Неизвестное сельское хозяйство, или Зачем нужна корова? Нефедова Татьяна

Об изменении его социальной структуры, а также о возможных вариантах социальной политики в отношении сельского хозяйства пойдет речь соответственно в разделах 6.3 и 6.5.

6.3 Кризис сельской экономики и бедность населения

Фраза «мы не живем, а выживаем» отражает не столько объективный достаток семей, сколько необходимость постоянно думать о заработке дополнительно к низким и негарантированным официальным зарплатам и пенсиям.

Социологи считают, что бедность связана отнюдь не только с низким доходом населения. Бедность возникает на пересечении трех факторов – экономического, социального и психологического – и объединяет низкий доход, пониженный статус (часто его утрату) и определенную самоидентификацию. Люди, потерявшие работу с гарантированной зарплатой в колхозе и ощущающие себя неуверенно в изменившихся условиях, даже при доходах из своего хозяйства, обеспечивающих им тот же уровень жизни, все равно будут считать себя бедными. Этим Россия сильно отличается от многих азиатских стран. Там уровень бедности гораздо выше, но работающие люди с относительным достатком ниже нашего бедными себя не считают. По меткому замечанию А.В. Гордона, «в азиатских странах распространена бедность, а у нас – культура бедности» (Китайская деревня 2003:176). Эта культура бедности особенно опасна, так как она легко воспроизводится в молодых поколениях россиян (Бедность 1998).

Тем не менее в селах нас, как горожан, обычно жалели, старались накормить своим молоком, творогом, овощами и все расспрашивали, как мы, несчастные, выживаем без своего хозяйства в больших городах, где все так дорого и почти нет натуральных продуктов. Свой уровень жизни большинство сельских жителей оценивает все-таки как средний, хотя и считает, что в 1990-е годы они обеднели. Объективные данные подтверждают высокий уровень бедности на селе. Так, к 2001 году 81 % работающих селян имели зарплату ниже прожиточного минимума (в 1997 году – 65 %). В промышленности эти показатели составляют соответственно 24 и 17 % (Социальное положение 2002:147). Однако уровень официальных доходов никак не может служить критерием бедности в сельской местности с ее почти полностью теневой экономикой. Попытки учесть все используемые ресурсы (денежные доходы, натуральные поступления, льготы) путем выборочных обследований все равно дают долю малоимущих на селе (с объемами всех ресурсов ниже прожиточного минимума) в 48 %. В городах проживает 37 % малоимущих (Там же, 139). Тем не менее данные проведенных Всероссийским центром изучения общественного мнения (ВЦИОМ) в 2001 году опросов сельских жителей и жителей городов разного размера свидетельствуют, что проблемы села его жители воспринимают немногим острее, чем горожане свои (табл. 6.3.1).

Таблица 6.3.1. Важнейшие проблемы общественной жизни по разным типам поселений, 2001, % от числа опрошенных

Источник: Зубаревич 2003: 153.

Большинство сельских жителей обычно жаловались нам на государство, которое бросило их на произвол судьбы. «Мы не живем, а выживаем» – очень часто повторяемая фраза. Она отражает не столько объективный достаток семей (ее произносили и бедные старушки с убогой обстановкой, и хозяева строящихся домов), сколько необходимость постоянно думать о заработке и пропитании дополнительно к низким и негарантированным официальным зарплатам и пенсиям. Она также говорит о том, что население не изжило психологию наемных работников: если нет работы по найму, значит, нет никакой работы, и человек ощущает себя брошенным на произвол судьбы, даже если свое хозяйство дает доход и к тому же он имеет почти неограниченные возможности землепользования.

Конечно, есть умирающие деревни – обратная сторона урбанизации и депопуляции, где доживают свой век две-три старушки, которым, несмотря на пенсию, уже трудно прокормить и обиходить себя. Пострадали от реформ и инвалиды, одинокие женщины с детьми и целые деревни, целиком зависящие только от одного предприятия, оказавшегося в тяжелом кризисе. Есть в деревне и «люмпены». Но если встречается крайняя нищета, то это либо безнадежные алкоголики, либо пенсионеры, содержащие взрослых детей-тунеядцев.

И все же официальная статистика не в состоянии учесть реальный вклад личного подсобного хозяйства в сельскую экономику. Многие районы товарного животноводства, как, например, на юге Самарской области (см. раздел 2.1) или Бардымский район в Пермской области (см. раздел 4.3), по статистике официальных доходов получаются самыми бедными в своих регионах, да еще и с высоким уровнем безработицы, – в то время как тамошнее сельское население благодаря своему хозяйству живет много лучше, чем население соседних районов. Но и в остальной сельской местности и среди бедных, и среди относительно обеспеченных практически нет семей, которые совсем не вели бы своего хозяйства, пусть даже и нехитрого. Гораздо сложнее оказалась ситуация в некоторых городах, особенно средних, где экономика держалась на одном-двух предприятиях, ставших банкротами, и значительная часть населения осталась без средств к существованию. Более крупные города всегда имели и больший выбор занятий. А малые по стилю жизни часто не отличаются от сельской местности (см.: Город и деревня 2001:400–414).

Расширение страты бедных имеет не только социальные, но и географические последствия, сказываясь на самом сельском хозяйстве. «Уход населения на землю» всегда был связан с уменьшением территориального разделения труда из-за стремления к самообеспечению, огромной трудоинтенсивности хозяйств населения и их терпимости к природным условиям (см. раздел 3.5).

Казалось бы, существует замкнутый круг, из которого Россия не может вырваться. Бедность населения не позволяет повышать цены на продовольствие. Это тормозит развитие сельскохозяйственного производства и стимулирует его уход в тень, в индивидуальные полунатуральные хозяйства, консервируя тем самым низкий уровень жизни населения. Однако не все так просто.

