем настроении — такое случалось, хотя и очень редко, — он мог разрешить тебе прикоснуться к ружьям. Но их здесь не осталось. Как и письменного стола, множества книг об охоте, по снаряжению патронов и баллистике, шкафчика для спиртного, где хранилась всегда остававшаяся полной бутылка волшебной янтарной жидкости. Как и карты округа Полк, за которой отец внимательно следил и в которую много лет втыкал булавки разных цветов: желтые обозначали убитых оленей, красные — кабанов, черные — медведей, так что в конце концов карта превратилась в пестрый гобелен, раскрашенный множеством крохотных точек, каждая из которых напоминала об удачном выстреле. На стене остался невыгоревший прямоугольник там, где на протяжении долгих лет висела карта. Теперь там была одна лишь пустота.

Но на то, чтобы снять со стен сами трофеи, матери не хватило решимости. Дух Чарльза все еще продолжал сохраняться в них. Посмотрев на головы, так и оставшиеся висеть на противоположной стене, Эрл увидел, что они покрыты пылью, изъедены крысами и уже начинают разваливаться, подобно старой мебели, утрачивая свою театральную свирепость. И все же Эрл чувствовал силу присутствия своего отца.

Чарльз был охотником. Он исходил со своими «винчестерами» горы и луга Полка и других близлежащих округов, стреляя в то, что видел. Он был очень хорошим стрелком, превосходным стрелком и хорошо изучил повадки животных. Он относился к тем людям, которые всегда смогут выжить в лесу, и обладал наследственным таинственным и непостижимым даром Суэггеров — способностью разбираться в ландшафте, безошибочно читать следы и заканчивать все точным выстрелом с неизменно верной поправкой на любые возможные условия.

Эрл хорошо помнил, как отец брал его на охоту и учил его стрелять, учил разбираться в следах, учил терпению, и стоицизму, и бесшабашной храбрости, и готовности не обращать внимания на свое тело и делать то, что необходимо делать. И вот что странно: это оказались как раз те навыки, благодаря которым Эрлу удалось пережить темную полосу, которая стала его судьбой. Так что, по правде говоря, он получил кое-что от своего отца, очень даже большой подарок, хотя не понимал этого еще много лет.

Он рассматривал головы на стене. Медведь, кабан, три оленя, лось, пума, рысь, горный баран — у всех большие тяжелые рога или полные рты пожелтевших, заметно стершихся зубов. Как и любой охотник, гоняющийся за трофеями, его отец стрелял только матерых, стареющих животных, давно успевших передать свои гены потомству. Набивщик чучел жил в Хэтфилде и тоже имел талант к своему делу.

Животные на стене казались живыми. Они застыли с выражениями гнева или ярости атаки, их губы были вздернуты, клыки оскалены, морды исполнены величавой и взрывной животной мощи. Конечно, все это являлось чистейшей фантазией. Эрлу доводилось бывать в мастерской таксидермиста, оказавшегося лысым, жирным мелким дядькой, который пропах химикалиями и имел магазин, полный искусственных глаз, присланных из Нью-Йорка, с 34-й улицы, и представлявших собой точные копии настоящих глаз, сверкавших и даже, как казалось, смотревших на тебя, хотя на самом деле это были всего лишь стеклянные шарики.

"Что говорит мне эта комната?

Кем был мой отец?

Кем был этот человек?"

Эрл всматривался в висевшие на стене головы животных, а они смотрели на него — беспощадные, хотя и запертые в этой комнате, но все равно рвущиеся в нескончаемую битву.

«Что мог знать мой отец?»

Судя по обстановке этой комнаты, единственную радость ему доставляла охота. И те земные удовольствия, с которыми охота была связана.

Да, вот что знает охотник. Охотник знает землю. Охотник бродит по земле, и даже если он не охотится именно в этот день, он обращает на все внимание, запоминает, отмечает детали, которые могут когда-нибудь ему пригодиться.

Вот что отец должен был знать: дикое безлюдье арканзасских гор. Знать лучше, чем любой другой человек до него или после.

Это было единственным местом, где он когда-либо бывал по-настоящему счастлив.

58

Оуни очень волновался. Неподалеку кипела суматоха. Ночную тьму прорезали лучи прожекторов и пульсирующие вспышки красных мигалок, полицейские приезжали, останавливали машины и высылали в лес поисковые группы с собаками для охоты на него. Но озеро было абсолютно спокойным. Оно лежало в темноте, отражая, словно лист зеркального стекла, бесчисленные световые пятна, мятущиеся на берегу.

— Не волнуйся, — сказал Джонни. — Все будет точно так же, как в прошлый раз. И пройдет без помех.

— Я волнуюсь не из-за озера, — ответил Оуни. — Я волнуюсь из-за леса. Неужели ты до сих пор все помнишь? Это было так сложно. Да еще и ночью.

