Неизвестное сельское хозяйство, или Зачем нужна корова? Нефедова Татьяна

Огуречные и капустные «страны» Подмосковья

В Центральной России много огуречных мест. Но на рынках Москвы доминирует огурец луховицкий. На родине он служит не подсобным, а главным источником дохода большинства местных жителей.

Город Луховицы на юго-востоке Московской области при своих 32 тыс. жителей и на город-то не похож. Правда, есть в нем микрорайон многоэтажек (при оборонном заводе) с одной главной улицей. Но большая часть города – частные дома с немалыми приусадебными участками.

Казалось бы – почти деревня. Но и деревней Луховицы не назовешь.

Как только въезжаешь в город, сразу бросаются в глаза достаток и благополучие. Много каменных домов. Не нынешние вычурные коттеджи, хотя и таких появляется в городе все больше, а добротные двухэтажные дома постройки 1970-1980-х годов. Даже с соседним Зарайском Луховицы не сравнить, хотя Зарайск куда более привлекателен и своей историей, и сохранившимся почти игрушечным кремлем, и очарованием типичного южного городка, «залетевшего» в холодную Московию. Но Зарайск все равно кажется нищим городом, а Луховицы – богатым.

В Луховицкий район надо приезжать в мае. Тогда можно увидеть совершенно фантастические огороды. И в городе, и в селах вдоль Оки участки впереди и сзади домов, как правило, не имеют ни единого деревца и сплошь покрыты низкими длинными (тоннельными) сверкающими на солнце пленочными парниками. Земли почти не видно (рис. 2.7.3 и 2.7.4). И горожане, независимо от рода официальных занятий, и селяне, и дачники выращивают ранний редис и огурцы. Исключений почти нет.

Редиску сажают под пленку в начале марта, когда вокруг лежит снег. Урожай получают через месяц. Уже в конце апреля и весь май вдоль Рязанского шоссе задолго до Луховиц на ящиках, а то и прямо на земле навалены яркие красные горки редиса. Редисом завалены все местные рынки, значительная его часть привозится в Москву, берут редис и перекупщики.

Но основная культура – огурец, широко известный в Москве и области. Первый урожай снимают к концу мая, когда цена высока и доход максимален. Поэтому так важно получить именно ранние огурцы, на что и рассчитана эта экономичная, но трудоемкая пленочная технология без стационарных теплиц, специального подогрева и т. п. Если наступает резкое похолодание, парники приходится дополнительно утеплять, когда жара, их надо открывать. Особенно мощное товарное огуречное индивидуальное хозяйство сложилось в пойме Оки от поселка Красная Пойма до пгт. Фруктовая.

Огуречная традиция имеет неглубокие корни. До революции тут были сады. Часть из них вырубили в период коллективизации, остальные вымерзли в суровую зиму 1941 года. Восстанавливать их не стали. Послевоенные пойменные совхозы выращивали огурцы и помидоры в больших застекленных теплицах. Отсюда они перешли на огороды.

И оказалось, что жирные и легкие от природы пойменные земли прекрасно подходят именно для огурцов. И все же не только природные условия, но и дешевая технология, активность местного населения, наряду с близостью к столице, подняли здесь личное хозяйство на небывалую высоту. Особенного расцвета «огуречная страна» достигла в 1980-х годах. Тогда ранние электрички, идущие в Москву, буквально забивали мешками с огурцами, предназначенными для столичных рынков. За сезон можно было заработать на машину, за несколько сезонов – на каменный дом.

В 1990-х годах сравнительная доходность огуречного «бизнеса» упала. Тем не менее в 2001 году с одной сотки удавалось получать до тонны огурцов, т. е. в среднем 4–5 тыс. руб. при затратах около 1 тыс. Если учесть, что участки в Луховицах, как правило, достигают 25 соток, можно сделать вывод, что огурцы являются не подсобным, а основным источником дохода большинства местных жителей. Правда, структура сбыта продукции в 90-е годы изменилась. Теперь уже мало кто везет их в Москву – подорожал транспорт, бензин. Самим продавать можно только на улицах столицы, на так называемых «диких» рынках – на стационарные с ранними овощами не пробиться, там хозяйничает торговая мафия. Но зато последние годы появилось множество перекупщиков. Цена у них ниже, но забирают товар они прямо у калитки.

Рисунок 2.7.3. Огуречные «поля» в луховицких хозяйствах весной

Когда сходит первая волна ранних дорогих огурцов и начинается волна «массовых», люди начинают их солить. Соленые огурцы (в банках или развесные) также продают на местных и московских рынках.

Никакой кооперации в выращивании и сбыте огурцов нет. А конкуренция велика: каждый стремится опередить соседа, получив огурцы пораньше.

Рисунок 2.7.4. План типичного участка в пойменной части Луховицкого района

Огуречный бизнес характерен для всех сел пойменной части Луховицкого района, независимо от того, как чувствует себя коллективное предприятие. Например, научно-производственное объединение «Пойма» – предприятие сильное, до сих пор имеющее парники и занимающее в общероссийском рейтинге крупнейших производителей овощей 4-е место. Оно выплачивает регулярно неплохие для сельской местности зарплаты. А соседний совхоз «Полянки» – полубанкрот с миллионными долгами, где люди уже много месяцев не получают зарплату регулярно. Тем не менее принципиальных различий в размахе огуречного «бизнеса» между селами Пойменской и Выкопановской (на территории совхоза «Полянки») администраций не наблюдается. «Запущенный» однажды, при хороших природных предпосылках, поддерживаемый традициями, он воспроизводится почти в каждой семье, независимо от того, работает человек где-то еще или нет. И дачники (а в этом районе живут родственники одного из авторов) также включены в огуречный бизнес, хотя и не в таких масштабах, как местные жители.

В том же Луховицком районе мы нашли и «капустную» страну на крайнем востоке района на границе с Рязанской областью. На производстве капусты здесь испокон веков специализируются несколько сел. Большие (до 50 соток) приусадебные участки в Нижнем Маслове, Карееве, Барсуках и прилегающие к этим селам огороды, арендуемые у сельской администрации, – все занято только капустой.

Картошки сажают немного, лишь для себя.

Капусту здесь выращивают все, независимо от того, где работал или продолжает работать человек. Никто не копает участок лопатой.

Для вспашки нанимают трактор. В деревне Нижнее Маслово мы насчитали до десяти частных тракторов. Рассаду капусты либо выращивают дома на подоконниках, либо покупают (выращивание рассады тоже стало доходным бизнесом). Квасят капусту сами. У каждого свой рецепт, который держится в секрете. Но и спросом она пользуется в Москве большим. Торгуют на московских рынках, чаще всего на Даниловском, иногда прямо на улице. В отличие от огурцов и прочих массовых товаров, женщин с ведром капусты рыночная мафия не трогает. Из-за частых и долгих отлучек скот почти никто не держит. Квашеная капуста – это стабильный сбыт и доход почти круглый год.

Исторический район лукового хозяйства

Если специализация Кинель-Черкасского и Луховицкого районов сформировалась с советское время, то Ростовский район товарного огородного хозяйства известен с доисторических времен.

Дно озера Неро, что в Ярославской области, недалеко от Ростова, покрыто мощным слоем черного ила (сапропеля), который в результате сокращения водной поверхности образовал широкую пойменную полосу исключительно плодородных и легких почв, самой природой предназначенных для огородничества. Эти почвы в результате внесения большого количества удобрений уже в XVII веке превратились в лесной зоне в острова культурных черноземовидных земель, которые в зависимости от групп преобладающих растений даже назывались по-разному: рассадная земля, огуречная земля, морковная земля, луковая земля и т. п. (Саушкин 1947:167).

В конце XIX века плотность населения в котловине озера Неро составляла 50-200 человек на 1 кв. версту, а старинные огородные села резко выделялись своим внешним видом, напоминая небольшие городки, в которых попадались и каменные дома, редкие для сел лесной зоны, с еще более редкими даже для уездных городов того времени железными крышами. Участки были небольшими – 20–25 соток. Но при крайне интенсивном использовании этой земли хватало для безбедного существования. Лук и огурцы, а также зеленый горошек были самыми трудоемкими, но и самыми доходными культурами. Если на 1 десятину картофеля уходило 70–80 человеко-дней, на десятину корнеплодов и капусты – 350 человеко-дней, то для выращивания огурцов и горошка требовалось 450 человеко-дней, а лука – 500 человеко-дней. Интересно, что технология выращивания лука почти не изменилась с тех пор. И прежде и теперь его надо в этих местах выращивать три года: первый год сеют семена и получают мелкий севок, на второй год севок сажают и получают так называемую «выборку» и только на третий год получается крупный, качественный репчатый лук.