Таблица 6.3.2 Динамика реальной зарплаты и производство в хозяйствах населения, 1990–2003

Источники: Россия в цифрах 2000–2005; Сельское хозяйство 1998; Сельское хозяйство 2000; Сельское хозяйство 2002; Сельское хозяйство 2004.

В среднем по Европейской России повышенные объемы производства в индивидуальных хозяйствах характерны не для тех районов, где хуже предприятия и люди годами не получают зарплату, а для тех, где и прежде и теперь сельские жители гораздо лучше обеспечены даже по данным официальной статистики. Это подтверждают подсчеты корреляций между излишками производимой продукции (см. раздел 4.2) и уровнем зарплат в сельской местности. В нищих регионах и меньше излишков производства. То есть в районах застойной бедности и в прежней, и в нынешней России люди так долго были бедны, что это состояние в некотором смысле стало их устраивать (Архангельская 2004). В то же время районы товарного хозяйства явно приобрели внутренние стимулы развития.

Вернемся к данным таблицы 2.8.2, составленной по результатам наших опросов в разных районах. В последних столбцах там дается оценка населением улучшения или ухудшения условий жизни. Мы уже обращались к этим данным в предыдущих разделах. Здесь важно сравнить все районы и сопоставить эти данные с уровнем жизни населения, косвенным критерием которого является, например, наличие автомашины или мотоцикла, а также тип дома (Там же). Самый высокий уровень оказался все-таки на юге, в Новоалександровском районе Ставрополья, примыкающем к Краснодарскому краю. Однако это явно результат, накопленный в советские годы, когда здесь процветали мощные колхозы. Недаром в этом районе, как и в других районах Ставрополья, отмечается чуть ли не самое высокое недовольство нынешним положением дел, от 2/3 до 3/4 населения считает, что жить они стали хуже. Второй по достатку – татаро-башкирский Бардымский район в Пермской области, население которого специализируется на товарном производстве картофеля. Самооценки своего положения здесь совершенно иные. Только треть населения считает, что жить стало хуже.

37 % отметили, что их уровень жизни не изменился, а 28 % признали, что он даже улучшился. К сожалению, эти вопросы мы включили в анкету с некоторым запозданием, и в опросник не попал Луховицкий район Подмосковья, с которого начиналось наше обследование. И хотя по другим показателям район не выделяется, его товарная пойменная огуречная и капустная зоны отличаются заметным уровнем достатка населения, достатка, созданного именно в своем хозяйстве. По результатам многочисленных интервью у нас сложилось впечатление, что многие люди, несмотря даже на потерю официальных зарплат, не считают, что они стали жить намного хуже.

На другом полюсе – окраинные северные Горнозаводской и Косинский районы Пермской области. В первом почти все отвечали, что жить стали хуже или живут так же плохо, как и прежде. А в Косинском районе, благодаря таким очагам активности, как Порошево (см. раздел 2.3), нашлись люди, которые увидели преимущества нынешнего положения. И даже на Валдае, где почти свернулась деятельность колхозов (см. раздел 2.5), почти каждый четвертый нашел некоторые альтернативные источники существования.

Изменение социальной структуры сельского общества

Секрет своего успеха люди в самых разных районах и в самом разном возрасте формулируют одинаково: «Работать надо».

По мнению социологов, реформы 90-х разрушили советскую модель стратификации общества, а новая модель еще не сложилась. В государственном секторе сохранилась сословно-корпоративная система ролей и статусов, в частном – формируется классовая система (Тихонова 1998; Заславская 20036). При этом они признают, что часть граждан – безработные, специалисты на грани нищеты, не получающие зарплату, криминальный бизнес – выведена из привычной системы социальной стратификации.

Большинство экспертов видят главный недостаток современного российского социума в отсутствии достаточно мощной прослойки среднего класса. Принадлежность к нему определяется не только по уровню доходов. Средний класс в деревне – это предприниматели, фермеры и работники бюджетной сферы. Формируется он в основном из сельской интеллигенции, как правило имеющей, помимо нищенской зарплаты, дополнительный доход от своего хозяйства, и из обеспеченных семей товарных домохозяйств. Именно рост численности среднего слоя, повышение его устойчивости, наличие у него специфического самосознания превращают гетерогенное социальное образование в целостный средний класс, основная цель деятельности которого видится социологам как посредническая (надежные и социально стабильные связи между верхними и нижними слоями общества), динамическая (источник обновления элиты), стабилизирующая (часть общества, не заинтересованная в крутых переменах), культурная (носители новых стилей жизни, источник новых идей), представительская (адекватные выразители интересов общества) (Заславская 2003:70).

Несмотря на значительную степень консерватизма села по сравнению с городами, сдвиги в сельском сообществе очевидны: население вынуждено адаптироваться к изменившимся условиям и делает это более или менее успешно. По характеру такой адаптации, основываясь на серии социологических опросов, проведенных в 1999 году в Новосибирской области, М.А. Шабанова выделяет три группы людей:

1. Восходящие адаптанты – те, кто в новых условиях нашли способы решения жизненных проблем и повысили уровень своей индивидуальной свободы. Среди опрошенных трудоспособного возраста это 18 % горожан и от 7 до 22 % сельских жителей.

2. Нисходящие адаптанты, которые сегодня более или менее справляются с проблемами, но решают их такими способами, которые сопряжены со снижением уровня их индивидуальной свободы. В сельской местности это самый многочисленный слой – 57 % и более. В тех же сельских районах, где он невелик, он уступает только неадаптантам. В крупных городах нисходящих адаптантов 29 %.

3. Неадаптанты, не имеющие надежных способов преодоления жизненных проблем. В городах их 18 %, в сельской местности в среднем – 17 %, а в депрессивных районах – более 50 %.

Есть и группа сохранивших статус-кво – это 14 % в городе и 9 % в деревне. А в наибольшей степени повысили уровень индивидуальной свободы руководители и предприниматели (Шабанова 2003:133).

