Неизвестное сельское хозяйство, или Зачем нужна корова? Нефедова Татьяна

Дачники и местное население

Городские дачники спасают деревни как поселения и отчасти обустройство прилегающей местности, но не сельское сообщество и сельское хозяйство.

Отношения селян и горожан, купивших или построивших дома в деревнях России, далеко не идилличны. Вот нечто вроде типового портрета якобы умирающей, а на самом деле обновляющейся дачной деревни в нечерноземной глубинке, скажем, в соседней с Подмосковьем Смоленской,

Тверской или Ярославской областях, выживающей благодаря горожанам, которые грезили о настоящей избе в деревне где-нибудь поглуше.

Добираться до нее очень долго и трудно. На машине сейчас это занимает 5–6 часов. Но дорогу до деревни провели совсем недавно.

А прежде из Москвы надо было ехать на электричке или поезде дальнего следования, как правило, 4–5 ночных часов, потом на автобусе, который и ходит-то несколько раз в день, а потом еще и пешком через лес.

Вот такая глушь. А от Москвы это всего-то километров 200. Многие и по сей день так добираются, ведь стремится в такие районы определенный слой не очень богатых людей.

Было в деревне 40 домов и отделение колхоза. Все поля вокруг засевались общими силами хозяйства, при этом местный бригадир-трудоголик держал своих подчиненных в ежовых рукавицах. С колхозным стадом в 200 голов лихо управлялся бессменный пастух, который попивал, но знал свое дело.

Теперь в селе осталось га домов местных жителей, в том числе две бездетные семьи и две – с детьми (из этих четырех семей две – семьи хронических алкоголиков). Остальные местные – старушки, уже не работники даже в своем хозяйстве, поэтому на все село остались лишь две частные коровы (хотя раньше их было много). Колхозное стадо исчезло давно, как только состарился и ушел на пенсию пастух. Пришедшие ему на смену работники то теряли коров, то уходили в запой. Часть общественных коров в реформенный период зарезали, остальных отдали в центральную усадьбу. Поля тоже не пашут, хотя «акционерное общество», в которое переименовали колхоз, существует, и на некоторых полях, давно засеянных многолетними необновляемыми травами, косилки скашивают сено. Остальные зарастают лесом. Отделение колхоза закрыли, как только ушел бригадир, работников по старости не стало – молодые в колхоз не идут. Ведь заработков и так достаточно. Главное – это лес. Торговля лесом очень выгодна, тем более что вся она носит «теневой» и полукриминальный характер. А спрос есть. И основной спрос связан со вторым дыханием этой деревни – дачниками. На самом деле деревня не умирает, она обновляется. Из 40 домов более половины уже принадлежит москвичам, приезжающим сюда на лето. Есть жители и других городов, но мало. Постоянно живет в деревне лишь одна городская семья, сдавая в аренду московскую квартиру. Первые дачники появились в этой глуши еще 20 лет назад. Соблазнили друзей приобрести почти даром дом по соседству, те – своих друзей. Так и сформировалось тесное сообщество из другой жизни, которое лишь отчасти пересекается с местным населением. Поначалу у чужаков били стекла, каждую зиму «чистили» дома, унося все до мелочей. Потом, познакомившись ближе, смирились и даже подружились с новыми соседями. Однако ощущение чужеродности у горожан не прошло, хотя экономические интересы тесно связывали оба сообщества. Дачники нуждаются не только в стройматериалах, у местных жителей они покупают молоко, картофель и овощи. Сбор клюквы и ловля рыбы тоже стали хорошим промыслом для селян. Число дачников все расширяется. Однако прежний баланс интересов и отношений двух сообществ постепенно разрушается. Раньше местные охотно подрабатывали у дачников, теперь старые работники умерли и поставить забор некому: жители деревни не берутся. Даже для ремонта, не говоря уже о строительстве, приглашают молдаван, работающих на соседних стройках. Прежний натуральный обмен: горожане – дефицитные продукты из Москвы, местные – картошечка и молочко – нарушен. Все только за деньги и по немалым ценам. Новые алкоголики гораздо агрессивнее прежних. И дом, уходя в лес, не оставишь открытым. По мере расширения числа дачников, уменьшения и качественного изменения местного сообщества, былая помощь дачникам через стадию взаимодополнения переходит к стадии разделения двух сообществ с последующим отторжением горожан местными жителями и паразитировании на них. Эти конечные стадии наиболее выражены в Подмосковье, где давно уже при обилии местных безработных невозможно найти за умеренные цены любого работника и где работают в основном приезжие из стран СНГ. Примиряет местное и дачное сообщества только переходная страта – городские родственники местных жителей, менталитет которых все в большей степени дрейфует в сторону горожан. А также заинтересованность горожан в том, чтобы в деревне хоть кто-то жил в зимний период, когда их дома пустуют.

5.5 Разнообразие частных хозяйств в России

На значительной части Европейской России индивидуальные хозяйства, даже по заниженным статистическим данным, используют гораздо больше земель, чем фермеры. Граница между фермерами и хозяйствами населения состоит не в статусе хозяйства, а в степени его товарности.

Классификация частных хозяйств – весьма сложная задача ввиду их огромного разнообразия и множества критериев, по которым их можно классифицировать. В официальной статистике выделяются хозяйства фермеров и хозяйства населения, которые в свою очередь делятся на личные подсобные хозяйства, сады и огороды. Дачи и индивидуальное жилищное строительство не входят в состав сельскохозяйственных производителей и учитываются только в земельной статистике. Нет данных о коттеджных поселках. Сложно найти информацию о тех, кто вышел из колхоза со своим паем, но не оформил фермерского хозяйства; тем более трудно отыскать сведения об арендаторах, деятельность которых обычно нигде не фиксируется. Данные о малых предприятиях имеют свои особенности учета. Зато в статистике фигурируют сельскохозяйственные организации или предприятия, которые могут быть государственными, муниципальными и частными. Но последние обычно считаются частными только потому, что их земли и имущество формально разделены на паи, хотя и используются предприятием, как прежде. Поэтому мы их не относили к частным хозяйствам.

Ученые давно предлагают разные критерии учета разнообразия сельскохозяйственных производителей (хотя не все частные хозяйства, использующие землю, производят сельскохозяйственную продукцию). Например, критерии формальности (зарегистрированная или незарегистрированная деятельность), масштабов (крупный, средний и мелкий бизнес), способа осуществления деятельности (семейный бизнес, использование наемного труда, кооперация с партнерами), рентабельности и т. п. (Калугина 2003). К этим основным признакам можно добавить классификации по специализации частных хозяйств, по формам землевладения, по происхождению и уровню развития, по географическому положению. Многие из этих критериев рассматривались в нашей книге.

Приведем здесь два примера классификации частных хозяйств.

Первый представляет собой попытку выявления разных региональных сочетаний частного землепользования на основе официальных данных о фермерах, личных подсобных хозяйствах населения, садах и огородах. Он, за неимением другой, опирается на заведомо неполную информацию (данные о площадях земель, используемых сельским населением, занижены, многие землепользователи не учитываются). Второй подход учитывает не только более широкий круг частных хозяйств, но представляет собой попытку найти общий критерий классификации самых разных хозяйств. Таким критерием может служить товарность, позволяющая выявить характер хозяйства и его вклад в агропроизводство.

Географическую типологию частного землепользования можно построить на основе соотношения земель фермеров, личных подсобных хозяйств, а также садов и огородов (рис. 5.5.1). На большей части Европейской России индивидуальные хозяйства даже по заниженным данным используют гораздо больше земель, чем фермеры. Последние занимают более обширные площади лишь в зерновых районах Поволжья, Северного Кавказа и юга Западной Сибири. А сады и огороды, которыми отнюдь не исчерпывается разнообразное присутствие горожан в сельской местности, наиболее значимы в Подмосковье и Ленинградской области.

