Жарким кровавым летом Хантер Стивен

50

Беккер не желал видеть никого. Он отменил все, что было назначено. Он сидел один в своем кабинете и думал о своем крушении. Конечно, у него никогда не хватило бы смелости покончить с собой, и потому он упивался жалостью к себе. Не имея привычки к спиртному, он не одурманивал себя алкоголем и потому просто смотрел в окно, посасывал трубку и выпускал в воздух огромные клубы ароматного дыма.

«Зачем я вообще затеял весь этот идиотизм? — спрашивал он себя. — Что за безумие меня обуяло? Кто я, просто дурак или необыкновенно невезучий человек?»

Газеты дружно ополчились против него. Зато все номинальные союзники в Хот-Спрингсе сразу же отвернулись. Из него сделали какого-то дурацкого клоуна, а Оуни вырос как никогда.

На всем был поставлен жирный крест: на победе в губернаторских выборах сорок восьмого года, на шансах стать самым молодым в истории штата губернатором. А потом мог бы быть Сенат. И, чем черт не шутит, Белый дом. Нет ничего горше, чем столкновение с реальностью, которое напрочь сносит фантазии, выпестованные на протяжении десяти лет. Какие уж теперь фантазии? Теперь он больше не сможет перед сном спокойно лежать и видеть себя важным, возвеличенным, любимым, идущим вперед и вперед благодаря своей симпатичной внешности, обаянию и непобедимой приветливости. Послевоенная Америка должна была устремиться вперед, как ракета; телевидению предстояло распространиться повсеместно, а это даст большое преимущество красивым мужчинам; предстояли всеохватывающие перемены, смена старого на молодое, старого порядка на новый.

А он потерял все.

Он чужой на этом празднике жизни.

Это казалось ему совершенно несправедливым.

Он взял еще одну большую щепоть табака и на некоторое время забылся, погрузившись в сложный ритуал закуривания: набил табак в трубку, примял его до нужной плотности, зажег спичку и поднес ее к чашечке, слушая, как потрескивает, загораясь, табачная крошка. Лишь от одного этого он теперь испытывал удовольствие.

Дверь открылась.

— Мистер Беккер?

— Я сказал вам, что не хочу, чтобы меня тревожили.

— Это ваша жена.

— Я не могу сейчас говорить с нею.

— Она звонит уже десятый раз.

— Мне все равно. Оставьте меня в покое.

— Как насчет двухчасового совещания?

— Отмените его.

— А ваши встречи с мэром и торговой палатой?

— Отмените их.

— Что делать с газетчиками? Они толпятся в холле. Комментаторы попытались подкупить меня. Они ужасно раздражены, и некоторые из них даже не спускают за собой воду в уборной.

— Я сделал заявление. Больше мне нечего добавить.

— Да, сэр. Может быть, принести вам стакан воды, или немного кофе, или чего-нибудь еще?

— Нет.

— Мистер О'Дойл вернулся.

— Я не хочу с ним встречаться.

— Есть несколько вопросов, которые нужно...

— Пусть решат сотрудники.

— Да, сэр.

— Уйдите, пожалуйста.

— Да, сэр. О, это пришло... Я оставлю здесь для вас, сэр.

Беккер попыхивал трубкой, выпуская еще более впечатляющие, чем прежде, облака дыма. Он почти погрузился в свою любимую фантазию, в которой он закладывает основы национального соглашения и проводит его в жизнь, ощущая мощное дыхание одобряющей его истории и видя внизу, у подножья трибуны, вытянувшиеся от горечи и бессильной зависти лица тех людей, которые отказывались признать его профессионализм и талант. Но тут же он поймал себя на этих мыслях и вернулся к своему нынешнему состоянию: именно он был одним из тех, кто погряз в горечи, и так будет еще долго, долго...

«Это пришло... Я оставлю здесь для вас, сэр».

И что же, черт возьми, это может значить?

Беккер посмотрел в сторону двери и увидел лежащий на полу лицом вниз большой конверт из плотной коричневатой бумаги.

Что это такое? Почему она оставила это? Что за?..

Любопытство на мгновение пересилило апатию и самоуничижение, Беккер подошел к двери и поднял конверт.