Таблица 6.3.3. Типы адаптивного поведения в городах и сельской местности, 1999, % от числа опрошенных

Источник: Левада 2000: 474.

Однако мы позволим себе не согласиться с утверждением М.А. Шабановой о незначимости фактора трудовых усилий в социально-культурной стратификации сельского сообщества. Причем они значимы не только сами по себе, но и в сознании сельских жителей. В тех условиях, в которых сейчас находятся хозяйства населения, имеющие необходимый им доступ к земельным ресурсам и ресурсам предприятий, отчасти заменяющим капитал, часто именно трудовой фактор наряду с условиями сбыта продукции становится главным критерием для оценки успеха. Спросите у любого продавца, торгующего собственной продукцией, много ли семей в их деревне выращивает что-то на продажу, и вам ответят: «Кто не спит и не пьет, все продают». Поговорите с любым хозяином нормального среднего товарного подворья, относящего себя к среднему классу в деревне. Секрет своего успеха в самых разных районах и в самом разном возрасте крестьяне формулируют одинаково: «Работать надо», имея в виду не только трудозатраты, но и умение организовать свое дело. В разных районах от 20 до 40 % жителей отвечали нам, что сейчас можно выжить на своем хозяйстве (многие из них, правда, считали, что только с помощью колхоза), что бедные в деревне – это те, кто не хочет или не может по возрасту или состоянию здоровья трудиться.

Таким образом, формируется новая социальная стратификация, основанная на уважительном отношении к труду и стремлении к относительному достатку. Понятие достатка в умах сельских людей начинает связываться и с трудовыми усилиями в своем хозяйстве. При этом в отличие от первой половины 1990-х годов, когда негативное отношение сельского сообщества к наиболее активным его представителям заметно преобладало – вплоть до саботажа работы у односельчан, в 2000-х годах неприятие фермеров и наиболее активных товарных домохозяйств мы наблюдали, скорее, у когорты руководителей крупных предприятий и реже – у населения, которое теперь активно подрабатывает у новых частников. Тем не менее географические различия велики и здесь. Там, где активных людей осталось совсем мало (см. раздел 2.4. о Каргопольском районе), негативизм односельчан к ним все еще превалирует.

Очень интересными представляются исследования З.И. Калугиной, которая по частоте упоминаний сельскими жителями выделила пять основных факторов структуризации сельского социума:

1. Материальный статус – «богатые, средние, нищие», «зажиточные и простые», «высокообеспеченные и малообеспеченные» и т. д. Причем подавляющее большинство ответов – это дихотомическое деление на «богатых» и «бедных».

2. Социальные качества – «пьющие и непьющие», «которые хотят жить хорошо и которые пьют», которому близок фактор деловых качеств – «работящие и ленивые».

3. Занятость и профессиональная принадлежность – «работающие и безработные», «интеллигенция и колхозники», «бюджетники – колхозники – коммерсанты» и т. п. Причем этот фактор, один из основных в советское время, стал сегодня менее значимым.

4. Властные полномочия – «начальство и работяги», «элита (конторские) и рядовые, простые люди».

5. Принадлежность к коренному населению – «коренные и приезжие». Появление этого фактора связано с вынужденными миграциями 1990-х годов и, по оценкам социологов, сегодня он является даже более важным, чем национальная и конфессиональная принадлежность (Калугина 2001:145).

Сочетание этих факторов и определяет, по сути, современную социальную структуру сельских сообществ, причем наиболее важными для самоидентификации оказываются первые три фактора. Остальные – возраст, уровень интеллекта, нравственные качества и т. п. – менее важны. Выбор первого фактора как основного для структуризации общества характерен именно для бедных (к которым отнесли себя 27 % опрошенных; еще 31 % считает свой уровень жизни ниже среднего) и высокообеспеченных (их доля крайне мала – i%). Уже опираясь на наш опыт, добавим, что точно так же выбор второго критерия как основного характерен для «крайних» групп социума – людей, которые, работая не покладая рук, создали образцовые участки с товарным хозяйством, и наиболее опустившейся части общества.

Самозанятость населения в своем индивидуальном хозяйстве, которая значительно увеличилась в 1990-е годы, стала одним из выходов из тупика сельской безработицы. Однако этот вид занятости перспективен только в том случае, если хозяйство не балансирует на уровне нищеты и минимального самоснабжения, а приносит реальный доход, как это уже происходит в некоторых районах.

Появление в деревне фермеров и просто товарных агропроизводителей создало для жителей села новые рабочие места, и, как уже говорилось, после первоначального неприятия практика работы «на соседа» получает на селе все большее распространение. Сельская занятость тем самым увеличивается, однако «новые» хозяева предъявляют высокие требования к качеству труда, страдают от деградации человеческого капитала в деревне еще больше, чем коллективные предприятия. По наблюдениям социологов, в работники к частным хозяевам обычно идут люди не из беднейших слоев, а из среднеобеспеченных семей, что связано с более четко выраженной в деревне, чем в городе, зависимостью между качеством рабочей силы и уровнем дохода (Фадеева 2003). Таким образом, помимо конфликтов, связанных с землей (см. раздел 5.6), между крупными агропредприятиями и фермерами идет и борьба за остатки сельской рабочей силы.

В последние годы социологи говорят о разрушении привычной социальной структуры и поляризации общества по уровню материального благополучия не только в городах, но и в сельской местности. Причем прежние статусные, карьерные соображения и здесь уступили место доходу, получаемому благодаря работе на предприятии, с помощью фермерского хозяйства, в личном подсобном хозяйстве, в криминальном бизнесе. Однако не следует забывать, что сельская местность существует в тесной связке с городами, и процессы урбанизации в российском обществе еще не завершены (Город и деревня 2001:171–196).