Усредненные по регионам данные во многом затушевывают разнообразие землепользования внутри регионов, особенно сильное в Нечерноземье. Здесь вблизи городов велика роль дачно-садоводческого землепользования горожан. По мере удаления от крупных городов, в переходной от пригородов к периферии зоне, возрастает роль фермеров и индивидуальных хозяйств. А в глубинке явно преобладают хозяйства сельских жителей с вкраплениями земель единичных фермеров и отдельных облюбованных дачниками сел в особо живописных местах. На юге и в Поволжье роль фермеров часто возрастает не только на полупериферии, но и к окраинам регионов, сглаживая тем самым контрасты в землепользовании. А в зерновых районах, как уже говорилось, фермеры по размеру используемых земель явно превосходят индивидуальные хозяйства.

Второй подход, основанный на товарности, выстраивает все частные хозяйства в ряд по мере ее уменьшения.

Рисунок 5.5.1. Типология регионов России по сочетанию земель хозяйств населения, фермеров и жителей крупных городов, 2001

Рассчитано по: Сельское хозяйство 2002.

Арендаторов, использующих заброшенные колхозные поля и другие земли, можно считать переходной группой от индивидуальных хозяйств к фермерским – по существу, это неформальные фермеры. Товарность их хозяйств довольно высока, хотя встречаются семьи, частично работающие на самообеспечение.

Фермеры тоже были разделены нами на несколько групп (см. раздел 5.2). Если отбросить колхозы, которые формально перерегистрировались в фермерские хозяйства, чтобы уйти от накопленных долгов, а в существе своем остались теми же коллективными предприятиями, можно выделить четыре основных типа фермерских хозяйств. Первая группа – это наиболее крупные фермы-колхозы, хозяевами которых стали бывшие представители колхозной верхушки, забрав земельные и имущественные паи своих бывших работников. Они, воссоздав миниколхоз, занимают обычно сравнительно большую площадь и работают на рынок. Вторая группа – средние фермы с работниками, товарность таких ферм также высока. Третья группа – семейные фермы без постоянных работников. Им не всегда удается найти свою нишу на рынке, у них меньше техники и прочих возможностей, их чаще преследуют неудачи. И наконец, четвертую группу мы назвали мнимыми фермерами, поскольку по стилю производства и невысокой товарности они больше напоминают хозяйства населения. Эта группа самая многочисленная и составляет нередко более половины всех фермерских хозяйств.

Горожан (см. раздел 5.4) по их сельскохозяйственной деятельности условно можно разбить на три группы: 1) родственники сельских жителей, наследники сельских домов, садоводы, производящие сельскохозяйственную продукцию не только для собственного потребления, но и на продажу, 2) дачники, садоводы, огородники, производящие сельскохозяйственную продукцию преимущественно для собственного потребления (хотя возможна и продажа излишков), 3) дачники, садоводы, горожане в деревне и владельцы коттеджей, не производящие агропродукцию или производящие ее в небольшом количестве и только для себя.

Суммировав все перечисленные типы и добавив к ним малые предприятия, занимающиеся не только сельским хозяйством, но и любым сопутствующим бизнесом, можно представить себе общую типологию всех частных хозяйств, выстроенную по мере убывания товарности производства (табл. 5.5.1).

Таблица 5.5.1. Типы частного сельского хозяйства в России

Итак, часть городских хозяйств может не уступать по товарности сельским, а некоторые владельцы индивидуальных хозяйств по существу те же фермеры, только незарегистрированные. В то же время очень многие официальные фермеры, еле сводя концы с концами, все больше скатываются к хозяйству типа подсобного. Граница между теми и другими состоит не в статусе хозяйства, городского или сельского, фермерского или личного подсобного, а в степени его товарности.

5.6 Формы хозяйствования и земельные конфликты

Как уже говорилось, подавляющая часть сельскохозяйственных земель остается у крупных предприятий и их востребованность населением в целом мала (см. раздел 3.1). Тем не менее руководители крупных предприятий, наследники сельскохозяйственной номенклатуры, держатся за землю как за священную корову, якорь, базу, считая, что от сохранности этой святыни зависит их собственное положение. Значительная часть этих земель не используется, замусоривается, зарастает лесом.

Площади неиспользуемой пашни превысили в 2000-х годах 20 млн. га (Нефедова 20036:281–289). И даже по мере выхода агросектора из кризиса далеко не все предприятия смогут вернуться к прежним площадям землепользования. Тем не менее противоречия и конфликты в землепользовании между крупными агропредприятиями, фермерами, населением и городами существуют. Покажем лишь некоторые из них.

Земельный вопрос на юге России

В зерновых районах между крупными предприятиями и фермерами начинается настоящая земельная конкуренция, от которой выигрывают местные жители, сдающие свои земли в аренду за зерно.

Опасения, что с введением рынка земель все они будут скуплены, на большей части России лишены основания. Исключений немного. Прежде всего, это юг и крупнейшие пригороды. Проблемы внедрения собственности на землю, ее купли-продажи и их последствий имеют географическое измерение.

Для равнинных территорий Северного Кавказа земельные вопросы всегда были болезненными, что связано с их довольно поздней колонизацией. И хотя первые русские крепости, а за ними и казачьи станицы появляются здесь в XVI веке, долгое время колонизаторы живут под постоянной угрозой горских набегов. Массовое перемещение крестьян из перенаселенных черноземных губерний на юг России началось лишь с XVIII века.

Каждое село обычно захватывало землю без отмежевания, выбирая в качестве своих границ естественные преграды. Однако вскоре возникли и земельные проблемы. Они были связаны с размежеванием казачьих (полковых) и мужичьих наделов. Появилась чересполосица, приводившая даже к столкновениям. Стали образовываться и помещичьи хозяйства, но их было мало. Поселения разрастались и за счет индивидуальных переселенцев, в том числе беглых, которые шли вслед за теми, кто прибыл сюда по вызову.

Средний надел составлял 15 десятин (1 десятина = 1,09 га), некоторые доходили до 30, а казаки требовали себе до 100 десятин на душу.

Право на землю имели только первые поселенцы, а всякий пришедший потом считался бесправным. В результате переселенцы, решившие обосноваться на юге уже после первого разделения земли, встречались там враждебно, хотя по решению общины им все-таки могли выделить землю. Такие «опоздавшие» поселенцы получили название «иногородних», не имеющих прав на землю. К 1904 году в Ставропольской губернии иногородних было столько же, сколько казаков, т. е. 1,2 млн. человек (Памятная книжка 1919:38). Борьба казаков с иногородними часто принимала ожесточенный характер от отдельных ходатайств казаков с просьбой выслать иногородних до столкновений и убийств.

Этот исторический экскурс необходим для того, чтобы стали понятны современные земельные отношения в этих южных равнинных краях. Ставрополье – это второй в нашей практике район после Подмосковья и других пригородов крупных городов, где существует явный дефицит земли и где она имеет большую ценность в сознании простых людей (см. раздел 2.2). Особенно это касается наиболее плодородных черноземов западных и центральных районов. Отношение к земельным паям здесь иное, чем во многих других районах России.

В современных условиях зерновые в южных районах – самая выгодная культура. Зерновыми занимаются и фермеры. Но для этого нужно много земли, а земельные доли, которые получают фермеры в собственность, небольшие – 6-10 га. Они могут получить землю в аренду у районной администрации из фонда перераспределения, но порой встречают сопротивление чиновников. Поэтому фермеры часто собирают земельные доли односельчан, уговорив их выйти их колхоза и отдать им земли в аренду. Чтобы привлечь к себе земельные паи, фермеры дают за аренду каждого пая около 3 т зерна (а это по ценам 2003 года было более га тыс. руб.), масло, сахар и т. п. Колхозы также вынуждены платить за паи, иначе все люди разбегутся к фермерам, но платят колхозы меньше. В результате фермеры зачастую побеждают в этой конкуренции, земли колхозов сжимаются, хотя и сейчас коллективные предприятия остаются главными землевладельцами юга.

Ставропольское колхозное лобби активно борется с фермерством. Например, в 2003 году активно обсуждался региональный закон, запрещающий организацию фермерского предприятия при наличии участка в собственности менее 300 га. При небольших земельных долях пайщиков это заведомо предполагает объединение фермеров и коллективную форму организации, что для них довольно сложно.

В результате при распашке около 80 % территории возникает дефицит сельскохозяйственных земель, и между крупными предприятиями и фермерами начинается настоящая земельная конкуренция. А выигрывают от этого владельцы земельных паев, т. е. местные жители, сдающие свои земли в аренду предприятиям и фермерам – за зерно.