Он пришел со специальной первоочередной доставкой из Лос-Анджелеса, Калифорния, и был адресован лично Беккеру, причем на конверте стояла пометка: «Совершенно секретно».

Что за чертовщина?

Он вскрыл конверт, пробежал глазами то, что в нем содержалось, и...

— Мисс Уилсон! Мисс Уилсон! Соедините меня с ФБР в Литл-Роке! И побыстрее!

51

Эрла провожали к его автомобилю двое офицеров полиции Хот-Спрингса в штатском; судя по их поведению, они с превеликим удовольствием избили бы его до полусмерти. Он проехал семь кварталов до больницы с эскортом из одной черно-белой машины впереди и еще одной позади, а за ней ехали еще и копы в штатском.

Он остановил машину на стоянке и вошел внутрь. Карло Хендерсон безучастно сидел в холле. Левая сторона его торса была туго обмотана многочисленными бинтами, рука висела на перевязи, а лицо было бледным, как полотно, и очень несчастным.

— Ну чем не отличный вид, — сказал Эрл.

Он был очень рад тому, что мальчик, по большому счету, в порядке. Это означало, что он потерял их не всех. Одного он все-таки спас. Он смог вытащить одного из этой мясорубки. Хоть это, по крайней мере, ему удалось, хотя в остальном он полностью провалился.

— Привет, мистер Эрл, — сказал Карло. — Рад вас видеть.

— Так вот, сэр, — продолжал Эрл, — предполагается, что в качестве моего последнего официального поручения я должен доставить тебя на станцию и посмотреть, чтобы ты благополучно отбыл в Талсу. После этого я должен покинуть город и не возвращаться сюда никогда, иначе эти прекрасные дженты бросят меня в тюрьму.

— Да, сэр.

— Автомобиль стоит неподалеку. Ты сможешь дойти? Или тебе нужно инвалидное кресло?

— Нет, сэр. Все хорошо. Да, конечно, я потерял немного крови, но пуля прошла навылет, не задев ни одной кости. Я уже два дня как готов уехать.

— Видишь ли, все местные шишки должны были решить, что с нами делать.

— Да, сэр. Я слышал, что они хотели бросить нас в тюрьму.

— Но героический Фред Беккер не дал им это сделать. Да, сэр, что я люблю во Фреде, так это то, что он всегда горой стоит за своих людей.

— Он настоящий герой, что да, то да, — подхватил юноша.

Они вышли наружу, под яркое солнце; все полицейские выбрались из машин и торчали снаружи, опираясь задами на капоты. Эрл помахал им рукой:

— Всем привет. Мы отправляемся на вокзал. Посигнальте мне, если я слишком оторвусь от вас.

Полицейские мрачно уставились на него; теперь, когда он был обезоружен и ужасно избит, они нисколечко не боялись его, нет, сэр.

Он открыл дверь для Карло, затем обошел машину и сел за руль.

Больница находилась на северном краю города; они в последний раз ехали по Сентрал-авеню к вокзалу. Слева расположились восемь водолечебниц: Фордайс, Супериор, Хэйль, Мавританская, Куопо, Озарк, Букстафф, Ламар, а по другой стороне бульвара тянулся древний греховный Хот-Спрингс: здание «Медикал-арт», «Южный», меньшие казино и бордели и в самом конце «Огайо».

— Мы даже сейчас могли бы прикрыть это заведение, — усмехнулся Эрл. — Вдвоем, без оружия, с эскортом полицейских. Представляешь, как там удивились бы!

— Что, повеселим их напоследок, мистер Эрл?

— А ведь вышло бы, Хендерсон.

Вокзал находился двумя кварталами дальше. Все следы перестрелки, случившейся здесь четверо суток назад, исчезли, вокзал кишел паломниками, прибывшими на воды. Перед перроном вытянулся поезд «Миссури — Тихий океан» отправлением в 4.30, перекрывший вид на товарные пути, так что им, по крайней мере, не пришлось смотреть на место убийства своих товарищей, будку стрелочника или водопропускную трубу.

Эрл купил билет в один конец до Талсы, отдав восемь долларов пятьдесят центов — чуть ли не последние его наличные деньги. Возможно, штат перечислил на его счет последнюю зарплату, по крайней мере, ему так пообещали, но он поверит в это, лишь увидев деньги собственными глазами.