Отходничество в города на другие виды деятельности, столь распространенное в селах старопромышленной зоны, здесь считалось позором. Уезжали только для торговли овощами, а также налаживать в городах, в том числе в Москве и Петербурге, огородное хозяйство. Многие так и оставались заниматься огородничеством в крупных городах и жили очень богато. Слава ростовских огородников широко распространилась во всей России, и их нанимали за немалые деньги «ставить» огороды и в других районах.

Тогда современники так описывали эту сельскую местность вокруг озера Неро: «Земля вся покрыта огородами и представляет собой пример самого интенсивного у нас хозяйства. Когда видишь перед собой эти поля огородов, то можешь думать, что находишься посреди самого усовершенствованного бельгийского «грядкового» сельского хозяйства. Ржи и обыкновенных хлебных растений здесь не возделывают вовсе, а получают в соседних местностях посредством обмена на овощи (на лук) или покупают. Нам кажется, что здесь разрешена задача всей нашей северной центральной области: производить возможно более дорогие земледельческие продукты» (Безобразов 1885:345).

Важно, что уже тогда здесь земля была товаром и почти не было крепостничества. Например, крупное село Угодичи еще в начале XIX века было выкуплено группой богатых огородников.

Коллективизация и советская власть поначалу не сильно изменили специализацию района. Занимаясь преимущественно разведением овощей, колхозы получали от этого большие доходы. Более того, первые колхозы использовали местные традиции: полевые работы – подъем зяби, весенняя вспашка почвы – производились колхозом, а после посева огородные земли разбивались на участки, за каждым из которых ухаживал один определенный колхозник в порядке индивидуальной сдельщины (Саушкин 1947:174) – Это отчасти похоже на современную форму выращивания населением своей картошки на колхозных полях, когда пашет и удобряет колхоз, а выращивают люди сами. Только продукция шла не в дом, как сейчас, а в колхоз. Уже на излете коллективизации в 1937 году овощи и картофель все равно занимали 80 % всей посевной площади и только на 20 % росли зерновые.

К концу XX века плотность сельского населения в Ростовском районе составляла и человек на 1 кв. км. Положение г. Ростова в демографической ложбине между быстро растущими Москвой и Ярославлем плачевно сказалось и на его судьбе, и на всем районе. Население оттуда уезжало в крупные города. Советская унификация и нацеленность регионов на самообеспечение смазали традиционную специализацию даже здесь. Во второй половине века зерновые, как и всюду, все-таки вытеснили овощи с колхозных полей.

К 2001 году коллективное производство в этом районе сжалось особенно сильно. Подвела, с одной стороны, депопуляция, так как большинство населения – это пенсионеры, а с другой – овощная специализация совхозов, расположенных в котловине. Производство овощей в годы кризиса оказалось для большинства предприятий невыгодным – выстояли лишь мощнейшие совхозы пригородов крупных городов. Объем общественного производства овощей, еще в 1990 году мало уступавший пригородному ярославскому, в 2001 году, в отличие от Ярославского района, упал здесь в 13 раз. Зато в селах на огородах населения овощная специализация не только сохранилась, но и окрепла. Даже осваиваются новые сорта лука: к знаменитому белому ростовскому добавились популярные сладкие сорта, которые обычно выращивались на юге. Однако специализация сел стала менее жесткой.

На небольших огородах (20–30 соток) обычно есть и лук, и огурцы, и морковь, и картошка, и большая часть продукции идет на продажу.

Рисунок 2.7.5. Житель Ростова и его наследное хозяйство в селе в котловине озера Неро

Современная котловина озера Неро представляет собой своеобразное зрелище. По сравнению с началом века водная поверхность сжалась. На месте ушедшей воды образовались непроходимые болота. Поэтому собственно к озеру подойти невозможно, кроме тех мест, где произведены расчистка и углубление (например, со стороны Ростова). Села располагаются на некотором возвышении вокруг озера, и, как правило, вытянуты по его периметру. А все огороды спускаются от домов до самого болота: именно там – самые плодородные почвы. Огороды представляют собой узкие длинные полоски возделанной земли среди бурьяна и сенокосов (рис. 2.7.5). Эти длинные гряды заняты в основном луком, который чередуется с овощами, создавая эффект цветовых полос. Если бы не бурьян, то даже современный ландшафт был бы подобен грядам товарного хозяйства в Голландии. Сходство и в том, что огороды лишены заборов, что не характерно для русских сел: если дом и огород тут находятся за высоким забором, можно с уверенностью сказать, что это городские дачники, в основном из Москвы.

Одному из нас удалось объехать большую часть сел вокруг озера Неро, состояние которых на середину XX века подробно описано в книге Ю.Г. Саушкина «Географические очерки природы и сельскохозяйственной деятельности…», изданной в 1947 году. Некогда богатые крупные поселения обветшали и потеряли 2/3 жителей. Совхозы дышат на ладан, их поля в основном заброшены. Уже нет былых огромных плантаций зеленого горошка, овощей, огурцов. Но луковая слава района сохранилась благодаря хозяйствам населения.

Знаменитое село Поречье, в котором до войны жило 2,5 тыс. жителей, сократилось более чем в 3 раза. Большая часть домов сильно обветшала. Ничего не строится. Совхоз «Вперед» обанкротился и умер, консервный завод стоит. Работать негде, только на огородах. Лук – только на продажу. Огурцы – одна гряда для себя, 2–3 – на продажу.

Примерно такая же ситуация и в селе Сулость, где прежде жило более 1000 человек, теперь осталось около 300. Каждый второй дом – пустой. Много завалившихся домов. Здесь население кроме лука специализируется на моркови, выращивание которой оказалось в последние годы весьма выгодным. Совхоз «Овощевод» тоже банкрот, но пока держит две фермы и выращивает многолетние травы на корм. Большая часть полей не обрабатывается, но землю людям совхоз не дает. Не разрешает даже косить на зарастающих полях. Правда, в селах скота мало.

Слишком трудоемки огороды. Да и население иное, чем прежде. Преобладают старушки, которые будут держать огород до конца своей жизни из последних сил. А вот скотина им не под силу. Впрочем, от скота местное население отвадили еще раньше, когда и демографические ресурсы были. Местные жители рассказывали, что в 50-х и 60-х годах почти у всех была корова и косили обычно один стог себе, один совхозу. Потом совхоз потребовал 1 к 2, 1 к 3 и так далее. Когда дошло до 1 к 8, люди вырезали свой скот.

Главное рыночное место – трасса Москва-Ярославль, поэтому самые торговые села – те, что ближе к автомагистрали, а следовательно, и товарность хозяйств там выше. Возят продукцию и в города, в том числе в столицу, хотя в последнее время большую часть товара забирают перекупщики. Лук на продажу выращивают почти все. Главное ограничение – возраст. Но на смену старшему поколению зачастую приходят городские наследники, живущие в Ярославле или в Ростове, для которых луковое хозяйство оказывается доходнее их городских занятий.

С августа на шоссе сплошь стоят продавцы, развесив красный и белый лук красивыми косами. За сезон одно хозяйство продает по 2–4 т лука.

В 2002 году за счет этого за сезон удавалось заработать 50-100 тыс. руб. Дополнительно к собственным овощам всю вторую половину лета и осень местные жители продают грибы.

Таким образом, развитие Ростовского огородного района противоположно подмосковному Луховицкому: он не поднялся, а заметно сдал, хотя социальная инерция здесь столь велика, что старики до конца своих дней обихаживают огороды, а наследники, даже уехавшие в города, подхватывают эстафету. И все же главными факторами его относительного упадка по сравнению с началом века стали его удаленность от крупных городов, убыль и постарение населения.

Случай или закономерность?

Некоторая критическая масса товарных производителей сама начинает притягивать рынок к себе и задает инерцию развития. Его поддерживает сельская среда по принципу «социальных эстафет».

В приведенных выше примерах раньше или позже сложился мощный территориальный кластер высокой предпринимательской активности населения. Целые районы товарного индивидуального хозяйства можно встретить и в других регионах, часто в пригородах (см. раздел 2.6).

Например, село Пристанное Саратовской области, о котором шла речь в предыдущем разделе, также можно отнести к этому типу, но оно слишком близко от Саратова, и сельское хозяйство оттуда постепенно выживается. Тем не менее товарные кластеры могут возникать и в удалении от крупных городов. Например, в Костромской области в районе

Галича на сапропелевых почвах также сформировался район огуречного хозяйства. Однако получить ранние майские огурцы в этом северном районе не удается. Да и оторванность от рынков сбыта снижает товарность индивидуальных хозяйств. Все это резко уменьшает доходность огуречного «бизнеса», ведь продавать огурцы особенно выгодно в начале лета, когда на рынке их мало. Зато огуречная затоваренность породила в самом Галичском районе специфический продукт – соленые огурцы в огуречном соку.