Впрочем, эту конкуренцию не всегда можно назвать «честной». Например, в 2003 году в Ставрополье руководители коллективных предприятий требовали от населения заключения договоров на аренду земельных паев на га лет, а не на год, как было прежде, и только после этого выдавали арендную плату. Это поставило многих пайщиков, которые обещали осенью отдать свои земли ближайшим фермерам, в трудное положение: заключишь договор с колхозом, уже га лет своим паем не сможешь распоряжаться (а фермер на пай дает больше зерна, чем колхоз), не заключишь, отдашь пай фермеру – ничего не получишь за текущий год.

Существуют конфликты и между фермерами и населением. В тех претензиях, которые люди высказывают по отношению к фермерам, помимо заурядного неприятия тех, кто действует не как все, содержится и рациональное зерно. Однако виноваты в этом не фермеры, а чиновники, и проблемы эти часто не связаны с дефицитом земель. Приведем типичный пример конфликта между фермерами и их односельчанами, с которым мы сталкивались неоднократно. Рядом с селом или поодаль часто остаются неиспользуемые земли, на которых население обычно выпасает скот. Чаще они принадлежат сельской администрации, но бывает, что и предприятию. Они не используются так давно, что все уже и забыли, кому они принадлежат, и считают их ничейными. И вдруг колхоз (со злым умыслом или без) отдает эти земли в качестве его земельной доли новому фермеру. Фермер их распахивает и тем самым лишает население привычных пастбищ, что, естественно, вызывает «народный гнев». Такие конфликты возможны не только на юге, но практически в любом регионе России. Во многих селах нам жаловались на то, что фермеры распахали пастбища и теперь приходится далеко гонять скот, жаловались на фермеров, не понимая, что виноваты в этом не они, а колхозное начальство. Еще хуже для населения, когда подобные «ничейные» земли, много лет использовавшиеся под пастбища, администрация или колхоз продают под коттеджную застройку, что часто бывает на берегах живописных рек и в пригородах.

Проблемы землепользования обострились в связи с приходом на равнины Северного Кавказа инвесторов (см. раздел 2.2). Возможность быстрого оборота средств при минимальных затратах и высокой прибыли делает зерно весьма привлекательным не только для традиционных сельскохозяйственных производителей, но и для многих сторонних организаций (промышленных, строительных и т. п.). При этом к зерновому хозяйству обращаются как гиганты (например, «Газпром»), так и небольшие частные фирмы. В их поле зрения, естественно, попадают не убыточные предприятия, расположенные обычно на худших землях, а вполне работоспособные. Способов обанкротить любое предприятие множество, в том числе и путем предоставления натуральных или денежных кредитов, в которых сельскохозяйственные производители особенно остро нуждаются весной и часто не способны отдать их в срок осенью. В результате все действующие активы и техника переходят к новому «инвестору», а владельцам земельных долей ничего не остается, как передать их новому хозяину.

Выгодность вложений в сельское хозяйство районов с благоприятными природными условиями обусловила приход туда и крупных промышленных холдингов. Самый мощный агрохолдинг – у «Газпрома»: он купил уже 76 агропредприятий в основном в южных районах площадью полмиллиона гектаров. «Стойленская Нива» возникла на базе Стойленского горно-обогатительного комбината в Белгородской области. Еще в 1980-х годах он помимо добычи руды завел у себя для диверсификации прибыли швейное и пищевое производство. А в 1990-х годах стал формировать и собственную агроресурсную базу, скупая предприятия не только в Белгородской, но и в Воронежской, Курской, Тамбовской областях.

Для сельского хозяйства юга и для его населения это может иметь двоякие последствия. Те фирмы, что приходят надолго, как правило, помимо агропредприятий покупают элеваторы, налаживают переработку зерна и т. п. Они заинтересованы в стабильной урожайности и вкладывают деньги в улучшение истощенных при минимуме удобрений в 1990-е годы земель. Более мелкие фирмы-однодневки, заинтересованные в получении сиюминутной прибыли, ограничиваются расширением площадей зерновых без соблюдения элементарных севооборотов, что приводит к дальнейшему истощению земли. Но и те и другие сокращают число занятых на предприятии и стараются поменять его организационную форму так, чтобы ограничить возможности населения распоряжаться земельными долями, лишая его тем самым важного источника получения средств существования. Крупные агрохолдинги часто вместо земли предлагают работникам акции предприятия, по которым в некоторых случаях владельцы получают дивиденды. Так что сама по себе потеря права распоряжения землей еще не означает для населения катастрофы. Они как были много лет при социализме наемными работниками, так и остались. Другое дело, что в новых условиях не работает старый лозунг «Все вокруг колхозное, все вокруг мое». У полей частных фирм можно встретить вооруженных охранников с собаками (рис. 5.6.1 и 5.6.2), на них уже не выпасешь корову и с них ничего не унесешь домой.

Ценность южных земель, активность фермеров и нашествие инвесторов – все это способствует противодействию местных администраций купле-продаже земель. Этот конфликт предпринимателей и местных администраций помимо заботы о развитии региона имеет и еще одну подоплеку: привыкшие «рулить» в сельском хозяйстве, региональные власти не хотят выпускать из рук прибыльные отрасли. Рынка сельскохозяйственных земель ни в Краснодарском крае, ни в Ставрополье, скорее всего, не будет, так как краевые Думы в ответ на федеральный закон, разрешающий с 2003 года куплю-продажу земель сельскохозяйственного назначения, объявили мораторий на их продажу на 49 лет.

Таким образом, земельный пай на юге превращается в капитал местных жителей, необходимый им для выживания. Люди это прекрасно понимают – в отличие от многих других районов, где пайщики не знают, зачем им дали бумажку на право владения землей и что с ней делать. Однако права на земельные доли имеют далеко не все жители села, а только те, кто в момент перераспределения земель – в начале 1990-х годов – работал в колхозе. В то же время многие старожилы, те, кто работал в других местах, выехал ненадолго, был в армии и т. п., паев лишены, а значит, лишены и значительных дополнительных доходов, в чем они видят большую несправедливость (см. раздел 2.2). На Северном Кавказе все это сильно напоминает начало XX века. Такая ситуация – настоящая мина замедленного действия, весьма опасная.

Рисунок 5.6.1. Частное поле кукурузы

Рисунок 5.6.2. Современная охрана некоторых частных полей

Эта опасность усиливается со временем, так как паи передаются по наследству. В результате люди, приехавшие недавно или уехавшие из села, пользуются значительным дополнительным доходом от колхоза (ведь зерно можно продать), а сегодняшние работники, создающие этот доход предприятия, не имеющие земельных паев, дополнительных выплат лишены. Жалобы жителей на несправедливость подобного положения и требование его изменить мы слышали во многих селах, особенно в казачьих станицах с их политически активным населением.

В более демократичной Саратовской области в некоторых селах, где есть «зерновые» фермеры, собирающие паи населения, площади колхозов уменьшились за последние годы на треть и даже наполовину. Ведь по закону руководители предприятия обязаны выдать своим работникам земельные паи (хотя они и стараются дать им худшие земли). В селе Казала на правобережье Волги руководитель отказался было выдавать землю, так люди подали на него в суд и выиграли.

Несмотря на то что купля-продажа сельскохозяйственных земель разрешена в Саратовской области с 1998 года, соответствующие аукционы проходят крайне вяло, а цены на землю низки. Здесь хуже земли, ниже урожайность, меньше прибыли и пока еще нет такого нашествия «инвесторов», как в Предкавказье. Фермеры также не покупают землю и предпочитают собирать земельные паи населения в аренду. Только колхозы на юге Поволжья, в отличие от Ставрополья, оказались гораздо менее устойчивыми. Если еще в 1995 году в области в двух третях районов более 90 % зерна выращивали крупные предприятия, то уже в 1999 году таких районов было около половины, а к 2005 году остался всего один. В 40 % районов области крупные и средние предприятия производили в 2003 году менее половины зерна (Основные показатели 20046).