До отправления поезда оставалось еще полчаса, и Эрл с Карло присели на скамью. Бдительные полицейские и детективы расположились цепью вокруг них.

— Хочешь эскимо, Хендерсон?

— Да, сэр.

Эрл вошел в здание, купил мороженое и вернулся. Пока Карло ел мороженое, он курил сигарету и смотрел на стоявший прямо перед ними поезд.

— Мистер Эрл, — обратился к нему юноша. — Откуда вы узнали, где находится эта труба?

— Что? — не сразу понял вопрос Эрл.

— Как вам стало известно, где находится труба, по которой мы спаслись?

— Ммм... Даже не знаю точно. Должно быть, видел на карте. А что, это имеет значение?

— Откуда вы узнали, что склон позади «Белмонта» такой крутой? Откуда вы узнали, что улица около «Мэри-Джейн» идет под уклон? Откуда вы узнали, где находится офис менеджера в «Подкове»? Мистер Эрл, вам случалось бывать в этом городе, прежде чем вы приехали сюда вместе с Ди-Эй?

Эрл некоторое время молчал. А потом повторил:

— А что, это имеет значение?

— Я должен выяснить это у вас, мистер Эрл. Мистер Паркер был бы против. Но я должен знать, мистер Эрл. Если вы убили своего отца, я должен знать об этом, а потом решить, что делать дальше. Я не могу оставить безнаказанным убийство, пусть даже совершивший его человек спас мою жизнь. Я полицейский детектив и им останусь до самой смерти.

— Ты хороший коп, Хендерсон. Хотел бы я сказать то же самое о себе.

Эрл закурил очередную сигарету. Юноша смотрел на него, не отрывая взгляда.

— Все складывается одно к одному, мистер Эрл. Вы отправлялись на войну в Тихий океан. Вы были уверены, что погибнете там. Вы должны были рассчитаться со своим отцом, наказать его за то, что он избивал вашего брата, пока тот не умер, а потом повесил его в сарае, и за то, что он избивал вас, пока вы не сбежали из дома. Однако вы не могли покинуть полк при обычной обстановке, потому что в морской пехоте за этим строго следили. Но когда дивизия отправилась из Нью-Ривер на западное побережье, для вас наступил подходящий момент, мистер Эрл. Вы могли исчезнуть и возвратиться, а ваши приятели-сержанты прикрыли бы ваше отсутствие. Вы могли добраться сюда, дожидаться его здесь и изучить город от и до. Наверно, вы хотели избить его, а вместо этого застрелили. Вы могли отвезти его в Маунт-Иду, оставить там, вернуться на вокзал, дождаться ближайшего воинского эшелона и отправиться дальше на Гуадалканал, и кто узнал бы о том, что случилось? Это так и было, да, мистер Эрл?

— Я же говорил, что ты хороший коп, так ведь? — откликнулся Эрл.

— Ответьте мне, мистер Эрл. Мистер Ди-Эй оставил бы это, как какое-то забытое старое дело, но я должен знать. Я расследовал это. Я не могу выкинуть это из головы. Меня просто убивает предположение, что вы сделали такую вещь, но я не смогу смотреть на себя в зеркало, если не узнаю правду.

— Забавный был бы конец, правда? Пережить Тихий океан, пережить все это и получить в итоге электрический стул, потому что некий молодой коп оказался гением и сумел во всем разобраться!

— Бывают такие люди, которых следует убивать. У меня нет в этом никакого сомнения. Ваш отец был одним из таких людей, вот что я скажу. Я видел фотографии этого мальчика. Я даже не уверен, что вы поступили неправильно. Но я должен знать. Обязан.

Упоминание о его брате поразило Эрла, словно удар в лицо.

— Ты прав, — сказал он. — Бывают такие люди, которые заслуживают быть убитыми. И ты довольно верно все вычислил.

Он глубоко вздохнул.

— Я расскажу тебе это один раз и никогда больше не буду говорить об этом. Я никогда не отвечу ни на один вопрос об этом, и тебе решать, верить мне или нет, хотя к этому времени ты должен был понять, что у меня нет привычки врать. Но когда Ди-Эй спросил меня, откуда я все знаю о городе, я ему солгал. Сказал, что никогда здесь не был.