Как правило, несколько факторов стимулируют возникновение таких специализированных районов. Помимо локальных природных предпосылок для возникновения товарного огородного хозяйства необходим еще ряд условий:

– относительно густое заселение:

– близость рынков сбыта:

– соседство земледельческих хлебных районов с избытками хлеба, что позволяло местным жителям сосредоточиться только на выращивании овощей и покупать дешевый хлеб у соседей.

Поэтому до революции, когда плотность сельского населения была велика, толчок к развитию получили именно огородные районы пригородов, там, где сошлись близость к городу, особые почвы или другие природные предпосылки и соседство с зерновыми районами. Например, у Ростовского района рядом Владимирское ополье, откуда в течение нескольких веков в обмен на овощи шло зерно. То же самое и в районах Поволжья. В позднесоветское время возникновение очагов высокотоварного производства связано в основном с человеческим потенциалом.

Специализация хозяйств населения оказывается весьма устойчивой. Главным носителем инерции, судя по всему, служит все же социальная среда, которая воспроизводит в определенном месте одну и ту же специализацию частного сектора. Возникает сообщество, в котором реализуется определенная социальная программа поведения (Розов 2004). Меняются поколения, приходят новые люди, даже городские дачники, меняются экономические условия, политический строй, но программа неумолимо действует, втягивая в производство новых людей. Такое воспроизведение определенных форм человеческого поведения по непосредственным образцам можно определить как «социальную эстафету» (Там же). Тем не менее нам кажется сомнительным утверждение М.А. Розова, считающего, что реализация такой социальной программы не зависит от человеческого материала. Пример Ростовского района показывает, что при истощении демографического потенциала программа может разрушаться: оставшиеся там старики уже не способны к воспроизводству трудоемких технологий. Кроме того, «социальные эстафеты» отчасти объясняют механизм реализации программы, но не ее возникновение. И хотя общие факторы ясны, конкретное место возникновения кластера часто объяснить трудно. Недаром у западных авторов, пытавшихся объяснить возникновение технополисов, популярна такая формула причинности: «Время, место и… загадка» (География 2004:422). Например, почему именно в Кинель-Черкассах возникло такое мощное частное производство – им и природа-то особая не требуется, так как все растет в стационарных теплицах, и до города не близко. По рассказам местных жителей, это село всегда было купеческим, зажиточным, хотя в старину помидоры здесь не выращивали, занимались разнообразными огородными культурами. Даже во время войны здешние жители выращивали наиболее востребованный тогда табак и пережили тяжелые годы лучше других. После войны в Кинель-Черкассах были сады, но они оказались невыгодны. Уже не помнят, кто первый поставил теплицу и начал выращивать на продажу помидоры, но подхватили почти все. Правда, в 1990-х годах и другие села района занялись помидорным «бизнесом», опираясь во многом на налаженную систему сбыта через перекупщиков. Но до размаха Кинель-Черкассов им еще далеко.

2.8 Хаос и его закономерности

Представленная пестрая картина разнообразных районов наглядно показывает, что говорить о бедности и богатстве, довольстве и недовольстве населения, о его сельскохозяйственной активности в целом по стране бессмысленно.

Приведенные примеры разных районов показывают разнонаправленность процессов изменения индивидуальных хозяйств. В некоторых очагах (село Порошево на севере Пермской области) уход крупных предприятий только активизировал частный сектор, в других (в Каргополье и на Валдае), наоборот, депрессия коллективного сектора повлекла за собой и сжатие индивидуального производства. Новейшие процессы преобразования крупных предприятий также по-разному сказываются на хозяйствах населения. В одних районах (в Поволжье) выход коллективных предприятий из кризиса и усиление их зерновой специализации стимулировали частное животноводство. В других (пригородных) увеличение производства в крупном агросекторе во второй половине 90-х годов и регулярные выплаты зарплат повлекли за собой уход от самообеспечения.

Общие внешние географические условия, включая и природные, обычно сближают специализацию общественного и индивидуального сектора (как в Луховицком районе) или делают специализацию индивидуальных хозяйств логическим дополнением специализации общественного сектора (частное животноводство в зерновом Заволжье).

Правда, порой она бывает слабо связана с деятельностью крупных предприятий (Кинель-Черкассы). Все это разнообразие похоже на хаос. Но определенные закономерности в нем есть, и о них пойдет речь в следующих главах книги.

Подводя же итог обзору некоторых ключевых районов исследования, попробуем свести статистические данные и часть результатов анкетирования в единые таблицы (см. табл. 2.8.1 и 2.8.2). Количество районов в этих таблицах превышает число приведенных в данной главе примеров, однако в дальнейшем изложении они будут упоминаться.

Доступных статистических характеристик в разрезе районов по хозяйствам населения немного. Но даже такие простые данные, как объем производства продукции и количество скота, наглядно показывают масштабы хозяйств населения и их роль в районе.

Прежде всего, обратим внимание на контрасты в заселенности исследуемых районов. Даже в пределах одного региона, например в Пермской или Рязанской области, перепады плотности сельского населения очень велики. А это определяет и характер расселения, и демографические ресурсы.

Доля хозяйств населения увеличилась во всех обследованных районах. Но среди них есть такие, где она и прежде была велика, например, северные предуральские или саратовские районы. В пригородах, например, в Луховицком районе Подмосковья или в Пермском и Рязанском районах она гораздо меньше. Понижена она и на западе Ставрополья в Новоалександровском районе. Это те районы, где относительно силен и восстанавливается коллективный сектор.

Гораздо более информативны показатели не доли частного сектора, а «душевого» производства индивидуальных хозяйств. В таблице 2.8.1 хорошо видны овощеводческие районы (пригородные Пермский, Рязанский, Ставропольский) и специализированные (Луховицкий,

Таблица 2.8.1. Некоторые статистические характеристики хозяйств населения (XH) районов исследования

Источники: статистические справочники соответствующих регионов.

Результаты нашего анкетирования, приведенные в таблице 2.8.2, не всегда совпадают с обследованиями статистиков, что связано не только с характером выборки, но и с разным самоощущением населения в разных районах. Например, отлаженное производство огурцов в Луховицком районе оставалось довольно стабильным в течение 1990-х годов, что вполне адекватно отражают ответы респондентов.

То же – в Пермском районе, хотя там ряд хозяйств расширили производство, что показывают и статистические данные. А в южных районах просматривается явное противоречие. Количество скота и производство по статистическим данным возросло, а население утверждает, что производить стали меньше. Отчасти это связано с тем, что больше продукции в связи с ростом цен на продовольствие стало поступать в 90-е годы из своего хозяйства, что люди, как правило, не всегда отмечают как увеличение производства, ведь все это для себя. К тому же в этом прежде весьма благополучном районе со стабильными агропредприятиями население в штыки восприняло перемены. Недаром именно на юге доля людей, характеризующих свое положение как ухудшившееся по сравнению с 1980-ми годами, – наибольшая.

Таблица 2.8.2 дает лишь самое общее представление о жизни людей и их оценку перемен. Более подробные данные о размерах и товарности индивидуальных хозяйств по тем же районам приводятся в главе 4. Некоторые графы в таблице остались незаполненными, что связано либо с техническими накладками, либо с уточнением перечня наших вопросов, которое происходило по ходу исследования.

Обустройство жизни – показатель побочный для нашей темы, тем не менее даже такое простое деление, какое приводится в таблице 2.8.2 (добротные каменные, добротные деревянные и прочие дома), отражает различия в качестве жилья, тип которого связан и с достатком домохозяйств. Самые лучшие дома (не считая пригородных коттеджей горожан) характерны все же для южных районов. Здесь больше добротных каменных домов, почти полностью газифицированных и на 70–90 % обустроенных водопроводом. А самые бедные дома – в районах с вымирающей сельской местностью: либо на окраинах освоенной территории Европейской России (Горнозаводской район), либо в глубинке (Валдайский район). Правда, в последнем случае результаты опросов показывают только условия жизни местного населения, без учета обновления деревень за счет дачников. Инфраструктурная обустроенность села в Саратовской области с недостатком воды и ее засоленностью в Заволжье оказалась даже выше, чем в Подмосковье, где местное сельское население традиционно использует колодцы и скважины.

Таблица 2.8.2. Благоустройство домов и уровень жизни населения, % от числа опрошенных

Таким образом, представленная пестрая картина разнообразных районов наглядно показывает, что говорить о бедности и богатстве, довольстве и недовольстве населения, о его сельскохозяйственной активности в целом по стране – бессмысленно. Географические различия очень велики. Но сначала мы все же хотели бы описать то общее, что присуще всем типам индивидуальных хозяйств, – их ресурсы и саму организацию их деятельности. Прежде чем говорить о том, что их разъединяет, попробуем понять то, в чем они похожи.

Глава 3 Ресурсы хозяйств населения

При всем разнообразии приведенных примеров хозяйств населения у них есть нечто общее. Это общее связано не только с их историей и ролью в современной экономике, но и с использованием определенных ресурсов.