Итак, хозяйства населения стали в современной России и фактором выживания, и источником повышения доходов, и тормозом развития. С какой стороны посмотреть. Последний взгляд весьма распространен, поскольку включение адаптивных механизмов и стремление к устойчивости не ведет к развитию. Но различия отдельных семей, сел, районов очень велики и не случайны. Каждая местность обладает собственным содержанием, и хозяйства населения служат одним из наиболее ярких выразителей ее потенциала. Надо только уметь его увидеть.

6.4 Частный сектор на развалинах социализма: Центральная и Восточная Европа – Россия – Китай

Опыт других бывших социалистических стран для нас особенно важен, так как переход к рыночноориентированному сельскому хозяйству в них часто был более последовательным. При этом лучшие природные условия, иная культура землепользования, гораздо более высокая продуктивность порой делали исходные условия их трансформации более благоприятными. Рассмотрим, что происходило в 1990-х годах у наших западных и восточных соседей. Хотя коллективизация в Центральной Европе и Китае прошла в 1950-х годах и традиции частного товарного хозяйства не утеряны там так безвозвратно, как в СССР, различия между европейскими странами и Китаем настолько велики, что требуют отдельного рассмотрения.

Можно выделить несколько групп бывших социалистических стран с разными траекториями и последствиями рыночных изменений:

1. Страны Центральной и Восточной Европы, представляющие собой весьма неоднородную территорию, на которой почти всюду произошло кризисное уменьшение агропроизводства (табл. 6.4.1), сменившееся в большинстве стран его подъемом с параллельным увеличением производительности труда и развитием фермерского хозяйства.

2. Страны СНГ (Россия, Украина и Белоруссия, Молдавия, Казахстан и др.). Для них характерно резкое и сильное сокращение не только объемов производства (почти наполовину), но и производительности труда с запаздывающим их восстановлением, сохранение коллективного сектора, слабое развитие фермерства и увеличение доли мелких хозяйств населения.

3. Китай с его беспрецедентным ростом абсолютных объемов производства (табл. 6.4.1) и производительности труда в сельском хозяйстве. Правда, другие страны, которые пошли тем же, китайским, путем реформ (Вьетнам, Албания, отчасти Румыния), не достигли таких положительных результатов.

Таблица 6.4.1. Индексы роста объема продукции сельского хозяйства в странах Центральной и Восточной Европы, 1995–2002, % к 1990 году

Источники: Россия и страны мира 2002: 227; Россия и страны мира 2004: 190.

Частники и кооперативы в Центральной и Юго-Восточной Европе

Первые шаги по либерализации и реформированию восточноевропейских экономик выразились почти всюду в резком росте цен. Однако большинство стран Центральной Европы к 1993–1994 годам почти справились с инфляцией. Это не всегда означало стабилизацию финансовых систем – инфляцию подавили резким сжатием денежной массы, что вызвало ряд негативных последствий в виде неплатежей, распространения бартерных расчетов, бюджетных дефицитов и т. п.

Переход к рыночной экономике облегчался тем, что во многих странах и в социалистические времена в экономике сохранялись рыночные «останцы».

Сегодня для большинства стран дно депрессии позади. В Польше переломным годом был 1992-й. В 1993 году спад прекратился в Словении и Албании, в 1994-м – в Чехии, Венгрии, Словакии, Румынии, Болгарии и Хорватии. Правда, в Албании рост обеспечивался аграрным сектором (промышленное производство продолжало падать), а в Болгарии оживление было весьма неустойчиво. Убыточность большинства предприятий, дефицит бюджета и огромный государственный долг стали причиной финансового кризиса, приведшего к новому спаду в 1996–1997 годах и даже продовольственному дефициту. Из стран бывшего СССР раньше всех (в 1994–1995 годах) начали выходить из кризиса Прибалтийские республики.

На востоке региона более поздний старт реформ и их непоследовательность, монополизация и милитаризация экономики способствовали затягиванию кризиса. Например, Украина долго не решалась на радикальные реформы, за что расплатилась сильнейшим падением курса валюты, большим, чем в России, обнищанием населения в первой половине 1990-х и обвальным спадом производства. Лишь к 1995 году украинцам удалось вывести экономику из гиперинфляции и начать системные преобразования. В Беларуси подъем официальных индексов динамики производства идет на фоне неблагоприятного инвестиционного климата, убыточности предприятий и отсутствия рыночных реформ. Впрочем, президент Лукашенко лично утверждает прогнозы развития страны, закладывая в них экономический рост.

Внешние факторы экономического роста связаны с притоком иностранных инвестиций и расширением экспорта. По объему иностранных инвестиций лидерами являются Польша и Чехия – это 29 и 37 млрд. долларов соответственно за 1991–2002 годы. Венгрия получила 22 млрд., Словакия – га, Россия – 7 (Вторая волна 2003).

В пересчете на душу населения эти различия вырастают на порядок: в Польше и Чехии это 1–3 тыс. долларов, в России – около 50 долларов.

Тем не менее ни одна из реформируемых стран Европы не достигла еще по объемам сельскохозяйственной продукции дореформенного уровня (см. табл. 6.4.1). Самое тяжелое положение – на Украине и в Молдове. Но и там с некоторым запозданием по сравнению с Россией начался подъем сельскохозяйственного производства. Главное – это смещение в 2000-х годах центра общеевропейского роста на восток, в страны СНГ. Это касается и общего прогресса экономики, которая росла здесь в последнее время быстрее, чем мировая (Вторая волна 2003), и сельского хозяйства.