Новый федеральный закон, хотя и разрешает выход из колхоза и даже продажу земель, имеет одну статью-поправку, которая работает против фермеров. Раньше паи были абстракцией, фермер собирал, например, 10 свидетельств на землю у пайщиков и требовал от колхоза один большой участок. Теперь участок каждого пайщика в колхозе должен быть указан конкретно. Собирая земельные паи, фермер получает множество разбросанных участков, которые невозможно обрабатывать. В общем, руководители колхозов не дремлют и активно борются против фермеров.

Плата за земельные паи практикуется во многих регионах юга России, особенно зерновых. Тем не менее осознание высокой стоимости земли самим населением мы встречали нечасто. Например, в южном Поволжье слишком много заброшенных колхозных земель, которые активно используются населением в качестве сенокосов и пастбищ. И хотя население тоже получает зерно за использование их земельных долей предприятиями (там, где они сохранились) или фермерами, худшее состояние колхозов, чем на Северном Кавказе, и обилие свободной земли уменьшают в умах населения ее ценность вообще, и своих паев, в частности.

Еще меньшей ценностью земельные паи обладают в сознании жителей Нечерноземья, где предприятия обычно ничего не платят за их аренду. Они часто готовы отдать свои паи за бесценок. Но эти земли никому не нужны, хотя там приветствовался бы любой инвестор, желающий хоть что-то делать на заброшенных и зарастающих лесом полях.

Пригороды – борьба за землю

С позиций рекреации и экологии крупные агропредприятия и животноводческие комплексы вблизи столицы – помеха. Но уничтожать рентабельные предприятия, кормящие города, – слишком рискованно. Уникальное пригородное сельское хозяйство нельзя создать в других районах и скоро нужно будет охранять, как памятники культуры или заповедники.

Специфика хозяйств населения в пригородах заключается в том, что они вынуждены существовать в условиях достаточно острого земельного дефицита, высоких цен на землю и конкуренции разных типов пользователей. Помимо сельскохозяйственных предприятий здесь есть интересы и у городских дачников, и у банков, и у строительных, транспортных, торговых и других фирм. Купля-продажа земель в пригородах весьма интенсивна независимо от того, разрешена она официально или нет.

Стоимость одной сотки земли колеблется от нескольких сот долларов до нескольких тысяч или десятков тысяч вблизи Москвы. В пригородах крупных городов России земля давно приобрела настоящую цену.

Рассмотрим несколько видов конфликтов землепользования, возникающие в пригородах. Здесь можно выделить пять типов действующих «агентов», вступающих в очень сложные взаимоотношения в условиях дефицита земли: 1) местное сельское население, 2) городские дачники, садоводы, огородники, 3) строители коттеджей, 4) крупные и средние агропредприятия, 5) фермеры, 6) городские и сельские администрации, 7) сторонние финансовые и прочие фирмы.

Покажем наиболее типичные пригородные проблемы землепользования на примере Подмосковья. В таблице 5.6.1 мы попытались выделить не формальных владельцев паев, которые считаются собственниками земли, хотя ею распоряжается предприятие, а реальных частных пользователей земель, в той или иной степени занятых сельскохозяйственным производством – фермеров, владельцев индивидуальных хозяйств, дачников, – в противоположность коллективным сельскохозяйственным предприятиям. Последние сократили свою долю в территории Московской области с 47 % в 1990 году до 34 % в 2004-м, а в подмосковных сельхозугодьях – с 94 % до 85 % (Сельское хозяйство 2004:235). Несмотря на крайнюю востребованность земли под Москвой, доля крупных и средних предприятий в сельскохозяйственных угодьях здесь даже выше, чем в России в среднем (см. раздел 3.2). Тем не менее доля частников в землепользовании выросла за те же годы в 3 раза, хотя они занимают всего 6 % подмосковных земель.

Таблица 5.6.1. Земли коллективных агропредприятий и частных землепользователей в Московской области, 1985–2004, тыс. га

Рассчитано по официальным отчетам о наличии земель в Московской области и их распределении по категориям, угодьям, собственникам, землепользователям и землевладельцам (форма 22-3).

Примечательно, что при положительной динамике частного землепользования, в том числе увеличении земель сельских жителей в 1,5 раза, самый бурный его рост был характерен все-таки для горожан. А доля фермеров, достигнув максимума в 2001 году, стала снижаться. Это связано не только с общероссийскими тенденциями (см. раздел 5.2), но и с вытеснением фермеров с дорогих земель за пределы Московской области.

В целом благодаря разрастанию земель под садами, коттеджами и сокращению обширных земель бывших колхозов и совхозов землепользование в Подмосковье становится «мелкошинкованным». Однако если учесть, что наиболее пространственно агрессивно здесь строительство шикарных особняков, то в отличие от других регионов эта мозаичность еще не означает увеличения трудоинтенсивности использования земель.

В Подмосковье коллективные предприятия в ближайших к Москве районах уже к 2000 году потеряли более половины своих посевных площадей (табл. 5.6.2). В остальных районах, несмотря на натиск частников, потери невелики (20–30 %) и, по крайней мере, гораздо меньше, чем в других регионах Нечерноземья – благодаря относительной устойчивости крупных предприятий в этой пригородной зоне.

Рисунок 5.6.3. Структура землепользования на стыке Пушкинского и Щелковского районов

Таблица 5.6.2. Распределение частного сельскохозяйственного и рекреационно-сельскохозяйственного землепользования в Московской области по зонам удаленности от Москвы, 2001, %

Таблица 5.6.3. Стоимость земли под строительство в ближнем Подмосковье на разном расстоянии от МКАД, 2003, USD за 1 сотку

Источники: Игнатьева 2003; Ступин 2003.

Распределение разных видов частного агрорекреационного землепользования по зонам удаленности также отличается (см. табл. 5.6.2). Дачи и «индивидуальное жилищное строительство» больше всего тяготеют к Москве (в двух первых зонах сосредоточено соответственно 85 и 70 % от общего их числа). Три четверти садов находятся во второй и третьей зонах. А фермеров больше всего на окраинах.

Если распределение частных владений бедного и среднего слоев населения довольно стабильно, то предпочтения богатых меняются.

В 1990-х на первом месте по востребованности с большим отрывом находилось Рублево-Успенское направление. Сейчас оно наиболее востребовано: 34 % заявок на покупку и строительство коттеджей только вблизи столицы (Дачи 2004). Но уже в 15 км от Москвы на первое место выходит Новорижское шоссе (42 %). Доля Рублево-Успенского направления снижается до 18 %, немногим опережая Калужское направление (17 %). При удалении свыше 30 км также лидирует Новорижское шоссе, но становятся все популярнее Киевское и Минское направления. Стоимость одной сотки земли в 2003 году оставалась самой высокой все же на Рублево-Успенском направлении (табл. 5.6.3), поднимаясь в живописных лесных местах до 40 тыс. долларов (Ступин 2003).

Самое главное, что востребованность земли горожанами и ее дороговизна вступают в противоречие с развитием сельского хозяйства области. А ведь Московская область, в отличие от многих развитых стран, где сельское хозяйство давно ушло из пригородов, сохранила свое ведущее положение в агрокомплексе России, занимая по объему валовой продукции 3-е место после Краснодарского края и Татарстана. Во многом это связано с общим кризисом агропроизводства в России, начавшимся еще задолго до 1990 годов, при котором наиболее стабильные предприятия сохранялись в основном в южных и пригородных районах (Нефедова 20036:130–141). Из 100 самых крупных и эффективных сельскохозяйственных предприятий России треть расположена в Московской, Ленинградской областях и в Краснодарском крае. Урожайность основных культур и надои молока в Московской области в 2–3 раза выше, чем в окружающих регионах, хотя природные условия гораздо лучше, например, в Калужской и Рязанской областях. Рентабельность агропредприятий Подмосковья также всегда была выше, чем в смежных областях. Для Подмосковья в наибольшей степени характерно выстраивание вертикальных цепочек агропромышленных структур, и часть предприятий уже куплена пищевыми гигантами или работает с ними в тесной кооперации. Именно подмосковные предприятия служат наиболее стабильными поставщиками продукции на московский рынок и перерабатывающие предприятия Москвы и области, включая и предприятия с иностранными инвестициями (Danone, Campina, Ehrmann и др.), снабжающие всю страну. При этом более двух третей животноводческого производства расположено в первой, второй и третьей зонах соседства со столицей, где наиболее заметно расширение землепользования горожан. С их точки зрения, столь крупные агропредприятия и животноводческие комплексы вблизи столицы не нужны. Но уничтожать рентабельные предприятия, кормящие города, – слишком рискованная стратегия. Эта проблема довольно серьезна, так как производства такого типа не только в глубинке, но и в полупериферийной зоне функционировать не смогут (см. подробнее: Иоффе, Нефедова 2001: Нефедова 20036:290–301).