Экономические модели всякого производства обычно основаны на выделении их ключевых факторов, вроде триады К. Маркса «труд – земля – капитал», относящейся именно к агропроизводству. Ключевым и как бы встроенным фактором (ресурсом) индивидуального производства является труд, а точнее – человеческий капитал. Остальные факторы и ресурсы могут быть определены как внешние по отношению к хозяйствам населения. Земля служит очень важным фактором (хозяйству нужно место хотя бы для построек), но его параметры здесь не столь весомы, как для других агроукладов. Хозяйства населения оказываются максимально терпимыми к характеру природных условий и к землеобеспеченности. Очень часто земельные ресурсы компенсируются лесными и водными, поэтому к триаде Маркса надо добавить еще один фактор – несельскохозяйственные ресурсы природы. Капитал, который можно разделить на движимое и недвижимое имущество, включая технику, и оборотные средства, включая кредиты, как правило, отсутствует в хозяйствах населения и компенсируется здесь ресурсами агропредприятий. Поэтому взаимосвязи сельских жителей с коллективными предприятиями показаны в книге весьма подробно – это один из ключевых ресурсов функционирования индивидуальных хозяйств.

Хозяйства населения могут существовать, если они используют один-два из трех таких внешних ресурсов: землю, помощь коллективных предприятий и природные ресурсы. Соотношение этих трех ресурсов и их значение для хозяйств населения зависит от множества условий, в том числе от местоположения участка (в лесной или степной зоне, у реки или нет и т. п.) и состояния коллективного сектора сельского хозяйства. Если предприятие работает стабильно, платит работникам зарплату и дает корма для скота, сельчанам вполне достаточно и небольшого количества земли для собственного хозяйства. Если агропредприятие в кризисе, то люди вынуждены использовать больше земли для своего обеспечения и для прокорма скота. Если предприятие обанкротилось, или тихо умерло (не работает), или по той или иной причине не помогает, то часто количество земли, особенно естественных кормовых угодий, определяет при наличии трудового потенциала и возможности хозяйства (как было до революции; см.: Энгельгардт 1960:371). Точно так же в такой ситуации – чтобы выжить – сельские жители начинают активнее использовать природные ресурсы. Хотя, как будет показано ниже, степень использования ресурсов леса не всегда напрямую связана с выживанием и в ряде районов имеет явную товарную направленность.

Начнем с ключевого для хозяйств населения ресурса – социально-демографического.

3.1 Социально-демографические ресурсы

Человеческий капитал

Многие авторы, основываясь на показателях здоровья населения и развития социальной инфраструктуры, считают, что качество человеческого капитала в сельской местности ниже, чем в городе.

Анализу человеческого капитала и – шире – человеческого потенциала посвящена обширная литература (Т. Шульц, Г. Беккер, X. Джонсон, Э. Денисон, Т.И. Заславская, А.Г. Вишневский и др.). Чтобы не утонуть в ее обзоре, обратимся лишь к некоторым, наиболее ярким работам, имеющим отношение к теме нашей книги. Человеческий капитал обычно оценивается через способность человека трудиться на благо себе и общества. Под ним понимается «мера воплощенной в человеке способности приносить доход, совокупность знаний, квалификации, здоровья работников, позволяющих повышать производительность труда» (Зубаревич 2003:24). С этим понятием перекликается и понятие качества населения, которое применяется как в демографии – для оценки воспроизводства населения, так и в социологии – как мера способностей населения к производственному труду при соответствующем уровне его здоровья и образования, а также как степень его инновативности и социальной мобильности (Там же). Важно, что это понятие концентрирует внимание не на достигнутом уровне развития того или иного сообщества или общества в целом, а на его динамике, способности к саморазвитию. Т.И. Заславская определяет человеческий потенциал как фактор жизнеспособности общества (Заславская 2003:79).

Многие авторы, основываясь на показателях здоровья населения и развития социальной инфраструктуры, считают, что уровень человеческого капитала в сельской местности ниже, чем в городе. Например, по таким важным индикаторам, как детская смертность, село ему сильно проигрывает. Если в 1990 году младенческая смертность в сельской местности превышала городскую на 8 %, то к 2000-му – на 14 %. Смертность детей до 5 лет в селах также увеличилась и превышает городскую на 25 % (Зубаревич 2003:138). Так же удручающе выглядят и показатели мужской смертности в деревнях.

Собственно в сельской местности характер человеческого капитала подробно рассмотрен В.В. Пациорковским в книге «Сельская Россия, 1991–2001». Под человеческим капиталом он понимает «способность членов сельского домохозяйства к совместному труду для целей удовлетворения потребностей в продуктах питания и повышения материального благосостояния (доходов) (Пациорковский 2003:194).

Такое понимание человеческого капитала исходит из представления о семье как кооперации рабочих и потребительских единиц, что перекликается с трудами классика изучения крестьянского хозяйства начала XX века А.В. Чаянова. Человеческий капитал измеряется В.В. Пациорковским с помощью отдельных индикаторов, отражающих состав семьи, возраст ее членов, их образование. Все эти параметры косвенным образом характеризуют способность людей к труду и его мотивацию. Если исходить из этих параметров, то наиболее высоким уровнем человеческого капитала характеризуются супружеские пары с детьми подросткового возраста и другими родственниками. Самым низким уровнем характеризуются одиночки. С учетом относительно высокого образовательного уровня современного сельского населения и того факта, что в личное подворье сельские жители инвестируют значительную часть своих возможностей и труда, состояние человеческого капитала в российском селе оценивается им как хорошее. Оценка человеческого капитала среднего российского домохозяйства, по расчетам Пациорковского, составляет 2,42 балла, а это означает, что оно имеет более двух полноценных работников (Там же, 228). Однако контрасты в уровне человеческого капитала по всей России очень велики и вызваны, прежде всего, его сильным пространственным разрежением, связанным с депопуляцией сельской местности.

Сельская депопуляция

Максимальной численности сельское население достигло в России в 1926 году (76 млн. человек в границах сегодняшней Российской Федерации). Но с тех пор число сельских жителей здесь почти постоянно уменьшалось. Положительный естественный прирост на селе не компенсировал огромного оттока населения в города. Сказались и политические и военные катаклизмы первой половины XX века. В результате численность сельского населения России уменьшилась к 1950 году до 58 млн. человек, а к 1990-му – до 39 млн. Село потеряло половину своего населения.

Таблица 3.1.1. Изменения долей и площади сельской местности разной степени заселенности в Европейской России, 1897–2002

Источники: Город и деревня 2001; данные о численности сельского населения по материалам переписи 2002 года.

Таблица 3.1 л наглядно показывает, как изменилась за столетие плотность сельского населения Европейской России. Площади слабозаселенных сельских территорий (с плотностью от 1 до 10 человек на I кв. км) за XX век выросли более чем на 1 млн. кв. км, увеличившись в 2 раза. Но лишь в незначительной степени это произошло за счет освоения севера и юго-востока, а главным образом – за счет потери сельского населения прежде заселенными территориями, т. е. за счет вторичного социального опустынивания. К 1990 году почти 60 % территории Европейской России оказалось слабо заселено. А вместе с севером – это три четверти Европейской России. В целом территория с плотностью сельского населения более га человек на 1 кв. км в Европейской России уменьшилась за XX век в 2 раза. В начале века она составляла половину территории Европейской России, теперь – четверть.

В районах депопуляции уменьшение плотности населения не могло не сказаться на его демографической структуре. В начале XX века здесь преобладали полноценные семьи с множеством детей (хотя уровень детской смертности был высок). Еще в 1959 году доля детей в сельской местности достигала 33 %, а доля людей старше трудоспособного возраста составляла всего 13 % (Демографический ежегодник 1995:34). К началу XXI века доля детей упала до 21 %, доля пенсионеров выросла до 23 %, а доля населения в трудоспособном возрасте, таким образом, составила лишь 56 % от всего сельского населения (Возрастно-половой состав 2004:17).

Таблица 3.1.2. Домохозяйства в сельской местности по данным переписи 2002 года

Источник: Число и состав домохозяйств 2004: 6-19.

Алкоголизм и деревня

По данным районной статистики, в Косинском районе Коми-Пермяцкого АО (см. раздел 2.3) каждая третья смерть в 2000 и 2001 годах произошла от неестественных причин. Из них половина – от прямого отравления алкоголем, другая – от бытовых и производственных травм, также в основном связанных с ним. Таких примеров слишком много, чтобы не прийти к выводу: алкоголизм стал главным бичом сельской местности. Он есть и в городе, но в деревне особенно заметны его последствия. При замкнутости сельского сообщества, отсутствии выбора занятий для жителей, а полноценных работников – для руководителей, алкоголизм разрушает само это сообщество и его экономические основы. Очень многие руководители предприятий, фермеры и предприниматели жаловались нам, что в селах с населением 100–300 человек не найти людей, которые не уйдут в запой через несколько дней после начала работы или первой же зарплаты. Достаточно посмотреть в пьющих семьях на детей, которых с детства приучают к алкоголю. Следы вырождения налицо. Полноценными работниками они, когда вырастут, уже не будут.