По оценкам экспертов, сами реформы на востоке Европы – в отличие от бывших социалистических стран Центральной Европы – еще не завершены. Если принять степень завершенности реформ в Польше, Чехии и других странах за 1 балл, то в России ее оценивают в о,8 балла, на Украине – 0,77, в Белоруссии – 0,4 балла (Там же). Следует учитывать и тот факт, что Польша, Венгрия, Чехия, Словакия, Словения, Латвия, Литва и Эстония уже вступили в Европейский Союз (ЕС) и тем самым взяли на себя масштабные обязательства по реструктуризации сельского хозяйства, которая займет десятилетия (Осьмова, Луконин 2002). В 2007–2008 годах предполагается вступление в ЕС Болгарии, Румынии и Хорватии. Однако страны-дебютанты в первые годы членства в ЕС будут получать только четверть от той суммы субсидий на сельское хозяйство, что получают сегодня его нынешние члены.

Для доведения субсидий до 100 % потребуется не менее десяти лет (Михальчук 2002).

Можно выделить три направления изменений собственно сельского хозяйства бывших социалистических стран (Свиннен, Макурс 2001; Тиллак 2002).

1) Уменьшение производства как результат его модернизации (Чехия, Словакия, Венгрия) при сохранении значительной части коллективного сектора. В таблицах 6.4.1 и 6.4.2 нет восточных земель Германии, но они также могли бы быть отнесены в эту группу. Здесь сокращение абсолютных объемов производства и его рост в расчете на одного занятого происходили при сильном уменьшении числа работников в сельском хозяйстве: например, в Чехии производительность труда росла в среднем на 10 % в год.

2 ) Сокращение объемов производства или неустойчивость экономики как следствие кризиса и потери рынков сбыта при рассредоточении его по фермерским и индивидуальным хозяйствам (Болгария, Румыния, Хорватия, Албания, Македония).

3) Незначительное уменьшение производства в странах, где и прежде частный сектор занимал существенную долю. Это, прежде всего, Польша и Словения.

Отдельная группа с сильным падением производства и существенными переменами – страны Балтии. Но и они разнородны. Эстония скорее тяготеет к группе i, остальные страны – к группе 2.

При общей реструктуризации занятых в разных группах стран происходили разные изменения. Деиндустриализация происходила везде. Но в группах 1 и 3 резко снижалась доля занятых не только в промышленности, но и в сельском хозяйстве. При этом зарплаты оставшихся наемных работников росли. Значительная доля тех частников, что оставались в агросекторе, больше напоминала именно фермерские хозяйства. В Чехии, Словакии, Венгрии и Словении наблюдался перелив работников в третичный и четвертичный сектора – торговлю, услуги, банковскую сферу. А на юго-востоке, как и в странах СНГ, помимо увеличения занятости в сфере услуг происходило расширение сельскохозяйственного сектора занятости. Доля занятых в сельском хозяйстве Болгарии выросла за 1990-е годы с 19 до 26 %, на Украине – с 19 до 23 %. Такое движение вспять (вторичная аграризация, гораздо большая, чем в России) имело кризисную природу: во времена безденежья и экономического хаоса люди «оседали» на земле. Значение своего хозяйства увеличивалось и из-за резкого падения зарплат в большинстве отраслей экономики.

Реструктуризация крупных предприятий и кризис общественного производства, который в Восточной Европе был порой посильнее нашего, привели к сокращению поголовья скота до половины и больше и к закрытию многих мощных животноводческих комплексов.

Таблица 6.4.2. Структура землепользования в странах Центральной и Восточной Европы, 1999–2002, %

Источник: Тиллак 2002.

В большинстве стран произошла реституция сельхозугодий, т. е. их возвращение прежним владельцам, хотя применялись и иные пути приватизации земель. Но, так или иначе, люди получали не бумажку о земельной доле, а реальный участок земли. Поэтому сама процедура выхода из предприятия и прочие трансакционные издержки их не пугали так, как они пугают людей в России.

Например, в восточных землях Германии к моменту воссоединения страны было 4,6 тыс. кооперативов, а в западных – 630 тыс. частных фермерских хозяйств (Кнаппе, Питерский 2004). Правительство стимулировало раздел кооперативов на мелкие частные хозяйства, отчасти под давлением западных фермеров, которые опасались конкуренции сравнительно успешных восточногерманских кооперативов. Но кооперативы выжили. Сократив число занятых в среднем в 4 раза и модернизируя производство, они добились конкурентоспособности и на капиталистическом рынке. Правда, крупные животноводческие комплексы не выжили, и поголовье скота сократилось более чем вдвое – как в России. Многие кооперативы разделились, их теперь 32 тыс. Но 93 % всех сельскохозяйственных земель используют предприятия с площадью более 100 га. Получив по реституции землю, большинство собственников (среди них немало горожан) сдали их в аренду тем же кооперативам. Продать земельный участок можно только с разрешения местных властей и в том случае, если это не сильно уменьшит площадь кооператива и не приведет к потере его жизнеспособности. Некоторые все же забрали свои земли, продали их или стали фермерами. Едешь от Лейпцига на северо-запад, и вдруг у Бад-Дюбена вместо огромных полей видишь узкие полоски земли. Здесь местная власть усиленно насаждала фермерство. К своим полям фермеры ездят на машинах и, как правило, работают где-то еще – от доходов с небольших участков выжить трудно. Даже при значительной помощи государства мелкие хозяйства все равно разоряются, происходит ротация семейных хозяйств и их укрупнение.

В сельской местности Германии живет гораздо меньшая доля населения, чем в России (12 %, а не 27 %). Здесь гораздо больше развита сфера услуг, связанная с лучшим обустройством сельской местности. Это стимулируется высокой автомобилизацией не только городского, но и сельского населения и быстрой субурбанизацией. На Западе она началась гораздо раньше, а в восточных землях набирает темпы с 1989 года. Вокруг всех крупных городов население деревень растет за счет переезжающих сюда на постоянное место жительства (а не на дачи) горожан. Хотя плотность городов в Германии намного выше российской, здесь тоже есть своя периферия с умирающими поселениями. Их выживание многие связывают с развитием экологического туризма.