— Я верю вам, мистер Эрл.

Эрл затянулся и выпустил прямо перед собой синее облачко дыма. Вокруг суетились пассажиры, орали дети, матери кричали на них, отцы курили трубки, путешественники читали газеты, полицейские продолжали следить за своими поднадзорными. Это была Америка, такая, какой ее привыкли считать.

Эрл вздохнул.

— Я действительно решил поквитаться с этим старым ублюдком. Мне казалось неправильным уехать и позволить ему вести прежнюю жизнь, когда оба его сына будут мертвы по той ли поганой причине или по другой. Мой старшина согласился прикрыть самоволку. Я проехал зайцем в поезде до Литл-Рока и пробыл в Хот-Спрингсе четыре дня. И наилучшим образом вернулся в Пендлтон. Старшина меня понял. Он был отличным человеком. Он не смог выбраться с Гуадалканала, но он был хорошим человеком.

— Я все понял правильно?

— По большей части. Ты ошибся лишь в одной вещи.

Юноша молча смотрел на него.

— Все было так, как ты говоришь. Я изучил город, я узнал все казино, и наконец я нашел его, хочешь верь, хочешь нет, в «Подкове». «Белмонт» был для него слишком шикарным. Я знал, что из себя представляет холм позади «Белмонта», потому что могу в деталях прочесть любую чертову карту, вот и все. Но я шел за моим отцом от заведения к заведению, от притона к притону. Была ночь субботы, и я собирался выждать, пока народу не станет поменьше, а потом подойти к нему и измордовать. Я хотел, чтобы он почувствовал на себе, каково это, когда тебя жестоко избивают. Его не били ни разу в жизни, но этой ночью я поклялся себе хорошенько встряхнуть его поганые мозги.

Паровоз свистнул. Пора было садиться.

— Шел бы ты лучше в вагон, — сказал Эрл.

— Я не уйду, пока не услышу все до конца.

— В таком случае я постараюсь закончить побыстрее. Ты уверен, что хочешь все это знать?

— Да, сэр.

— Что ж, тогда слушай дальше. Старик в конце концов забрел в заведение в самом конце Сентрал. Простой публичный дом самого низкого пошиба, даже без названия. Я прошел немного дальше и стал ждать. Я жду. И жду уже черт-те сколько времени. Я видел, как он поставил свой автомобиль, видел, как он входил туда, и это все. Наконец, уже около четырех, я вхожу туда. Там творится что-то странное, но я не сразу обратил на это внимание. Везде темно, и шлюхи кажутся чем-то сильно взволнованными. Это был публичный дом из тех, в которые забегают, самое большее, на полчаса, — темный, дрянной, паршивый. Никого нигде, только несколько шлюх сидят в небольшой комнатушке и, должен сказать, все испуганы. Сильно испуганы, почти в шоке. Я спрашиваю: «Вы не видели старика?» Я их спрашиваю, а они чуть ли не бросаются наутек, словно не могут сообразить, что за чертовщина здесь происходит. Действительно, настоящая чертовщина. Я иду наверх. Одну за другой открываю двери. Это не сильно отличается от «Мэри-Джейн». В общем, в нескольких комнатах я нахожу других шлюх, некоторые из них пьяные, некоторые накурились травки, и я пытаюсь понять, что, черт возьми, здесь творится. Наконец я добираюсь до последней двери. Отец должен находиться там, больше негде. Я толкаю дверь и готовлюсь защищать свою жизнь, потому что он был здоровенным и чертовски крутым сукиным сыном и ни в коем случае не стал бы стоять спокойно, пока старший сын хлещет его ремнем по заднице. Но он лежит там в углу, а шлюшка рыдает в голос, и косметика вся размазана по лицу, и больше ничего. Я трогаю отца. Он не мертв, но близок к тому. «Отец», — говорю я. Он открывает глаза, хватает меня за руку и узнает мой голос. «Эрл, — говорит он. — О, да благословит тебя Господь, сынок, ты пришел за своим отцом, когда это ему нужно, как никогда в жизни. Сынок, я убит, а ты забери меня из этого дома греха, умоляю тебя, сынок, я так сожалею о том, что я сделал с тобой и с твоим братом, я был злым, злым человеком. Я совершал такое зло в долине и потом, а теперь Бог наказал меня, но ради тебя самого и ради твоей матери забери меня из этого дома греха».