Население зачастую само осознает причины своих бед. Например, массовые опросы ВЦИОМ 1995 и 2001 годов, посвященные проблемам бедности, показали, что доля сельских жителей, которые в качестве основной причины своей бедности называли злоупотребление спиртным (42 % опрошенных в 1995 году и 39 % – в 2001-м), почти равна доле населения, видящего причину во вне – в экономическом положении в стране. Невозможность найти работу назвали основной причиной бедности 30–35 % опрошенных, столько же – лень (Зубаревич 2003:155). Тяжелые формы алкоголизма резко осложняют социально-экономическую ситуацию на селе. Помимо глубины социальных патологий, трудовые ресурсы деревни отличают от человеческого потенциала большого города острый дефицит людей, способных к ответственной, в том числе руководящей работе, обилие жителей пожилого возраста и смещение трудового баланса в пользу женщин. И хотя женский алкоголизм теперь тоже совсем не редкость, все же намного более распространен мужской. Половой дисбаланс занятости характерен в общем-то для слаборазвитых стран. В России, особенно в сельской местности, он тоже увеличивается. Женщина все чаще становится основным работником и кормильцем семьи, совмещая работу на предприятии и в своем собственном хозяйстве. Роль женщин в сельской местности вообще увеличивается на фоне общей деградации человеческого потенциала.

Таким образом, учитывая социальные патологии, мы можем говорить не столько о демографических, сколько о социально-демографических ресурсах сельской местности.

Ухудшение демографической структуры, алкоголизм и прочие патологии оказались во многих районах губительными для крупных и средних агропредприятий, на которых просто не осталось полноценных работников. Например, статистические расчеты по 1400 административным районам Европейской России показали, что существует очень сильная зависимость результатов деятельности предприятий от степени депопуляции и плотности сельского населения. При плотности менее га, а особенно менее 5 человек на 1 кв. км в районах депопуляции, как правило, наблюдаются самые низкие показатели урожайности культур, надои молока, преобладают убыточные предприятия (Нефедова 20036:328–340). Такая ситуация сложилась задолго до 1990-х годов, и современный кризис только обнажил «старые раны». При этом главным оказалось не столько само количество трудовых ресурсов, сколько качество сельской среды, ставшее результатом длительного «отрицательного» отбора населения. В социальной психологии все эти процессы описываются теорией селективности миграций, указывающей на то, что в миграционный поток вовлекаются личности определенных типов, нацеленные на самореализацию, повышение экономического статуса и т. п. (Березин 1988). Данные о российском селе хорошо иллюстрируют эту теорию: отсюда действительно уезжают более активные, молодые и здоровые люди.

Места, как и люди, имеют свой характер и свои болезни. Можно говорить о «больных местах», формирующихся в ареалах длительной сильной депопуляции (Там же, 109). Даже «свежие», приехавшие из других районов люди, попадающие в эти места, в конце концов спиваются. Поэтому те, кто хочет чего-то добиться в жизни, бегут из сельской среды, тем самым закрепляя низкий уровень возможностей и желаний местного населения. Таким образом, длительный исход активной части сообщества и генетически накапливаемые патологии приводят к его деградации (инволюции) и постепенному исчезновению.

Мы много раз попадали в такие села в Новгородской, Ярославской, Тверской, Пермской, Архангельской областях, и они оставляют очень тяжелое чувство (см. некоторые примеры в разделах 2.3,2.4,2.5).

Люди сами осознают наличие таких безнадежных «ареалов». Нам не раз говорили о некоторых селах и даже группах сел, в основном в Нечерноземье: «Там все равно ничего не получится, что ни делай» или «Там люди с ленцой» и т. п. Это сказывается не только на работе предприятий, но и на индивидуальных хозяйствах, которые сведены в таких «ареалах» к минимуму (картошка, немного овощей), и на общем облике сел с черными, полуразрушенными избами. Это понятно и объяснимо, если в селе остались немощные старушки. Но часто есть и «мужики» – мужчины трудоспособного возраста, для которых легче набрать ведро грибов на бутылку, чем заниматься своим огородом. Именно в таких местах и личное подсобное хозяйство, и полуживые предприятия держатся на женщинах.

Для понимания этиологии «болезни места» недостаточно анализа депопуляции и качества человеческого капитала. Она всегда сочетается с экономической депрессией, часто вызванной не только качеством работников, но и отсутствием инвестиций, инфраструктуры, плохим менеджментом. А это означает не только невозможность заработать деньги, но невозможность их потратить, что лишает людей любой мотивации к труду. Поэтому «болезни места» и возникают чаще вдали от городов (см. разделы 3.5 и 4.1)

Выбраться из ямы одинокому селу очень тяжело. И дотации предприятиям здесь не помогут. Технику все равно загубят, а скот разворуют или заморят голодом. Можно не соглашаться с булгаковским героем, считавшим, что «разруха» – у людей «в головах». Но бесспорно одно: диагноз «болезнь отрасли», «болезнь предприятия» часто бывает неверным, на поверку это оказывается «болезнь места».

С другой стороны, есть места с чрезвычайно активным сельским населением. Там обычно формируются ареалы товарного хозяйства, о которых рассказывалось в предыдущей главе, из этой среды выходят фермеры. Случайны ли географические различия трудовых ресурсов?

Безработица или дефицит труда?

Сельская безработица парадоксальна, потому что все сельские жители ведут свое личное хозяйство, порой товарное, которое дает им гораздо больший доход, чем «официальная» работа на предприятиях.

Сильный отток населения из деревни в города породил в 1970-1980-х годах такой феномен, как дефицит работников в колхозах и совхозах.

Однако этот дефицит во многом был связан с нерациональной организацией агропроизводства и низкой производительностью труда. Даже по официальным данным занятых в сельском хозяйстве у нас значительно больше, чем в западных странах: в 1992 году – 14 % населения, в 2003-м – и% (Россия в цифрах 2004:80). А в Великобритании в сельском и лесном хозяйстве вместе работает 1,8 % населения, в США – 2,7 %, в Германии – 3 % (Содружество 1999).

Переход на рыночные отношения обнажил избыток занятых на предприятиях, а кризис общественного агропроизводства вытолкнул с работы людей трудоспособного возраста во многих сельских районах. Произошло абсолютное сокращение работников сельхозпредприятий. В 1990 году российское сельское хозяйство давало место работы 48 % трудоспособного сельского населения России, а в 2000-м – только 39 % (Демографический ежегодник 2001:36–37: Труд и занятость 2001:61). Общий показатель российской сельской безработицы, рассчитываемый на основе опросов по методике Международной организации труда, в конце 1990-х годов достигал 18 %, в то время как в городах он составлял и% (Состояние 2000:9-11)

Неэффективность коллективных сельхозпредприятий и законодательные изменения 1990-х годов, давшие сельским жителям больше земли для индивидуального хозяйства, привели и к добровольному оттоку из предприятий на подворья. Продавать свою продукцию надежнее, чем ждать нищенской нерегулярной зарплаты в колхозе. Сельская безработица парадоксальна, потому что в условиях России практически все сельские жители так или иначе ведут свое личное хозяйство, часто товарное, которое приносит им заведомо больше денег, чем могла бы приносить «официальная» работа на предприятиях. Тем не менее, несмотря на то что 1990-е годы выявили своеобразную перенаселенность сельской местности, дефицит трудовых ресурсов на агропредприятиях в ряде районов сохраняется. Но он имеет не столько количественное, сколько качественное измерение и связан с особенностями человеческого капитала: население есть, а работать часто некому.

3.2 Земельные ресурсы

Для того чтобы понять суть землепользования населения, поясним, что земля в России может быть частной, государственной и муниципальной, т. е. в последнем случае принадлежать районной, городской или сельской администрации. Поскольку в России понятия неприкосновенности частной собственности не существует и землю уже не раз отбирали, для людей нет особой разницы между официальными категориями землепользования. В умах сельских жителей сложилось совсем иное деление: моя земля, «ничейная», или общая, земля и земля чужая.

Такое отношение к земле имеет очень глубокие корни. Постоянная колонизация России оказала на ее население огромное влияние. Длительное существование системы «полубродячего» скотоводства и земледелия способствовало стремлению закрепить за собой не тот возделанный участочек, который вскоре, может быть, будет брошен, а как можно больше земель для новых сельхозугодий (Качаровский 1906:88). Это не рождало фермерского отношения к земле как к продукту труда. Земля считалась даром Божьим, на который у всех, как на воздух, права равны.