— У меня фотографическая память, — успокоил его Джонни. — Определенные веши я не забываю никогда, это все равно что положить их в банк. — Он улыбнулся, излучая обаяние. Все козыри были у него на руках, и он знал это. — А потом поговорим о деньгах.

— Их будет достаточно, можешь мне поверить, — с величайшей искренностью произнес Оуни.

— В этом вся проблема. Я не верю тебе. Сколько бы я ни попросил, ты начнешь плакать и пытаться сбить цену. Но я знаю, что у тебя есть несколько миллионов.

— Нет у меня миллионов, — возразил Оуни. — Это все долбаные сказки.

— О, я кое-что подсчитал, — сказал Джонни. — Сделал одну прикидку. Очень хорошую прикидку. В конце концов, мы же спасаем твою жизнь. Так что, мне кажется, я должен забрать у тебя все, потому что я ведь и спасаю все.

— Это побег или похищение?

— Ну, если честно, то серединка на половинку, — признался Джонни. — Мы не оставим тебя ни с чем.

— Конечно, ты этого не сделаешь, — сказал Оуни. — Ты же захочешь, чтобы я оставался твоим другом, когда все это в конце концов закончится. Ведь я все равно вернусь, ты это прекрасно знаешь. Я Оуни Мэддокс. Я держал «Коттон-клуб». Я держал Хот-Спрингс. Это всего лишь небольшой срыв. Я не ухожу ни в какую долбаную отставку. Я снова выйду на самую верхушку в рэкете, и скоро, вот увидишь.

— Нисколько не сомневаюсь, — согласился Джонни.

— Я думаю, что поеду в Калифорнию. Возможности там золотые, и у меня такое чувство, что там скоро сменится политическая власть. Никогда не бывает так, чтобы одна партия все время держала мазу.

Назначенное время почти подошло.

Джонни взглянул на часы, подошел к отверстию пещеры и посмотрел на озеро. Оуни последовал за ним, и довольно скоро из темноты показались белые паруса. Это было ядром плана Джонни. Он знал, что мысли законников будут сосредоточены вокруг драматического быстрого бегства преступников. Ни на что иное у них не должно хватить воображения. И поэтому полицейские будут думать главным образом о шоссе, самолетах и железных дорогах. Преступление было современным, совершено было быстро и основывалось на скорости. Кто мог подумать о том, что в нем будет задействовано парусное судно?

Эта красотка, принадлежавшая судье Легранду, имела пятьдесят футов в длину, две мачты и множество парусов, которые изящно и бесшумно влекли яхту по воде. Судья частенько отдыхал на ней, особенно в случае визитов конгрессменов и титанов промышленности, для которых устраивались элегантные прогулки под парусом под бриллиантово-голубым небом по бриллиантово-голубой воде, обрамленной поросшими соснами зелеными холмами предгорий Уошито; гости попивали шампанское, ели устриц и смеялись весь вечер, как и подобает важным людям, каковыми они и являлись, и поэтому, оставив сотни тысяч долларов за игорными столами Оуни, они, возвращаясь домой, все равно больше всего говорили о невиданном южном гостеприимстве и изумительных ночах под звездными небесами.

Яхта, осадкой в четыре фута, была очаровательным суденышком, сделанным из чистого тика и меди, и имела команду из четырех человек и вспомогательный двигатель (об этом никто не знал, это была личная тайна яхты), благодаря которому могла ходить при полном штиле и пробираться под мотором по узким протокам в случае необходимости — а такая необходимость непременно возникнет рано или поздно.

Судно было слишком велико для того, чтобы пристать к берегу, и потому оно просто остановилось, спустив якорь, в семидесяти пяти футах от берега. К ожидавшим бесшумно направилась шлюпка, подгоняемая умелыми взмахами двух пар весел.

— Ну вот и прекрасно. Давайте, мальчики, грузитесь на пароход, — скомандовал Джонни, как только лодка ткнулась в берег.

Они покинули пещеру, сползли вниз по крутому склону, пробрались через тростники и наконец добрались до носа лодки, которая неподвижно застыла, удерживаемая канатом, крепко зажатым в руке одного из гребцов, выскочившего на берег. Оуни перебрался через борт, и его сразу же прохватила дрожь от тянувшегося над водой легкого бриза. Ненадежность лодки чрезвычайно раздражала его — он любил прочные, массивные веши, — и он поспешил сесть. Он чувствовал, как лодка переваливалась с боку на бок, пока в нее забирались остальные его спутники. Впрочем, очень скоро они отплыли от берега и помчались к большой яхте.

Сильные руки ловко втянули Оуни на борт.