— А что это за долина?

— Хендерсон, я даже представить себе не могу. Возможно, он имел в виду «долину теней», кроме этого я ничего не смог придумать. В общем, он меня озадачил на много лет.

— Продолжайте.

— Ладно, я смотрю и вижу, что в него стреляли. Выстрел выше сердца. Пулька, судя по всему, небольшая, потому что крови очень немного. «Что случилось?» — спрашиваю шлюшку, а она говорит: «Ах-ах, бедный мистер Чарльз, они набросились на него. Они схватили его, и когда он вытащил свой маленький пистолетик, они отобрали его у мистера Чарльза и выстрелили из него мистеру Чарльзу прямо в сердце. Они пришли, чтобы убить его, вот и убили». Шлюха рыдает, аж стекла дрожат, мол, мистер Чарльз такой хороший и добрый, он заботился о нас, ну и все такое. Я спрашиваю: «Кто это сделал?» — «Они сделали, — отвечает. — Гангстеры. Застрелили его из его собственного оружия и сказали мне, что, если я закричу, они убьют меня и всех девочек в доме». А он кричит: «Забери меня отсюда! Я умираю, о Боже, я умираю, но сын, ради Иисуса, пожалуйста, забери меня из дома греха». Я так и сделал. Пришел, чтобы избить человека и вколотить в него страх Божий, а вместо этого тащу его со второго этажа, а он плачет и рассказывает мне, какой я хороший сын и так далее, какой я замечательный и как он мною гордится. Все всегда происходит не так, как ты рассчитываешь. Ты понимаешь, что я имею в виду? Я был достаточно силен, чтобы нести его. Но я не хотел выходить на улицу, и бордельмаман провела меня в подвал, а оттуда выпустила через большую дверь. Таким образом я первый раз попал в этот водосток. Я вынес его к той самой трубе. А он все повторял: «Спасибо, сынок, спасибо тебе, спасибо». Я вернулся, нашел его автомобиль, пригнал его на станцию и вынес отца в машину. Но к тому времени он был уже давно мертв. Последние слова, которые я услышал от него, были: «Я был злым человеком и сотворил зло в долине, и оттого произошло очень много зла, и я надеюсь, что Иисус простит меня». Я не хотел, чтобы его нашли там. Я отвез его в Маунт-Иду, уложил в естественной позе и взломал кладовку со спиртным в лавке Тернера. У него в автомобиле лежал «миротворец» — шестизарядный револьвер «кольт» сорок пятого калибра, образца тысяча восемьсот семьдесят третьего года. Я повозился с патронами, чтобы решили, будто тут была перестрелка, запутал следы в пыли, а потом удрал оттуда без дороги. На следующий день я сел на поезд. Через неделю я оказался в Пендлтоне, а еще через четыре месяца на Гуадалканале. Это чистая правда. Я охотился на него, но кто-то меня опередил.

— Иисус... — пробормотал мальчик.

Поезд дернулся.

— А почему они убили вашего отца? — спросил Карло.

— Я так и не смог это выяснить. Кто знает, во что этот человек мог вляпаться? Он был плохим человеком. Он бил и калечил людей, он делал ужасные вещи. Кто-то наконец решил рассчитаться с ним, я так думаю. Прежде, чем это сделал я.

Они поднялись и пошли к поезду. Проводник громко взывал:

— Все в вагоны!

— Может быть, вам поможет одна вещь, — сказал Карло. — Я случайно заметил это, когда просматривал газетные подшивки, и мне показалось, что здесь может быть связь. Но вы ведь знаете об этом ограблении? Когда украли зарплату «Алкоа»?

— Да?

— Оно произошло второго октября сорокового года. Ваш брат умер четвертого октября сорокового. Вам стоит об этом подумать.

— Проклятье! — воскликнул Эрл.