И даже по мере того как оставалось все меньше свободных земель, такое отношение к земле могло измениться (и менялось) только в случае хуторского расселения, которое для России было не характерно. В деревнях же формируется коллективное право на район захвата земель, с выделением не только «моих» и «чужих», но и «наших» земель, из которого и выросла общинная организация и общинная психология (Там же, 109).

Сейчас «моя земля» – это небольшой огород, иногда сенокос недалеко от дома, которые могут быть и в частной собственности, и арендованными, и просто захваченными. Общая земля – это выгоны и сенокосы деревни: при этом люди чаще всего и не знают, кому эти земли принадлежат формально. И наконец, чужая – это земля соседей, а также колхозная, государственная и т. п.

Коллективная и частная земля

Согласно статистике, коллективные предприятия до сих пор используют 76 % всех российских сельскохозяйственных земель.

Всевозможные ограничения частного землепользования советских времен (см. раздел 1.3) способствуют распространенному мнению о долговременном дефиците земли для индивидуальных хозяйств. Поэтому во время реформ 90-х и было предпринято столько усилий, чтобы добиться для людей возможности использовать больше земли и передать ее в частную собственность. Но низкая активность сельских жителей даже в использовании той земли, что им положена по закону, говорит о том, что дело не в недостатке земель. Попробуем в этом разобраться.

Согласно статистике, коллективные предприятия до сих пор используют 76 % всех российских сельскохозяйственных земель (табл. 3.2.1), хотя значительная часть из них формально считается собственностью крестьян. Но распоряжаются большей частью земельных долей сельских жителей, как прежде, коллективные предприятия. А реальный частный сектор земельной собственности – это 16 % сельскохозяйственных земель. В основном это хозяйства населения, земли фермеров и горожан.

Таблица 3.2.1. Структура использования российских сельскохозяйственных угодий по видам пользователей (на начало соответствующего года), 1950–2004, %

Источники: Российский статистический ежегодник 1996: 551; Народное хозяйство 1957: 127’ Сельское хозяйство 2000: 52, 86; Земельный фонд 1961; Сельское хозяйство 2004: 55, 97.

С середины 1990-х годов на второе место по землепользованию после коллективных предприятий вышли фермерские хозяйства с их 9 % сельскохозяйственных земель. Доля собственно приусадебных земель сельских жителей до сих пор крайне мала – около 3 %; даже вместе с прочими землями, используемыми гражданами, она поднимается максимум до 6 %. Однако это только статистический артефакт, потому что в действительности земля распределяется между укладами иначе.

Сколько земли у населения?

Многие российские и особенно западные ученые полагают, что именно нехватка земли сильно тормозит развитие частного сектора российской аграрной экономики. Однако наши обследования и оценки других экспертов (см., например: Родионова 1999) показывают, что земли у дома и у границ поселка людям обычно достаточно. При опросах подавляющее большинство сельских жителей утверждает, что проблем с землей у них нет. Приусадебные участки населения (рис. 3.2.1) действительно малы. Более 40 % сельских жителей имеют участок менее 12 соток, 33 % – от 13 до 25 соток, 18 % – 26–50 соток и лишь 6 % – более 50 соток. Участки горожан еще меньше: 29 % используют менее 6 соток и 60 % – от 6 до 12 соток (Малое предпринимательство 2004:144). Размеры участков сильно различаются в разных районах и зависят от традиций и наличия свободных земель. Кроме того, жители имеют возможность использовать земли сельских администраций, прилегающие к их участку или находящиеся за околицей села, под картошку, огороды, выпасы и сенокосы – в основном на условиях аренды, хотя многие получают эти земли и в собственность (рис. 3.2.2). Коллективные предприятия также выделяют местным жителям землю, в основном под картошку, и помогают ее обработать. Плата и тут минимальная, но используют эту возможность не все, а лишь те, кому не хватает своих и муниципальных земель (рис. 3.2.3). Если люди работают не в колхозе, а на каких-то других предприятиях (леспромхозе, пищевом предприятии и т. п.), они тоже получают дополнительные земли под огороды – в собственность или в аренду. Так что некоторые семьи при желании могут получить несколько участков по месту работы мужа, жены и взрослых детей.

Рисунок 3.2.1. Полностью используемый под огород приусадебный участок в Пермской области Рисунок

3.2.2. Дополнительные огороды на окраине поселка в Московской области Рисунок

3.2.3. Индивидуальные участки под картошку в Московской области Рисунок

3.2.4. Стадо частных коров в Саратовской области

Таким образом, население использует три вида только одной пашни : земли при усадьбе, т. е. вокруг дома (в собственности), за околицей села – под огороды (в собственности или арендованные у администрации) и в поле (обычно это земли предприятия). Кроме того, сельские жители имеют следующие возможности:

– использовать под сенокос часть приусадебного участка, если он велик (в некоторых районах, где много пустующих земель, собственные участки людей были расширены за счет прилегающих земель администрации до 1 га именно для сенокошения):

– арендовать сенокос у администрации, агропредприятия или лесхоза:

– использовать общие для населенного пункта выгоны для скота (обычно тоже на землях администрации):

– использовать заброшенные колхозные поля или с разрешения колхозов выпасать скот на убранных полях;

– использовать любые земли в округе (под пустошами, лесами и т. п., где можно косить сено и выпасать скот) без всякого разрешения.

Если земли под пастбища выделяет сельская администрация, а такая практика существует практически всюду, их площадь обычно колеблется от 30 до 70 соток на одну корову, хотя в принципе эта цифра зависит от тучности пастбищ. Частных коров сбивают в стада примерно по 100 голов (так что в больших селах бывает несколько стад). Видя такое стадо рядом с селением, можно быть почти уверенным, что это частный скот, а не колхозный (рис. 3.2.4). В южных районах летом, когда выгорает трава, пастбищ не хватает. Но и там решают проблему с помощью колхозов: скот пасется на тех же пустующих колхозных полях или по стерне – остаткам зерновых культур после сбора урожая (см. раздел 2.1).

Мы всегда спрашивали, кому принадлежат те или иные земли, и люди обычно путано отвечали на эти вопросы, если они не касались их приусадебного участка. А кому принадлежат сенокосы и пастбища, большинство обычно и не знало. Точно так же мы сталкивались с весьма равнодушным отношением сельских жителей к своему земельному паю – кроме некоторых районов, о которых мы расскажем в разделе 5.5.

Три района обследования землепользования

Чтобы понять, насколько реальное землепользование населения расходится с тем, что показывает статистика, мы попытались суммировать наши данные о землепользовании крупных предприятий и индивидуальных хозяйств и рассчитать их соотношение по трем регионам, которые мы подробно исследовали, – Саратовской, Московской и Пермской областям. Колхозные и частные земли показаны в таблицах 3.2.2–3.2.4, последние – с учетом не только приусадебных земель, но и дополнительных огородов, сенокосов и пастбищ. Данные о наличии крупного рогатого скота (КРС) у населения приводятся потому, что это является главным фактором дополнительного землепользования. Площади предприятий – это тысячи гектар, на фоне которых теряются участки, используемые населением. Важно другое – цифры все равно выше официальных, особенно в Саратовской и Пермской областях. По статистике, доля приусадебных участков в общей площади колхозных и личных земель составляет в Саратовской области о,6 %, а доля всех земель в пользовании граждан – 2,4 % (Сельское хозяйство 2004:236). Но это, видимо, собственно приусадебная пашня. Она действительно мала (см. раздел 2.1) Если добавить скотные дворы, пастбища и сенокосы, посадки картофеля на землях администрации или на колхозном поле, то официальные цифры статистики в Саратовской области надо увеличить в 5 и более раз. В среднем одно домохозяйство там фактически использует от 0,7 до 2 га. Но даже при таком увеличении – это все равно 3–5% всех сельскохозяйственных земель, что связано с огромной землеемкостью зерновых коллективных предприятий.

Таблица 3.2.2. Параметры землепользования некоторых коллективных предприятий (КП) и хозяйств населения (ХН) в Саратовской области, 2000

Источник: данные предприятий и сельских администраций.