С коллегами из Института страноведения Лейбница (Лейпциг) мы посетили пригородные деревни и сельскохозяйственный кооператив Fuchshain. Он занимает 1300 га, причем собственно кооперативу принадлежит только 25 га, а остальные земли – еще 85 собственникам, которые сдали их в аренду кооперативу до 2015 года. Раньше на этих землях работало 100 человек, теперь – 18. Из них только у четверых тут земельный пай, остальные – наемные работники, в среднем получающие 7,5 евро в час. Вот и все современное сельское хозяйство деревни, в которой живет 1000 человек. Большинство из них работают в Лейпциге (15 км), немало горожан сюда переехали именно оттуда. И ни у кого, включая коренных жителей, нет приусадебного хозяйства, хотя следы былой аграрное™ налицо. Каменные коровники заброшены или перестроены и порой еще пахнут навозом. До 1990-х годов здесь многие держали скот, имели огороды. Сейчас скота совсем нет. Небольшие палисадники городских «челночников» и местных селян превращены в газоны, засажены цветами и декоративными кустарниками. Лишь в соседней деревне есть один фермер, продающий свежее мясо тем, кому не нравится магазинное. С началом реформ некоторые подались в фермеры, но вскоре убедились, что с 15–20 га земельного пая не выжить. Проще отдать его кооперативу и получать примерно 3000 евро годовой арендной платы. Кооперативу тоже нелегко. Хотя он сумел поднять надои молока от одной коровы с 3300 до 9000 кг в год, животноводство не дает прибыли. А дотаций на него в Германии нет, так как молока и мяса в избытке. Зато половина прибыли растениеводства – это именно дотации, особенно если производится экологически чистая продукция, без удобрений, пестицидов и т. п. По словам руководителя кооператива, сельское хозяйство даже в благополучной Германии – это постоянная борьба.

Таким образом, личное подсобное хозяйство, столь важное для современной России, в Германии явно отмирает. Правда, в более удаленных северных местностях бывшей ГДР сокращение кадров в кооперативах лишило работы множество людей, а найти ее там труднее.

И поэтому там огороды все еще важны для населения, хотя скот почти никто не держит. Кроме того, в Германии, как и в других европейских странах, остались любители делать собственное вино, выращивать ароматическую зелень и т. д. Такие хозяйства-хобби можно встретить повсюду, но они совсем не связаны с выживанием.

Венгрия – более сельскохозяйственная страна. Здесь 35 % населения проживает в деревне. В начале 1990-х годов здесь было около 1,4 тыс. кооперативов со средней площадью 4000 га. Их земля и имущество были распределены между членами в зависимости от стажа работы и трудового вклада. Как и в России, крестьяне получили имущественный пай и 4–5 га земли. Но вышло из кооперативов только 12 % их членов, которые, как правило, создавали хозяйственные общества, оставаясь подразделением своего бывшего кооператива (Кресникова 2002). Увеличилось число фермеров и мелких единоличных хозяйств, но почти половина из них работают, по существу, как подрядные подразделения тех же кооперативов. Этот тип отношений частников и коллективных хозяйств, который никак не прививается в России, возник в Венгрии еще задолго до 1990-х годов – ведь отдельные элементы рыночных реформ проникли туда гораздо раньше. Производительность труда в кооперативах Венгрии за последние га лет резко возросла, а число работников сократилось в 3 раза. Здесь не было реституции земель, как в Германии, но прежние владельцы национализированной земли получили компенсацию в виде ценных бумаг – бонов. На эти боны можно было купить землю, магазин, ресторан, можно было заложить их в банк и т. п. Около 40 % получивших боны купили землю, часть из них сдали ее в аренду кооперативам и имеют от этого доход. Земельный рынок расширяется, хотя есть определенные ограничения: площадь частного владения не может превышать 300 га (Там же).

Итак, рыночные преобразования в северной группе стран Центральной Европы привели к модернизации сельского хозяйства, причем не всегда разрушали кооперативы в пользу фермерства. Наиболее успешно, с ростом производительности труда, прошла модернизация в Чехии, Словакии, Венгрии и в восточных землях Германии. Но и там не обошлось без негативных последствий. Общие объемы агропроизводства снизились. Жесткая селекция привела к закрытию недееспособных предприятий. Вместе с подъемом производительности труда на выживших предприятиях это резко увеличило безработицу в деревне. Поскольку те же процессы санирования предприятий происходили в промышленности, города не только не смогли принять освобождавшуюся рабочую силу, но в ходе активной субурбанизации сами выталкивали людей в сельскую местность. Однако не следует забывать о том, что в ряде стран люди имеют гораздо большую, чем у нас, социальную поддержку. Например, в Германии безработные в течение двух лет получают 65 % прежней зарплаты, а потом еще долго – по 340 евро в месяц, причем государство покрывает им и квартирную плату.

Таблица 6.4.3. Некоторые характеристики сельского хозяйства и населения бывших социалистических стран, 2002–2003

Источник: Россия и страны мира 2004.

Таблица 6.4.3 дает некоторые статистические характеристики сельской местности и сельского хозяйства России и других постсоциалистических стран. Доля сельского населения в России меньше, чем в других восточноевропейских странах, за исключением Чехии и восточных земель Германии. Гораздо меньше и его плотность. Несмотря на значительные сокращения пахотных земель в годы кризиса, в России и Казахстане пахотных земель на одного сельского жителя больше всего, правда, за счет крупных и средних предприятий. Землеобилие, а следовательно, и гораздо меньшая ценность земли – одно из существенных отличий России от центральноевропейских стран. Здесь сказались и готовность европейского населения к фермерскому частному хозяйству, и лучшие рамочные условия для его развития: быстрое восстановление некоторых старых и создание новых рыночных институтов. Координация деятельности крупных и мелких хозяйств в центральноевропейских странах отличается от таковой на востоке Европы.