В отличие от многих других регионов России, в которых огромные площади заброшенных земель убыточных предприятий никем не востребованы, в пригородах агропредприятиям земли не хватает. Многие руководители крупных и рентабельных предприятий в разных районах Московской области во время проводимых нами интервью жаловались на недостаток земель и готовность расширять площади пашни. Если какое-то производство дышит на ладан и не использует свои земли, то на них тут же находятся охотники – соседние предприятия. Они готовы покупать имущество убыточных колхозов и в дополнение к ним получать земельные паи работников, причем даже не соседних, а удаленных, в том числе и в других регионах (предполагая расположить там многолетние травы, сенокосы и прочие нетрудоемкие производства). Все колхозное лобби России активно выступало против закона, разрешающего куплю-продажу сельскохозяйственных земель, и только в некоторых сильных предприятиях Подмосковья мы встречали одобрение этого закона руководителями, поскольку он позволяет расширить землепользование.

Однако помимо самих агропредприятий на земли их менее удачливых собратьев находится множество других «охотников». Земельная конкуренция сельского хозяйства с другими видами землепользования (массовой жилищной застройкой, транспортом, инфраструктурными объектами и т. п.) очень велика. В отличие от южных районов, где целью борьбы за землю является организация прибыльного зернового хозяйства, в пригородах наиболее агрессивны риэлторские и строительные фирмы. В рамках нашей темы наиболее важны тенденции расширения процессов «недружественного поглощения» агропредприятий и активная скупка земельных долей населения банками и строительными фирмами – с целью получения земли под строительство. Поскольку федеральным и подмосковными законами купля-продажа сельскохозяйственных земель до 2003 года была официально запрещена, передача земли осуществлялась через процедуру дарения (за определенную мзду, конечно), так что сельские жители за совершенно неадекватную цену лишаются своих земельных паев, а предприятие – земель, и бороться с этим довольно трудно. Практикуются скупка акций предприятия, перехват контрольного пакета акций и смещение руководителя, а также искусственное банкротство.

Не хватает площадей и администрациям ближайших к Москве районов. Они даже договариваются о приобретении земель для своих граждан под сады и огороды в более удаленных районах области или в соседних регионах, оставляя свои земли для москвичей, предлагающих большие деньги. Более того, районные власти (часто вместе с руководителями предприятий) в обход областного постановления о недопустимости перемены целевого назначения земель находят пути преобразования части сельскохозяйственных земель в участки под строительство. Например, районные власти имеют право выделять под застройку небольшие участки до 3 га. Но если издать несколько таких постановлений, получится достаточный участок для нового коттеджного поселка. Часто под строительство отдаются окраины полей, которые переводятся в неудоби.

При сохранении и усилении товарности крупных предприятий, товарность хозяйств населения в Московской области, за исключением некоторых районов типа Луховицкого, в среднем ниже, чем в других пригородных районах. Близость столицы и возможность заработать деньги при обилии продовольствия в подмосковных магазинах способствуют тому, что свое хозяйство играет все более второстепенную роль. Наступление коттеджей и уменьшение естественных сенокосов и пастбищ лишает возможности содержать корову даже для тех немногих жителей, которые еще готовы это делать.

И все-таки в пригородах крупнейших городов при дефиците земли именно общественный агропромышленный сектор вступает в наиболее сильное противоречие с рекреационными потребностями горожан и финансовыми аппетитами крупных бизнес-структур, наживающихся на продаже земель и строительстве дорогих коттеджей. Уникальное пригородное сельское хозяйство, на которое опирается снабжение городов, скоро нужно будет охранять так же, как памятники культуры или заповедники.

Однако не только сельское хозяйство страдает от строительных и прочих фирм. Наступление коттеджей на старые дачные поселки, вытеснение коренных жителей (и туристов) из самых живописных и удобных для строительства мест, огораживание лесов, прилегающих к коттеджным поселкам, лишающее доступа к остаткам полудикой природы – все эти факты активно обсуждаются в средствах массовой информации, как и повсеместное нарушение экологических норм.

Итак, основные зоны востребованных рынком земель – это пригороды крупных городов и южные районы с наилучшими агроклиматическими условиями. Именно здесь чаще всего возникают острые конфликты, связанные с собственностью на землю и ее перераспределением. В таких районах становятся важными все три составляющие земельной собственности: пользование, распоряжение и владение ею (Проблемы собственности 2005: 11). Это ощущают и местные предприниматели и население. Тем не менее юридическая безграмотность и незащищенность населения, фермеров и многих крупных агропредприятий позволяет сторонним организациям манипулировать ими и захватывать земли.

Именно в таких районах дефицитных и объективно дорогих земель их оборот имеет «теневой» характер, приносит немалый доход (чаще коррупционный) и нуждается в легализации – хотя бы для наполнения местных бюджетов. Нужны и разумные правила ограничения и регулирования землепользования, однако в реальных условиях России они обычно не работают вообще или становятся источником обогащения чиновников.

Глава 6 Социально-экономические изменения сельской местности

6.1 Проблемы частных сельских хозяйств в России

Мотивация хозяйств населения

Самыми устойчивыми оказались как высокотоварные, особенно специализированные, так и абсолютно нетоварные хозяйства. Владельцы тех и других в большинстве своем сохранили бы туже специализацию и объемы даже при сильном росте своих официальных зарплат.

В обследованных нами районах сельским хозяйством занимаются буквально все, независимо от профессии и зарплаты. Директор НПО «Пойма» в Луховицком районе Подмосковья, де-факто хозяин 5,6 тыс. га коллективных земель, дома на личном огороде в 50 соток выращивает на продажу картофель. Его аргумент: «Огород не может пустовать, земля должна работать». Почти то же самое мы слышали от старой больной женщины, которая, падая на своем огороде, упорно сажает тот же картофель, несмотря на протесты городских родственников, готовых снабдить ее дешевым покупным картофелем. Эти социальные образцы так сильны, что даже московские дачники включаются в сельское хозяйство.

Мы пытались с помощью опросов населения в разных регионах России понять мотивацию его сельскохозяйственной деятельности.

В наших анкетах был и такой вопрос: «Как бы вы вели свое хозяйство, если бы зарплату или пенсию вам повысили в 5 раз?» Именно такой гипотетический доход в 2–7 тыс. руб. в 2001–2003 годах можно было считать сносным для жителей деревни. Если люди ведут свое хозяйство в целях выживания, то при подобных доходах они должны были бы его свернуть. О том, какая часть населения в исследуемых нами районах обладает потенциалом роста, уже говорилось в разделе о товарности индивидуальных хозяйств (см. табл. 4.2.4). Таблица 6.1.1 показывает возможные перспективы индивидуального хозяйства в зависимости от специализации, положения и природных условий.

В подмосковном Луховицком районе наиболее устойчивы товарные хозяйства в «огуречной» и «капустной» зоне. Сельские жители там целиком зависят от доходов со своей земли и продолжали бы вести такое же хозяйство и при дополнительных доходах извне. В водораздельной «картофельной» зоне при повышении зарплат или пенсий жители охотно уменьшили бы размах своей деятельности.

В Рязанской области наиболее устойчивыми оказались хозяйства полупригородной и полупериферийной зон, где 40 % опрошенных сохранили бы хозяйство на прежнем уровне, а 30 % его бы расширили.

В пригородах при примерно такой же доле активных людей, готовых к расширению сельскохозяйственной деятельности, число тех, кто радикально свернул бы свое хозяйство, в том числе и товарное, самое высокое. На периферии население более пассивно.