Сравнивать землепользование хозяйств населения Саратовской и Московской областей довольно сложно, ведь большая часть сельского населения Подмосковья живет в условиях, близких к городским. Правда, сараи для живности и огороды всегда находятся рядом и с подмосковным многоэтажным домом. И все же полугородской образ жизни, привычка зарабатывать деньги и тратить их в магазине, притом с лучшим снабжением, чем в глубинке, привели к тому, что скота у подмосковного населения меньше, чем в Саратовской области, почти на порядок. Поэтому и меньше земли у местных жителей, а в той, что есть, значительно выше доля пашни. Средний размер подмосковного личного хозяйства составляет 30–60 соток. Но и коллективные предприятия Подмосковья, хотя в них занято намного больше работников, гораздо менее землеемки, чем саратовские. В результате при небольшой средней площади индивидуальных участков в Московской области их доля в общей площади сельскохозяйственных угодий (3–8%) обычно не уступает саратовским. Это соответствует и официальной статистике, по данным которой доля земель населения в общей площади коллективных и личных земель составляет 5 % (Там же). Несколько иная ситуация с землепользованием складывается в удаленных нечерноземных районах (табл. 3.2.4). Ситуация в Косинском районе на севере Коми-Пермяцкого АО подробно описана в разделе 2.3. Полуразвалившийся Косинский совхоз использует лишь часть тех угодий, что за ним числятся, остальное уже заросло лесом. Огороды населения – по 20–30 соток. В поселке Нижняя Коса, который расположен недалеко от райцентра, не в каждом домохозяйстве есть корова. С учетом используемых для содержания скота сенокосов и пастбищ, населению нужно в среднем немногим более 1 гектара на домохозяйство.

Таблица 3.2.3. Параметры землепользования некоторых коллективных предприятий (КП) и хозяйств населения (ХН) Луховицкого и Лотошинского районов Московской области, 2000

Источник: материалы отчетов районных статистических управлений, 2001; обследования автора.

Таблица 3.2.4. Параметры землепользования некоторых коллективных предприятий (КП) и хозяйств населения (ХН) в Пермской области и Коми-Пермяцком автономном округе, 2002

Источники: данные предприятий и сельских администраций.

В основном это бывшие совхозные поля. Доля хозяйств населения составляет здесь около 20 % сельскохозяйственных земель. Статистика оценивает долю земель личных подсобных хозяйств в Коми-Пермяцком автономном округе в 11 % (Сельское хозяйство 2004:236). Это доля выше, чем в других регионах России, но в 2 раза меньше, чем показали наши обследования. В Порошевской администрации совхоза давно нет, и все земли вокруг села используются населением. Огороды здесь тоже крупнее. В результате на одно домохозяйство в среднем приходится около 3 га угодий – при официальной площади приусадебных участков в 30 соток.

В Бардымском районе на юге Пермской области (см. о нем в разделе 4.3) крупные предприятия более устойчивы, а кооператив им. Ленина – один из лучших. Официальные участки у населения не превышают 20–30 соток. С учетом сенокосов и пастбищ администраций, а также помощи колхозов при относительно большом количестве скота им достаточно по 0,7 га на домохозяйство. А их доля в землепользовании составляет всего 6 % всех сельскохозяйственных угодий, что примерно соответствует показателям Московской и Саратовской областей. В соседнем селе Султанай (Сарашевская администрация) земли у населения побольше, так как вместо непосредственной помощи колхоз отдал в аренду населению под сенокосы и пастбища часть своих земель. Здесь также почти в каждой семье – корова, а доля частных земель составляет около трети общей площади используемых сельскохозяйственных угодий.

И все же в среднем земли граждан, несмотря на их заметное расширение и возможность использовать площади колхозов и администраций, невелики. И в Нечерноземье, и в Поволжье большинство населения реально использует (в зависимости от наличия скота) от 0,3 до 2 га. Земельная статистика учитывает в основном приусадебные участки и там, где они являются основной частью земель населения (например, в Подмосковье), отражает действительность более или менее адекватно. В тех же районах, где люди держат много скота и нуждаются в дополнительных сенокосах и пастбищах, или там, где приусадебные участки очень малы и люди вынуждены использовать под картошку дополнительные земли, она занижает площади землепользования населения. При этом наши расчеты показывают только площади реально используемых земель, которые больше тех, что указывает статистика, в 2-10 раз. На самом деле население косвенно использует еще больше земель, так как получает корма и продукты из коллективных предприятий (см. следующий раздел). Поэтому сравнения колхозной и индивидуальной интенсивности землепользования на основе статистической информации лишены смысла. Получается, что выход валовой продукции с единицы посевной площади в хозяйствах населения в 18 раз выше колхозной и особенно фермерской (Клюев 2005). С учетом прямого землепользования высокая интенсивность труда обеспечивает мелким хозяйствам преимущества в 3–4 раза, если к тому же учитывать, что все крупные предприятия и особенно фермеры сильно занижают в отчетах объемы своей продукции.

Земельные налоги

Возможности использования земель населением во многом связаны с низкими налогами и арендной платой за землю. И до реформ, и в 1990-х годах земельные ресурсы были практически бесплатны. Однако ставки налогов постепенно росли, а с 2006 года налоговая ситуация изменится. Принятый в 2002 году новый Земельный кодекс не стыкуется с основными положениями закона «О плате за землю» 1991 года. В конце 2004 года был подписан новый закон о земельном налоге, согласно которому меняются сами принципы платы за землю. Налоговые ставки будут определяться не в виде фиксированных платежей за единицу площади, а в процентах от кадастровой стоимости земельных участков, позволяющей приблизить оценку земель к их рыночной стоимости. Для сельскохозяйственного использования, включая личное подсобное хозяйство, садоводство и огородничество, земельный налог не должен превышать 0,3 % от кадастровой стоимости участка, для других земель – 1,5 %.

Какие последствия это может иметь для сельского хозяйства и для землепользования населения? Хотя сумма налогов по некоторым оценкам возрастет втрое, величина налогов для сельскохозяйственных производителей вряд ли вырастет очень сильно. Налоговое бремя (отношение действующих ставок земельного налога к величине земельной ренты) на сельскохозяйственные земли уже сегодня больше, чем на земли городов (Успели принять 2004). Поэтому земельный налог вырастет для предприятий торговли, транспорта, связи, промышленности, особенно в крупных городах.

В конце 1990-х – начале 2000-х годов ставки земельного налога на I га сельскохозяйственных угодий, как и аренда для агропредприятий, составляла около 10 руб. в год. Фермерские, личные подсобные хозяйства, садоводы и огородники платили от од до 2,9 коп. за 1 кв. м (т. е. от 10 до 290 руб. за га) в зависимости от региона, вида деятельности и расположения в черте сельского населенного пункта или вне его (для иных целей ставки земельных налогов в городах колебались от 1,4 до 16,2 руб. за I кв. м). Пашня стоила дороже – в 2004 году налог на I га составлял 32 руб. в год. По новому закону при 0,3 % от кадастровой стоимости средний земельный налог на 1 га пашни в 2005 году составлял в среднем по России 33 руб. за 1 га (Там же), так что увеличения практически нет. Различия в налогах для сельскохозяйственных пользователей по регионам составляют от 17 руб. на Дальнем Востоке до 48 руб. в Центральном и Южном федеральных округах, а кадастровая стоимость сельскохозяйственных угодий колеблется от 5,6 до 16 тыс. руб. за I га (Там же). Средняя кадастровая стоимость садоводческих и огородных земель также сильно меняется по регионам и составляет, например, в Смоленской области 468 руб. за сотку (47 тыс. руб. за 1 га), в Пензенской области 910 руб. (91 тыс. руб. за 1 га), а в Адыгее сотка оценивается в 1490 руб. (1 га – 149 тыс. руб.). Велики различия и внутри регионов в зависимости от местоположения земель и качества угодий. Например, в Пензенской области минимальная стоимость одной сотки составляет 44 руб., а максимальная – 1598 руб. Соответственно меняется и земельный налог.

Таким образом, изменение самого механизма налогообложения земель не сильно повлияет на величину налогов для сельскохозяйственных производителей. Иное дело – грядущая муниципальная реформа. По закону № 131 «Об общих принципах организации местного самоуправления в РФ» число муниципальных образований вырастет в 3 раза. Они получат больше прав по формированию собственного бюджета, но при этом меньшую помощь бюджетов вышестоящих уровней (Круче 2005). Важно, что земельный налог не будет поступать, как раньше, в бюджеты субъектов РФ и в федеральный бюджет. Сейчас этот налог тоже считается местным, но регулируемым, т. е. каждый год определяются нормативы отчисления в бюджеты более высокого уровня.

С 2006 года земельный налог должен был бы наполнять только бюджеты органов местного самоуправления с корректировкой размеров ставок и льгот [10] . Поскольку налог с имущества станет главным в наполнении местных бюджетов, то можно ожидать самые разные местные инициативы по льготам и ставкам земельных налогов. Это уже происходит вокруг крупных городов, особенно в Подмосковье, где цена земли высока. Таким образом, не столько изменение законодательства, сколько расстояние до крупных городов влияет и будет влиять на величину земельного налога.

3.3 Ресурсы предприятий в хозяйствах населения

Ресурсы предприятий не являются для хозяйств населения определяющими. Без земли они существовать не могут, а без коллективного предприятия – могут и существуют. Но там, где колхоз работает и помогает жителям села, вести личное хозяйство намного легче. Более того, ряд исследователей считает, что без помощи коллективных предприятий хозяйства населения вообще были бы другими и их роль была бы меньше.