У нас, так же, как и на Украине, бывшие колхозы и совхозы – это ресурсы для сохранения индивидуальных хозяйств, необходимые в кризисный период, но тормозящие частную инициативу и поддерживающие бедность населения в период выхода из кризиса. Во многих центральноевропейских странах активно формируется реальная кооперация мелких и крупных хозяйств.

Чему учит Россию аграрный Китай

Таблица 6.4.3 наглядно показывает, что Китай – это совсем другой мир. Средняя плотность сельского населения там в 40 раз превышает российскую. При этом 94 % населения сосредоточено на 46 % территории (Китайская деревня 2003:131), где плотность еще выше. Пахотной земли не хватает. В расчете на одного сельского жителя продукции меньше, чем в России.

Суммируя ряд исследований, А.В. Гордон выделяет три стадии (фазы) изменений в китайской деревне: 1) коллективизация 1957–1978 годов, 2) утверждение системы семейного подряда в 1978–1985 годах и з) подъем коммерческой активности сельских предприятий, который продолжается с середины 80-х годов по настоящее время (Там же, 78). Экономические успехи деколлективизации были налицо, особенно в начале реформ в 1980-х годах. Но и в последующие годы производство продолжало расти: только за 1990–2002 годы – в 1,8 раза (см. табл. 6.4.1). В связи с успехами Китая взоры наших политиков и экономистов все чаще обращаются на него, как на пример триумфа мелкого частного хозяйства. Однако при сравнении России с Китаем надо быть очень осторожным.

Прежде всего, китайское общество по преимуществу сельское, более 60 % населения Китая живет в деревне, а непосредственно в сельском хозяйстве занято 70 % трудоспособного китайского населения.

Аграрная рабочая сила достигает там 460 млн. человек при экономической потребности в 280 млн. (Там же, 130). Излишки сельской рабочей силы вдвое больше, чем все население России вместе с ее городами.

Только армия трудовых мигрантов оценивается в 70 млн. человек (Салицкий 2005). И этим Китай принципиально отличается от России.

При земельном дефиците в большинстве аграрных районов выделение в пользование и аренду (но не в собственность) земельных участков, площадь которых зависела от числа членов домохозяйства, нашло широкий отклик у населения, которое и так кормилось с земли. К тому же сказалась и его высокая трудоспособность. Выращивание риса – основной культуры в Китае – всегда требовало больших индивидуальных затрат ручного труда. Получив землю, крестьяне продолжали, как и прежде, выращивать на ней рис, в их образе жизни мало что изменилось. В китайских коммунах не была создана столь мощная и неделимая инфраструктура в виде животноводческих комплексов, хранилищ, техники, ремонтной базы и т. п., как в российских колхозах, что облегчило раздачу земли. Более короткий период социализма не успел превратить китайских крестьян в наемных рабочих, как это произошло в России. Китай – аграрная страна и по занятости, и по образу жизни, и по менталитету. Хотя мы и писали, что по реальной занятости в сельском хозяйстве, превышающей занятость в промышленности, современная Россия также может считаться аграрной (см. раздел 1.4), до Китая ей очень далеко. Аграрным перенаселением Китай скорее напоминает Россию столетней давности, чем современную. Это подтверждается не только данными о населении и его занятости, но и о валовом продукте на душу населения, который в 1980-м году в Китае был близок к показателям СССР конца 1920-х годов. Китай к началу своей модернизации отставал от России примерно на полвека.

В то же время годы социализма не могли не сказаться на сельской экономике Китая и психологии его населения. Жестокость «большого скачка», превратившего деревню в бесправную трудармию с жесткими пайками и приведшего к гибели по разным оценкам от 15 до 30 млн. человек, еще свежи в памяти китайцев. Экономические результаты коллективизации также оставляли желать лучшего. Хотя сельскохозяйственное производство в 1950-1980-х годах росло, производительность труда постоянно падала. Как и в годы нашей индустриализации, шла мощная перекачка средств из сельского хозяйства в промышленность, которая привела к сильному обнищанию китайской деревни. Такой нищей, но все еще перенаселенной она и подошла к реформам. В России, в отличие от Китая, после сильной депопуляции деревни, нескольких попыток подъема (спасения) села доходы населения в городе и деревне к 1990 году выровнялись. При этом сельская экономика, уже находящаяся в глубоком кризисе, держалась на огромных дотациях. Российской деревне было что терять, в то время как китайская от реформ могла только что-то приобрести. Вместе с сохранившимся в Китае сельским менталитетом это было очень важным фактором, обусловившим отношение к реформам.

Китайские рыночные реформы проводятся под строгим руководством коммунистической партии. Решения пленумов ЦК КПК, как считают в Китае, не противоречат ни развитию рынка, ни усилению роли государства в его регулировании. Пленум октября 2003 года признал семейный подряд ядром хозяйственной системы на селе (Салицкий 2005). Владельцем земли де-юре является государство, а де-факто – деревенская администрация. 85 % обрабатываемой земли – это так называемая «дворовая ответственность», когда крестьяне получают землю в пользование под производственное задание, обязуясь предоставить государству по низким фиксированным ценам определенную часть продукции. Только 8–9% земли занято под продовольственные наделы для собственного потребления. И лишь 6 % находится в частной собственности, но продать участок нельзя (Китайская деревня 2003: 48). На основании состава домохозяйств и требований эффективности постоянно идут переделы земель «дворовой ответственности». Поскольку переделы происходят по инициативе местной сельской администрации, они только укрепляют ее позиции, заменяя рынок земли. Кроме того, существуют трудовые повинности – отработка 10–20 дней в году в рамках местных и государственных программ, главным образом на строительстве ирригационных сооружений, – которые могут быть заменены денежным взносом. В общем, «азиатский способ производства» по К. Марксу жив! Государство сохранило и полную монополию на поставку в деревню оборудования, удобрений и т. п. В этом плане Россия, хотя и сохранила кооперативы, ушла гораздо дальше по пути внедрения рыночных отношений, чем Китай. Но, несмотря на все меры регулирования, разрешение продавать излишки зерна по рыночным ценам за 10 лет привело почти к удвоению его производства в Китае.