Карло дошел до поезда и, прихрамывая, взобрался в вагон. Эрл еще немного прошел рядом с тронувшимся вагоном, как будто не хотел допустить, чтобы единственный уцелевший во всех тех войнах, которые он вел, остался без его защиты.

— Эрл, а почему вы не захотели, чтобы вашего отца нашли в том публичном доме? Зачем было рисковать? Раскрылось бы и раскрылось, что тут такого?

— Ты так и не понял, Карло. Эти шлюхи, они были не такими, как все другие шлюхи.

Лицо молодого человека, не успевшего еще расстаться с невинностью, нахмурилось в недоумении.

— Они были мальчиками, — выговорил Эрл и, открыв свою последнюю и самую болезненную правду, остановился, провожая взглядом удалявшийся вагон.

52

Она была окторонкой из французского квартала, хорошо поднаторевшей в искусствах, с овальными мудрыми глазами, говорившими о том, что ей знакомы древнейшие навыки. И поэтому она обладала грозовой дикостью негритянской расы, но не имела никаких вульгарных негритянских черт. Она походила на белую девушку особой породы, ее красота была почти утонченной, словно у послушницы монастыря, зато душа оставалась чисто африканской. И еще она оказалась невероятно искусной. Она находила у него такие места, о существовании которых он прежде даже и не догадывался. Она вознесла его на высочайшую вершину, с которой открывался вид на целый мир, и он видел оттуда все в мельчайших деталях, а затем погрузила его в вихрь такой интенсивности, что весь мир со всеми его сложностями исчез, как будто его и не было.

— Бог мой, — произнес он.

— Вам понравилось?

— Мне понравилось. Теперь я понимаю, почему мисс Хатти требует таких безумных денег.

— Я очень хороша.

— Ты лучше всех.

— Мне так приятно.

— Нет. Это мне приятно. Очень приятно.

В отличие от большинства других, Оуни не ставил плотские наслаждения превыше всего в жизни, но время от времени, когда у него бывало особенно хорошее настроение, любил как следует расслабиться. И сегодня ему удалось расслабиться по-настоящему.

— Ральф позаботится о тебе.

— Спасибо, мистер Мэддокс.

— Это тебе спасибо. Э-э-э... Как тебя?

— Опалин.

— Опалин. Спасибо тебе, Опалин.

Опалин, закутанная в шелковый пеньюар цвета шартрез, сквозь который явственно просвечивали ее прекрасные плечи, а из-под подола сверкали белые пятки, вышла, чтобы одеться. Оуни повернулся на бок и посмотрел на часы. Они показывали около часу дня.

Он вошел в ванную и принял душ, а потом довольно долго одевался. На сегодня, четвертый день первой недели полной консолидации его царства, он ничего не назначал. Джонни Испанец и его парни, вероятно, продолжали праздновать успех, переходя из одного заведения в другое. Все это происходило за его счет, но он не сердился. Они сделали все, о чем договаривались, исполнили его заказ наилучшим образом.

Оуни решил, что сегодня подходящий день для твида. Он выбрал белую, с еле уловимым кремовым оттенком, сорочку от «Тернбулла и Эсера», красный галстук с узором 15-го полка уэльских стрелков и наконец великолепный костюм цвета вереска от «Таутца», лучшее изделие современных портных. Закончили ансамбль туфли насыщенного цвета красного дерева. Чтобы облачиться во все это великолепие, ему потребовалось некоторое время, но в итоге он смог насладиться достигнутым результатом. Он выглядел как английский джентльмен, собравшийся предаться спортивным развлечениям. Может быть, охоте на куропаток или ловле форели. Оуни никогда в жизни не охотился на куропаток и не ловил рыбу, но это было именно то, чем, по его мнению, должен заниматься настоящий джентльмен.

Он вышел в гостиную.

— Ральф, я думаю, что буду завтракать в патио[57].

— Да, сэр, мистер Мэддокс, сэр.

Оуни вышел на крышу, подошел к клеткам, в которых ворковали его голуби, погладил одного или двух, проверил, есть ли у них корм, и сел за столик. Ральф подал ему чай со льдом, а на кухне в это время готовили завтрак.

— Телефон, Ральф.

— Да, сэр, мистер Мэддокс, сэр.