Таблица 6.1.1. Устойчивость хозяйств населения в разных регионах в зависимости от специализации, положения и национальности, % от числа опрошенных

В целом самыми устойчивыми оказались и высокотоварные, особенно специализированные, и абсолютно нетоварные хозяйства. И те и другие в большинстве своем сохранили бы ту же специализацию и объемы даже при сильном росте официальных зарплат. Владельцы первых – потому, что, по сути, являются неформальными фермерскими хозяйствами, хотя и «окуклившимися» в приусадебном пространстве, и потому, что для них это основная работа. Владельцы вторых – потому, что традиционно привыкли использовать землю для собственного пропитания: так надежнее. А вот владельцы малотоварных хозяйств чаще производят продукцию на продажу по нужде, из-за невыплат или небольшого размера своих зарплат. При увеличении их размера они готовы сократить производство и перейти в «нетоварную» группу.

Таким образом, мотивация деятельности в хозяйствах населения носит двоякий характер. Она лишь отчасти – только в товарных хозяйствах – связана со стремлением улучшить свое материальное положение. Чаще это – необходимость, связанная с недостатком денег и дефицитом продовольствия, которые восполняются за счет труда на своем подворье. Велика и роль традиций, тех самых социальных эстафет, о которых уже шла речь в разделе 2.7. Только там они служили механизмом воспроизводства в одном и том же сегменте высокотоварного хозяйства. Но их можно распространить и на хозяйства населения в целом.

Почему у нас мало фермеров?

Именно хозяйства населения заняли ту нишу, которая предназначалась в начале реформ для профессионального фермерства.

Когда в России начинались реформы, у многих людей были иллюзии, что стоит ввести рыночные отношения и дать крестьянам свободу выбора, как колхозы исчезнут и все станут фермерами. Тем не менее опросы показывают, что даже после десятилетнего кризиса коллективных предприятий 80 % их работников по-прежнему ориентированы на коллективные формы сельскохозяйственного производства (Калугина 2001:57), предпочитая сочетать, как и раньше, работу в колхозе с хозяйствованием на своем личном подворье. Именно хозяйства населения заняли ту нишу, которая предназначалась реформаторами для специализированного фермерского хозяйства. Индивидуальные хозяйства в России не вырастают в фермерские, хотя идет увеличение товарности личных хозяйств населения. Более того, наметилась обратная тенденция – преобразования фермерских хозяйств в ЛПХ. Они продают значительную часть своей продукции и имеют порой немалый доход, но формально не относятся к фермерским. Отчасти это вопрос институциональный. Например, в Германии многие из таких хозяйств считались бы фермерскими, так как там одним из основных критериев является получение от сельского хозяйства не менее 50 % общего дохода (Зинченко 2002:13). Правда, в Европейском союзе для фермеров есть и другие формальные критерии: наличие не менее 2 га используемых сельскохозяйственных земель, 8 и более коров или свиней и/или более 200 кур. Есть в Европе и подсобные сельские хозяйства, число которых составляет 57 % от всех агропроизводителей. Правда, дают они только 10 % общеевропейской сельхозпродукции (Там же). Да и в США, по американской переписи населения, фермером считается человек, живущий в сельской местности и получающий от продажи сельскохозяйственной продукции более 1000 долларов годового дохода. То есть многие российские товарные индивидуальные хозяйства и по европейским, и по американским меркам можно отнести к числу фермерских.

Прежде, в 1970-х годах, к фермерам в США относили даже тех, кто имел более га акров (около 4 соток) земли, жил на ней и получал как минимум 50 долларов дохода в год.

И все же механическое перенесение западных принципов мотивации труда на российскую почву без учета ее экономических, социальных, географических особенностей не дает результатов. Опросы общественного мнения в селе в конце 1980-х годов показывали, что вести самостоятельное хозяйство хотели бы только 10–15 % сельских жителей. Эти га%, вышедшие из коллективных хозяйств или приехавшие из городов, в том числе и из других регионов, составили к концу 1990-х костяк фермерского движения. Подавляющая же часть занятых в сельском хозяйстве не готова к экономическим рискам и самостоятельности.

Нежелание значительной части опрошенных нами людей сворачивать свое агропроизводство даже при увеличении прочих доходов говорит о том, что людей заставляет вести свое хозяйство не только нужда. А желание расшириться при наличии средств указывает на значительный внутренний потенциал индивидуальных хозяйств. Тем не менее надежды реформаторов на широкое развитие фермерства в России не оправдались.

Отчасти это можно объяснить принципиально иной по сравнению с хозяйствами населения мотивацией фермерского хозяйства, которая связана не с выживанием, не даже со стремлением улучшить свое экономическое положение. Главными мотивами у фермеров являются «стремление к независимости, самостоятельности в хозяйственных делах, возможность реализации собственных планов, карьерные устремления» (Калугина 2003).

Все причины, тормозящие развитие фермерского хозяйства в России, можно разделить на две условные группы: объективные, или внешние, связанные с экономическими, законодательными и прочими условиями современной России, и субъективные, или внутренние, связанные с особенностями самого населения.

Экономические и бюрократические барьеры для развития частных хозяйств

I. Организационные препятствия. В начале 1990-х годов получить фермерский статус было относительно легко даже людям, посторонним для сельского хозяйства, в том числе горожанам. Для этого надо было окончить специальные непродолжительные курсы и представить развернутый план своего хозяйства. А сельским жителям это было, как ни странно, труднее, так как переход к фермерскому хозяйству был связан с выходом из колхоза и выделением земельного пая, который использовался коллективным предприятием. И вот здесь возникало множество препятствий со стороны колхозной и районной администраций, а порой и односельчан. Людям выделяли пай очень далеко от села или давали самые худшие земли.

2.  Отсутствие помощи коллективных предприятий. Случаи взаимодействия фермеров и бывших колхозов крайне редки, поскольку они являются конкурентами и в специализации, и в сбыте продукции, и в аренде земельных паев крестьян. Поэтому, организуя самостоятельную экономическую единицу, крестьянин не может рассчитывать на помощь со стороны администрации колхоза (если в фермеры не шли сами представители администрации) да зачастую и самих колхозников. Оставаясь же работником колхоза и ведя свое индивидуальное хозяйство, крестьянин активно пользуется помощью коллективных хозяйств. Опросы в Новосибирской области, например, показали, что более половины семей считают именно потерю помощи коллективных предприятий основным препятствием в создании фермерского хозяйства (Калугина 2001:24).

3.  Необходимость отчитываться. Статус предприятия накладывает на фермеров определенные обязательства – они должны регулярно отчитываться о своей деятельности. Именно этой отчетности сельские жители панически боятся и из-за неумения вести такие расчеты, и из-за привычки обманывать государство, которое постоянно создавало для своих граждан невыносимые условия. И хотя современная отчетность сильно упрощена, страх перед бюрократией по-прежнему силен.

4.  Неудовлетворительное состояние законодательства и неблагоприятные общие экономические условия (высокие налоги, высокие цены на горючее, удобрения, незащищенность собственности и т. п.). Законодательство не всегда было нацелено на поддержку развития фермерских хозяйств. В начале 1990-х годов для фермеров было создано много привилегий: они имели доступ к дешевым кредитам на покупку техники, освобождены от налогов. Однако уже с середины 90-х эти льготы действовать перестали. Правда, в России у производителей сельскохозяйственной продукции условия все равно лучше, чем у всех остальных производителей – из-за отсутствия налога на прибыль и крайне низкой платы за землю, делающей ее практически бесплатной (и то и другое является формой весьма существенной дотации сельскому хозяйству). И тем не менее для небольших хозяйств, почти не имеющих прибыли, существующая система налогов все равно оказалась непосильной.

Но главное – нет закона, который регулировал бы финансовую помощь фермерам, нуждающимся в кредитах. Получить кредиты могут только уже стоящие на ногах, «проверенные» фермеры. Система кредитования населения в России вообще слабо развита по сравнению с западными странами, и даже с Китаем. А кредитование крупных предприятий имеет весьма негативный опыт, так как большинство колхозов и совхозов кредиты никогда не отдавало.