— Добрый вечер, мистер Мэддокс, — сказал Стивенс по прозвищу Кирпич, шкипер яхты, известный в местных краях как любвеобильный холостяк, который тайно (для Оуни это тайной не было) потрахивал и дочь судьи, и его жену. — Как поживаете, сэр?

— Я буду поживать гораздо лучше, когда стану потягивать пина-коладу в Акапулько, — ответил Оуни.

— Вы окажетесь там уже через несколько дней. Судья передает вам свои наилучшие пожелания.

— Пусть судья лучше продолжает посылать свои деньги. В конце концов, я же хозяин этого города.

— Я уверен, что судья понимает это, сэр.

Следом за Оуни на борт взобрались пятеро бандитов, увешанных оружием.

— Прекрасно, мальчики, — сказал Кирпич, — теперь спускайтесь вниз. А мы тем временем начнем смываться отсюда.

Они настороженно спустились по тиковой лесенке в помещение, гордо именовавшееся каютой, хотя ему больше подошло бы название нора. Но внутри... О, это оказалась просто замечательная нора, со стенками из полированного тика, с баром, который хотя и был невелик, но содержал множество различных напитков.

Оуни расположился на диване. Остальные уселись на стулья.

— Я хочу выключить свет, друзья, — предупредил Кирпич. — Так будет безопаснее.

— Надолго, шкипер?

— Часа на четыре, не больше. Ветерок совсем неплох, и я поставлю три паруса. Я знаю эти воды как свои пять пальцев. Доставлю вас, куда хотите, к двадцатидвухчасовым склянкам. По-вашему, по-сухопутному, это будет десять часов.

— Мы все здесь сухопутные, — отозвался Герман Крейцер, перехватывая поудобнее свою винтовку.

— Обращайтесь с этой штукой поосторожнее, — попросил Кирпич.

— Не сомневайтесь. Но если нас попытается взять на абордаж полицейский катер, я думаю, вы порадуетесь, что я захватил ее.

— Это антикварная посудина, старина. Мы не должны подставлять ее под пули.

— В таком случае рулите как следует, шкип.

Шкипер легко взлетел по ступенькам, и уже через несколько минут паруса поймали ветер и яхта двинулась в темноте вперед. Это походило на отправление поезда: судно точно так же бесконечно долго сдвигалось с места, но при этом неуклонно набирало скорость и в конце концов устремилось по ничем не тревожимой воде.

Оуни посмотрел в иллюминатор. Он разглядел несколько огней, но ближе к тому месту, где он и его попутчики сейчас находились, берег был почти совершенно темным. Не было слышно никаких звуков, разве что негромко похлопывал слегка полоскавшийся на ветру парус и журчала вода, разрезаемая острым, как нож, носом яхты.

— Ну как, мы укладываемся во время? — спросил Оуни.

Джонни устроил целое представление: он сначала долго смотрел на часы, потом в потолок с таким видом, будто производил в уме сложнейшие вычисления, и лишь после долгих кривляний снизошел до ответа:

— Отлично укладываемся.

— Потому что чем дольше мы будем тут болтаться, тем больше опасность, что меня кто-нибудь засечет.

— Я знаю.

— А ты сделал все нужные звонки, все подготовил? Это надежные люди?

— Очень надежные. Это самый спокойный выход. Сработало в прошлый раз, сработает и сейчас. Считай прошлый раз за репетицию. А сегодня у нас премьера. Все в лучшем виде. Критики будут обожать тебя. Ты станешь хитом на Бродвее.

— Мне неважно, какие хиты будут на Бродвее. Мне важно, какие будут выстрелы в Лас-Вегасе.

— Будут, не сомневайся.

— Долбать-колотить! Кто, так их разэтак, мог этого ожидать? Брак! Я купил эту проклятую мазню у самого что ни на есть легального дилера. Откуда я мог знать, что она паленая?

— Оуни, Оуни, Оуни, — пропел Джонни. — Успокойся. У тебя будет и твоя свобода, и твоя месть, и твое богатство. Ни у одного человека в Америке нет лучших возможностей, чем у тебя.

Яхта скользила по гладкой воде. Оуни и впрямь немного успокоился и стал следить за тем, как огни Хот-Спрингса прошли справа, а потом делались все меньше, меньше и меньше, пока не скрылись из виду.

И наконец дальний берег начал заметно приближаться, и скоро стало казаться, что они выбрались из озера. Так оно на самом деле и было. Они достигли самой северной точки озера Гамильтон и оказались в русле реки Уошито.

Оуни слышал, как капитан отдавал команды. Яхта опустила паруса и бросила якорь. Хорошо обученной команде понадобилось всего несколько минут, чтобы подготовиться для дальнейшего движения на моторе. Легкий «джонсон» быстро закрепили на транцевой доске и завели его. Раздался звук, похожий на стрекот швейной машинки. Кирпич взялся за руль и повел судно по узкому фарватеру.