Зачем нужны колхозы?

Фактически коллективное предприятие служит подсобным для индивидуального, а не наоборот.

Если относиться к коллективным предприятиям только с точки зрения экономики, то длительное существование многих из них в состоянии фактического банкротства трудно объяснить. Зачем они производят убыточную продукцию, которую часто некуда сбыть? Зачем люди ходят на работу, когда им годами не платят зарплату? Ответы на все эти вопросы кроются во взаимоотношениях коллективного и индивидуального секторов. В местах, где колхозы почти не платят зарплату, они, тем не менее, поддерживают хозяйства своего населения. В таких случаях налицо явная инверсия привычных представлений и терминов: фактически коллективное предприятие служит подсобным для индивидуального, а не наоборот.

Социологические опросы, проведенные в Саратовской области, показали, что 57 % работников сельского хозяйства считают коллективный способ хозяйствования наиболее приемлемым для себя, в том числе и из-за той помощи, которую они получают для ведения своего хозяйства. 40 % пенсионеров также отметили, что бесплатно получают от колхоза зерно и другие корма для скота (Великий и др. 2000:24).

В Белгородской области 50 % зерна и до 40 % сена, используемых на подворье, жители получают в колхозе. По меткому замечанию исследователей, личное подсобное хозяйство – это, по сути, филиал, дочерняя фирма коллективного хозяйства (Эфендиев, Болотина 2002).

И прежде, при социализме, колхозы и совхозы оказывали помощь хозяйствам населения. Однако современные реформы и кризис способствовали столь сильному сокращению производства на предприятиях и соответственно денежных выплат населению, что это породило новую систему взаимоотношений между ними, в том числе своеобразную систему оплаты труда, которая функционирует уже 14 лет.

Схема отношений коллективного и частного хозяйства

Население имеет «живые» деньги от своего огорода или скота, но для его содержания и обработки земли обычно требует помощи коллективного предприятия. А его руководитель, как в старину хороший барин, обычно понимает, что он в ответе за своих работников и жителей села вообще.

Каковы же основные каналы поддержки предприятиями населения помимо выделения ему земли?

Прежде всего, это натуральная оплата, т. е. оплата труда не деньгами, а теми или иными продуктами. Демонетаризация расчетов стала в 1990-х годах повальным явлением, характерным для большинства предприятий, и не только «лежачих». Многие из них и по сей день выдают деньгами лишь 15–30 % зарплаты. Это не только результат кризиса, но часть общей экономической системы современной России, нацеленной на выживание при дефиците оборотных средств и существующей во многом за счет сокрытия доходов от государства. Натуроплата в условиях 1990-х годов была выгодна всем – и населению, и предприятиям. Предприятиям такая система удобна потому, что у него самого часто нет денег для закупки горюче-смазочных материалов, семян и т. п. Отдавая работникам зерно, сено, мясо, масло вместо денег, предприятия убивают сразу трех зайцев: платят за труд, реализуют продукцию, учет которой не строг, и экономят на налогах. Кроме того, они продают часть своей продукции своему же населению по сниженным ценам. А работникам – в условиях, когда зарплаты так малы, их выплаты нестабильны, а рыночные цены на агропродукцию высоки, – выгоднее получать корма для животных и продукты от предприятия по низким ценам – с тем, чтобы нужные им «живые» деньги выручать уже от продажи продукции своего хозяйства.

По этим же причинам предприятия занижают и объем своего производства – в отличие от эпохи плана, когда практиковались приписки, и это, кстати, нужно учитывать при оценке масштабов спада российской экономики в 1990-е годы. Слабые и убыточные хозяйства вообще свели реализацию своей продукции на сторону к минимуму. То есть получается почти замкнутая система, которая работает только на саму себя и местное население.

Но самое главное – предприятия практически кормят за свой счет частный скот. От такой системы выигрывают не только владельцы скота, но и те, кто его не держит. Они могут продавать излишки натуральной оплаты или покупаемого по низким ценам в колхозе мяса или скота, получая тем самым «живые» деньги.

Например, в Ростовской области доля продукции населения в поставках зерна на мелькомбинаты достигла в середине 1990-х годов и-12 %, намного превысив его долю в производстве зерна (Серова, Храмова 2000). Продают работники и другие излишки натуроплаты – молоко и мясо, именно так, а не в виде зарплаты, получая реальные деньги. Во многих районах Чувашии в качестве натуроплаты дояркам и другим работникам ферм предприятия дают ежедневно по 5–6 л молока. Почти у каждого из них есть и своя корова, так что добавка позволяет увеличивать объемы домашней переработки сырья в творог, сметану, масло и продавать эти продукты на городских рынках.

Правда, в самом конце 1990-х годов и в начале 2000-х в прибыльных предприятиях все больше просматривается уменьшение натуроплаты и переход на денежные выплаты. А убыточные предприятия, наоборот, вообще обходятся без денег.

В этом плане особенно показателен пример удаленного Поназыревского района Костромской области, где вместо денег ввели кредитные карточки. Только не пластиковые, а картонные, на которых ежемесячно записывалась мизерная зарплата работников Горловского совхоза (около 200 руб. в 2000 году). По ним люди могли отовариваться в деревнях района и райцентре, даже в кредит. Особенно были довольны этим женщины и начальство, так как купить на эти «кредитки» можно было все, что есть на прилавке, кроме водки. Однажды в совхозе выдали зарплату деньгами, и вся деревня тут же «перепилась». Пришлось вернуться к кредиткам. Некоторые предприятия ввели даже забытые трудодни, а оплачивают их, когда появляется денежная выручка.

Кроме оплаты труда, коллективные предприятия должны платить людям за аренду их земельных паев, если этим паем распоряжается колхоз. За это тоже платят продуктами или – чаще – зерном. Однако это происходит не всегда. Даже многие сильные предприятия не платят людям за землю, считая, что появившиеся деньги лучше потратить на обновление техники, закупку горючего и т. п. Уклоняются от оплаты аренды паев и слабые предприятия. Это происходит, как правило, там, где руководители уверены, что людям некуда деваться со своими паями.

А в тех районах, где на паи есть спрос, например среди фермеров, плата за земельные паи является нормой (см. раздел 5.6). Кроме того, на некоторых предприятиях, как правило на животноводческих племенных заводах, птицефабриках, вообще не было выделения паев. Часто земельных паев работники не имеют и на тех агропредприятиях, которые были куплены агрохолдингами или компаниями смежных отраслей.

Если принимать во внимание натуроплату и плату за земельные доли в некоторых районах, расчеты площади, которой косвенно пользуется население, должны включать и часть площадей колхозов, где выращивается зерно для населения. С учетом этих дополнительных ресурсов территории, необходимые для выживания хозяйств населения, оказываются большими, чем территории прямого пользования, показанные в разделе 3.2. Исходя из этого, некоторые ученые поднимают долю земель современного сельского населения России до 1/3 всей площади ее сельхозугодий (см.: Узун 1999). На наш взгляд, эти цифры все-таки преувеличены, а соответствующие статистические данные занижены и истина находится где-то посередине.

Рисунок 3.3.1. Обработка частных коров колхозными ветеринарами

Коллективные предприятия оказывают своему населению множество услуг, включая и ветеринарные (рис. 3.3.1), в том числе обязательные бесплатные прививки. А также экстраординарную материальную помощь – в случае болезни, свадьбы, похорон и т. п. Однако не следует думать, что индивидуальные хозяйства полностью сидят на его шее. Некоторые услуги оказываются населению за деньги. Особенно это касается помощи техникой — предоставления трактора для вспашки огородов, косилок, просто автотранспорта и т. п. Тем не менее плата за эти услуги все равно много ниже их себестоимости.

Итак, каналы прямой помощи предприятий хозяйствам населения сводятся к следующему:

1) выдача и обработка колхозом земель в поле под картошку и овощи;

2) натуроплата, позволяющая прокормить скот;

3) плата за паи зерном или сеном, что также важно для прокорма скота;

4) продажа некоторых продуктов питания, а также молодняка по сниженным ценам; 5) разнообразные услуги в содержании хозяйств, включая ветеринарные;

6) предоставление техники для вспашки огородов;

7) помощь вне сельского хозяйства: транспортная, при свадьбах, похоронах, заболеваниях и т. п.

Все дополнительные расходы предприятий на помощь населению в итоге включаются в себестоимость коллективной продукции. Но их размеры относительно оборота предприятий обычно невелики: по оценкам самих их руководителей, они составляют от 2–3% всех затрат у сильных хозяйств до 30 % затрат у слабых. Зато оплата услуг может достигать значительной доли в прибыли (если она есть). Таким образом, схема отношений коллективного и индивидуального секторов проста. Население имеет «живые» деньги от своего огорода или от скота, но для его содержания и обработки земли чаще всего требует помощи коллективного предприятия.