5.  Отсутствие техники. Те фермеры, что в начале 1990-х годов благодаря дешевым кредитам смогли приобрести тракторы, комбайны и т. п., находятся сейчас в существенно более благоприятном положении по сравнению с теми, кто решил стать фермером позже. Цены на технику так высоки, что купить ее практически невозможно. Тем не менее частные тракторы в деревнях есть, и немало. Это преимущественно та техника, которая прежде принадлежала колхозам и была впоследствии тем или иным способом приватизирована. Но ее владельцы все равно не становятся фермерами, предпочитая вести индивидуальное хозяйство и подрабатывать у соседей. Так что само по себе наличие или отсутствие техники не является основным фактором развития фермерства.

6.  Отсутствие системы сбыта продукции — ключевая проблема и для коллективных и для индивидуальных хозяйств. Пищевые предприятия с мелкими частниками, как правило, не работают, предпочитая крупные партии, – слишком хлопотно проверять качество разнородной продукции. Оптовых рынков в городах крайне мало, а развитие рэкета и общая криминализация обстановки в России заметно ограничивает возможности дальних перевозок и продаж продукции в неблизлежащих городах.

Все эти факторы, безусловно, препятствуют перерастанию индивидуальных хозяйств – даже товарных – в фермерские. Свой, никому не подотчетный участок иметь спокойнее и порой доходнее. Тем не менее сегодня в России около 260 тыс. фермерских хозяйств. Даже если отбросить половину мнимых фермеров, оставшиеся все-таки смогли преодолеть описанные сложности.

Опросы, проведенные в Новосибирской области (Калугина 2003), показали, что более 30 % сельских жителей согласились бы открыть собственное дело или заняться фермерством при наличии стартового капитала (66 %), снижения налогов (23 %), соблюдения гарантий (18 %), доступности цен на производственные ресурсы (19 %) и организации сбыта (17 %). Доля селян, которые ни при каких условиях не согласились бы открыть собственное дело, составляет примерно 40%

Более того, если представить, что значительная часть перечисленных выше препятствий исчезнет, готовы ли люди к неизбежным коммерческим рискам? Рационально ли экономическое поведение жителя сельской России, важны ли для него понятия выгоды, полезности?

Мнения социологов расходятся, и есть такие, кто считает: если человек не хочет или не может вписаться в рыночные отношения, он расценивает это как «недоступную выгоду» (Клямкин, Тимофеев 2000:21–25).

Социально-психологические барьеры

У населения в качестве мощного фактора и даже ресурса его деятельности выступает традиция. Срабатывает суженность мышления, которая ограничивает выбор. Главное – не формальное, а реальное – различие между хозяйствами населения и фермерами состоит в том, что у хозяйств населения преобладает адаптивное, приспособительно-пассивное поведение, а у настоящих фермеров – активное рыночное.

Причины того, что люди не идут в фермеры, а предпочитают вести индивидуальное хозяйство, заключаются не только в неблагоприятной экономической и прочей среде, но и в истории страны, и в ментальности ее жителей.

Есть глубинные исторические факторы, отличающие российское крестьянское хозяйство от западного. В.Г. Виноградский (1999:2000) подводит под них две теории: теорию трудового крестьянского хозяйства А.В. Чаянова и теорию моральной экономики Дж. Скотта.

Концепция трудового крестьянского хозяйства была разработана А.В. Чаяновым в начале XX века, когда на селе жило 85 % жителей России и ее сельская местность характеризовалась явной перенаселенностью. В работе «Организация крестьянского хозяйства» он вывел модель трудовой организации российской деревни, отличную от западной. Для российских крестьян, по его мнению, была важна не выработка (и заработок) каждого работника, а занятость всех членов семьи и ее общий доход. Вместе с общинными традициями это сформировало устойчивое пренебрежение к личной производительности труда и эффективности индивидуальной работы (Чаянов 1989).

«Моральная экономика» Джеймса Скотта рассматривает модель выживания, характерную для развивающихся стран в зоне рискованного земледелия (Scott 1976). В условиях России с ее повышенными природными и социально-политическими рисками главным становится каждодневный «прокорм», а не риск ради будущих негарантированных прибылей.

Опыт рыночного хозяйствования и соответствующий человеческий капитал не могли появиться и в советскую эпоху, когда российские крестьяне были обращены в наемных работников и практически лишились навыков самостоятельного хозяйствования на земле. В ходе коллективизации лучшие работники российской деревни были физически уничтожены. Долгие годы ее депопуляции и оттока наиболее активных ее жителей в города пропустили оставшееся в живых после сталинских репрессий сельское население России через своего рода механизм отрицательной селекции.

Оценки сформировавшегося типа советского и постсоветского человека, как правило, весьма неблагоприятны. Его главной чертой признается психологическое отчуждение от собственности, власти и даже от результатов своего труда (Заславская 2003:31). Ю.А. Левада называет следующие особенности постсоветского человека: ограниченность притязаний, долготерпение, приспособляемость, априорное недоверие власти, отказ от открытого отстаивания своих интересов с заменой его пассивным саботажем властных решений. Сознание нашего современника несет в себе пережитки многовекового рабства, проявляющиеся в низком самоуважении, пренебрежении к законам, вороватости, склонности работать спустя рукава и т. д. (Левада 2000). И хотя человеческий капитал не является простой суммой потенциалов или реальных возможностей отдельных личностей и формируется в результате длительного развития той или иной человеческой общности с учетом накопленных знаний, традиций и т. п., опыт реформ 1990-х годов показал, что этот фундамент современной России не очень надежен.

Социологи отмечают также суженную мотивацию деятельности постсоветского человека. Например, исследования в Белгородской области показали, что при предоставлении крестьянам возможностей расширения деятельности (включая землю, беспроцентные ссуды, возможность самореализации и т. п.) мотивировать их оказалось нечем (Хисамова 2000). Каждый второй из опрошенных сказал, что ему не нужен туалет в доме, 60 % опрошенных не хотели расширять свое хозяйство, столько же открыто заявили, что не считают воровство зазорным. Налицо пассивность, минимизация потребностей, неопределенно-мечтательные надежды, что все как-нибудь само собой улучшится. Причем чем беднее человек, тем больше уклонение от активности, и наоборот. Только 5 % были готовы к той или иной предпринимательской деятельности, но прогнозировали негативную реакцию окружающих и не решались взяться задело. З.И. Калугина отмечает, что в сельской местности еще не произошел переход от традиционного и ценностно-рационального поведения (по терминологии Макса Вебера) к целерациональному, преобладающим мотивом которого становится достижение определенных экономических целей (Калугина 2001:63).

Психологические ограничения населения особенно видны в тех районах, где развита аренда колхозных полей частниками, например, в Ставрополье или в Саратовской области. Почему местные жители в большинстве своем не пробуют арендовать эти поля для производства товарной продукции, хотя и местная администрация, и сами предприятия всячески поощряют их к этому (снижается арендная плата, предоставляется техника и т. п.)? Почему рискуют заниматься этим мелким бизнесом в основном мигранты, да и то нерусские, и еще молокане с их почти протестантской этикой, а местные жители подрабатывают у них на прополке за мизерную плату? На наш взгляд, срабатывает суженность мышления, которая ограничивает имеющиеся возможности выбора.

Однако мы не настаиваем на этой гипотезе, которая, безусловно, нуждается в дополнительном подтверждении. По словам Г. Родионовой, «чтобы людям захотелось рискнуть, они должны располагать чем-то сверх жизненно необходимого. Бедные не хотят конкурировать: они стремятся выжить одним колхозом» (Родионова 2004: 100).

По мнению В.А. Пуляркина, основной водораздел в сельском менталитете виден именно на линии «крестьянство – фермерство». Крестьянину свойственна ориентация на самодостаточность, экономическую замкнутость (Экономическая география 2003:211). Здесь в качестве мощного ресурса выступает традиция. Риск для крестьянина допустим лишь в тех пределах, которые не ведут к подрыву самого бытия семьи из-за неурожаев и других неудач. Фермер, наоборот, вынужден избегать излишнего консерватизма, так как инициатива и нововведения дают ему шанс снизить издержки производства. Фермеры должны обладать хорошей профессиональной подготовкой и высоким образовательным уровнем. Именно поэтому в России самые удачливые фермеры – это специалисты и руководители бывших колхозов, имеющие и аграрное образование, и опыт руководящей работы. Можно сказать, что главное – не формальное, а реальное – различие между хозяйствами населения и фермерами состоит в том, что у хозяйств населения преобладает адаптивное, приспособительно-пассивное поведение, а у настоящих фермеров – активное рыночное.

Переход от личного подсобного хозяйства к фермерству – это не только проблема земли, собственности и т. п. Это шаг от несвободы к свободе. Психология выживания не предполагает свободы действий, а следовательно, не ведет к развитию (Сен 2004; Хуей Цинь 2003).

Тем не менее 20 лет с начала перестройки не прошли даром. Социологи и психологи отмечают ясно выраженную в последние годы тенденцию к индивидуализации ценностей, ослаблению патерналистских установок, росту ориентации людей на собственные силы, рационализации поведения (Дилигенский 2000:413; Заславская 2003:88). Так, Г.Г. Дилигенский выделяет три типа возникающего в России индивидуализма: 1) вынужденный, 2) конструктивный, связанный с проявлением личной инициативы, 3) асоциальный, характерный преимущественно для молодых поколений и отличающийся высоким уровнем автономии личности и противопоставлением общественным нормам собственных правил (Дилигенский 2000:414).

3. Калугина также отмечает, что 35 % опрошенных ею в Новосибирской области уже не ждут манны небесной, а считают, что «сами должны делать свою судьбу и жизнь» (Калугина 2001:161). Более половины опрошенных в ходе этого исследования ответили, что в жизни человека все зависит как от него самого, так и от внешних обстоятельств. А на вопрос: «На кого или на что Вы рассчитываете в улучшении своей жизни?» – 63 % ответило: «Только на себя, на свою активность».

Таким образом, некоторые сдвиги в мировоззрении большинства жителей просматриваются. Однако понимать еще не значит делать. Отношение к земле наглядно выявляет и экономические и ментальные ограничения и трудности выхода за рамки индивидуального частного хозяйства. Показательны ответы подмосковных жителей на вопросы наших анкет о частной собственности на землю. Сочетание типичных ответов на два вопроса: «Кому должны принадлежать сельскохозяйственные земли?» и «Нужна ли частная собственность на сельскохозяйственную землю лично вам?» – кажется парадоксальным. Люди убеждены, что сельхозугодья в принципе должны принадлежать государству (30 % опрошенных) или колхозу (тоже 30 %), но тем же самым респондентам частная собственность на сельскохозяйственные земли нужна. Дело в том, что сельскохозяйственные земли вообще и приусадебная земля – понятия для крестьян разные. Отвечая на второй вопрос, они видят свой кровный участок у дома, которым и ограничено их представление о доступной и дорогой ему земельной собственности. Лишь каждый четвертый думает, что сельхозугодья должны принадлежать крестьянам и фермерам (остальные затруднились ответить). Эта четверть, видимо, и составляет ту часть сельского населения Подмосковья, которая готова к самостоятельной деятельности.

Но есть и еще один фактор, связанный с неразвитостью правового мышления сельских жителей. Долгое отсутствие частной собственности и деление земель в умах людей на «мою», «ничейную», которой все пользуются, и «чужую», которой пользоваться нельзя (см. раздел 3.2), привели к возникновению особого культурного феномена – люди присваивают то, чем пользуются, не заботясь, кому это принадлежит.

Это феномен псевдохозяина, по определению А. Высоковского (2002: 165). И только в районах дефицита земель люди начинают понимать реальное содержание собственности (см. раздел 5.6).

Географические факторы и ограничения

Активность и пассивность населения имеют свое географическое измерение. Они зависят от природных ограничений, удаленности от городов, депопуляции населения и его национального состава, наконец, от обустроенности территории.

Наши примеры показывают, что есть районы, где большая часть населения давно перешла на товарное хозяйство. Это, прежде всего, пригороды (за исключением московского и петербургского), где, помимо благоприятных общих экономических условий, ключевым является тот факт, что доля более активного населения там выше. Есть целые районы специализированного товарного индивидуального хозяйства, сложившиеся исторически, примеры некоторых из них приводились в разделе 2.7. В таких районах, несмотря на конкуренцию, людям все же легче вести товарное хозяйство, там они не выделяются среди других.

Но даже там население избегает фермерского статуса и предпочитает вести свое хозяйство как «личное подсобное».

Именно географические факторы раскрывают разные условия для развития товарного фермерского хозяйства, как внешние (условия разных территорий), так и внутренние (географические различия в человеческом факторе). Перечислим эти факторы.

1.  Природные ограничения и агроспециализация. Природные условия ограничивают возможности произрастания определенных культур.

В современных условиях России наиболее выгодно производство зерна и подсолнуха. Поскольку большая часть фермеров занимается именно этими культурами, они тяготеют к районам с благоприятными условиями для зерновых культур.

2.  Различия в депопуляции и национальном составе населения в сельской местности. Длительная депопуляция сельской местности привела к тому, что активных предприимчивых людей в деревне, особенно на периферии нечерноземных регионов, почти не осталось. Но даже те, кто остался, часто не в состоянии вести хозяйство, ориентированное на продажу продукции. В районах, потерявших население, складываются условия, непригодные для любого бизнеса: надежных работников не найдешь, сбыта нет, фермеры живут в атмосфере недоброжелательства. Поэтому значительная часть фермеров там становится неудачниками и часто спивается. Лучше сохранившийся социально-демографический потенциал сельских территорий с преобладанием нерусского населения часто обусловливает повышенную его активность – если не в форме фермерских хозяйств, то в разных формах предпринимательской деятельности и мощного индивидуального хозяйства.

3.  Инфраструктурная необустроенностъ России. Для того чтобы продать продукцию, ее надо как минимум вывезти с места производства. В России же чем дальше от крупных городов, тем хуже дороги. Очень часто окраины нечерноземных регионов просто отрезаны от цивилизации.

6.2 Неформальная экономика и хозяйственная самоорганизация в сельской местности

Неформальная экономика

Реформы, затеянные ради движения вперед, отбросили сельское сообщество назад, в царство неформальных и немонетарных отношений. Нежелание сельских жителей выйти из тени или хотя бы из рамок самообеспечения – признак аграрного общества, что кажется парадоксальным при таком уровне урбанизации, которого достигла Россия.

Какими бы разнородными ни были хозяйства населения, где бы они ни находились, их всегда отличала колоссальная трудозатратность. Даже став товарными, они все равно предпочитают опробованные технологии и подходы. Панически боятся они и легализации доходов. Впрочем, формально их нельзя отнести к сфере «предпринимательской деятельности». В Гражданском кодексе РФ она определяется как «самостоятельная, осуществляемая на свой страх и риск деятельность, направленная на систематическое получение прибыли от пользования имуществом, продажи товаров, выполнения работ или оказания услуг лицами, зарегистрированными в этом качестве в установленном порядке». Поскольку индивидуальный сектор сельского хозяйства как предпринимательский не регистрируется, его часто относят к теневому, неформальному.

Разделение экономики на «белую» (официальную), «серую» (неформальную, теневую) и «черную» (криминальную) стало в последние годы очень модно. Мы не будем вдаваться в вопросы дефиниций и причин этого явления – это блестяще сделано Теодором Шаниным и его коллегами в книге «Неформальная экономика» (Неформальная экономика 1999). Отметим лишь, что хозяйства населения наиболее ярко демонстрируют социально-экономические отношения именно в рамках неформальной экономики, для которой, по определению Т. Шанина, характерны:

– нацеленность на выживание и обеспечение занятости, а не на накопление капитала:

– гибкость и множественность способов заработать:

– трудоемкость работы и высокая степень неопределенности ее результатов:

– «незащищенный» труд:

– использование семейных и местных ресурсов;

– отношения, основанные на доверии, а не на формальных соглашениях;

– родство, соседство и этничность как основы экономических отношений;

– незарегистрированное предпринимательство, избегание отношений с государством;

– интеграция легальных, нелегальных и криминальных видов деятельности, нацеленных на выживание;

– культура нищеты в быту (Шанин 1999:14).

Главный вопрос, над которым бьются ученые и политики, – является ли теневая экономика временным, переходным явлением или оно перманентно присуще нашему типу общества?