В результате китайских реформ произошло сильное расслоение сельского населения по доходам, которое убыстряется курсом поддержки «образцов для подражания», т. е. сильных индивидуальных хозяйств. Степень социального расслоения в Китае и в России – самая высокая из всех рассматриваемых стран, но в Китае она больше (см. табл. 6.4.3).

Как и в России, в Китае принадлежность к местной власти означала гораздо лучшие стартовые условия для частного хозяйствования. Слой разбогатевших составляет 16 % жителей китайской деревни, из них 54 % – представители местной элиты (Там же, 25). Социальное расслоение общества сопровождается концентрацией успешных хозяйств в определенных местах. Деревни, ориентированные на самообепечение населения, и деревни «рыночные» резко различаются. При этом доля теневой экономики, в том числе скрытых доходов крестьян, гораздо меньше. Свои сбережения крестьяне хранят в сельских кредитных кооперативах или в Сельскохозяйственном банке Китая (Салицкий 2005).

Рыночность в китайских условиях, как правило, означает совмещение аграрных и промышленных функций (28 % крестьян заняты в сельской промышленности), тогда как в России последние узурпированы городами. По мнению А.В. Гордона, широкое развитие промышленности в китайской деревне – главное различие между Россией и Китаем (Китайская деревня 2003:19). Доля сельской промышленности в валовом индустриальном продукте только за 1980-е годы выросла там с 10 % до 32 % (Там же, 13). А в самой сельской экономике доля доходов от промышленности возросла с четверти до половины. Она стала магнитом для инвестиций, особенно иностранных. Промышленность сыграла решающую роль в экспортной переориентации сельской экономики. Поэтому в Китае выделяются по степени внедрения реформ и по доходам не только домохозяйства и деревни, но и целые провинции (например, восток и юго-восток страны). И дело не столько в лучших природных условиях, сколько в благоприятном положении (например, выход на мировые рынки).

Значительная часть китайских промышленных предприятий – это кооперативы или собственность деревни. Но в отличие от России, где промышленность идет из города в деревню, в Китае сельская промышленность начинает проникать в города, формируя там филиалы. Наибольший упор делается на ее развитие в малых городах, в частности за счет сбережений населения (Салицкий 2005). Промышленность поглотила значительную часть излишней рабочей силы в деревне. Но эта раздробленная сельская промышленность при ограниченных возможностях повышения квалификации и замкнутости сельских сообществ уже стала тормозить развитие страны. Одну из своих главных задач китайское руководство видело в удержании хотя бы части избыточного сельского населения в деревне, иначе оно наводнило бы крупные города, сделав их просто чудовищными (учитывая китайские масштабы) и неуправляемыми. Однако статистика не в состоянии учесть реальные масштабы роста городов. Ведь многие крестьяне всю жизнь работают в городах, формально сохраняя свой крестьянский статус, при этом возвращаются домой в период наиболее напряженных сельскохозяйственных работ, приезжают в деревню на все праздники – точно так же, как это было в России начала XX века.

Таким образом, Восточная Азия пока еще остается загадкой. Попытки разгадать ее приводят экономистов к выводам, что, зациклившись на споре «„шокотерапия" vs. „градуализм"», они упустили иные факторы, влияющие на результаты реформ (Попов 2001). Помимо исторического наследия (степени и длительности деформированности рыночных институтов в социалистический период) и способности государств создавать успешно работающие институты, это определенная, стимулирующая рост макроэкономическая и промышленная политика. Китай сразу взял курс на агрессивный экспорт, а Россия и другие страны СНГ выбрали импортзамещение, пытаясь хотя бы частично отвоевать внутренние товарные рынки. Главная беда России, в отличие от Китая, – несостоятельность не столько рынка, сколько государственных институтов, обеспечивающих его функционирование (Там же).

Решить эту главную проблему в рамках несчастного сельского хозяйства вряд ли удастся. Однако некоторые элементы китайских реформ могли бы быть полезны и для России. Это, прежде всего, уход от аграрной монозанятости в тех районах, где еще сохранился трудовой потенциал населения. Это поддержка именно сильных хозяйств всех типов специальными кредитами, налоговыми льготами и т. п. Это альянс сельских предпринимателей и сельской администрации, приведший к формированию новой сельской элиты. О социально-экономической же политике, в том числе и с учетом опыта других стран, речь пойдет в следующем разделе.

6.5 Социально-экономическая политика в сельской местности

Похоже, что современное сельское хозяйство впитало в себя худшее от социалистической и капиталистической систем.

В России и странах Центральной Европы реформы, одинаково начавшись с отрицания социалистических форм и институтов, со временем стали двигаться по разным траекториям. В сельском хозяйстве Восточной Германии, Чехии, Венгрии, Словении все активнее внедряются западные идеалы и институты. Сочетаясь с сохранившейся от социалистических времен кооперативной формой, они после непродолжительного кризиса вызвали подъем сельской экономики. То есть эти страны умудрились сохранить лучшее от социалистической системы и взять полезное от западной капиталистической формы хозяйствования. Россия, полуразрушив социалистическую организацию, пока не смогла адаптировать западные идеалы капитализма, погрузившись в болото полунатурального хозяйства. Похоже, что наше современное сельское хозяйство впитало в себя худшее от социалистической и капиталистической систем – отсюда его затянувшийся кризис и бедность сельского населения.

Это касается не только сельского хозяйства, но и всего общества.

Социологи подтверждают, что Россия застряла между исчерпавшей себя советской системой и тем либерально-демократическим идеалом, который смутно виделся ее реформаторам (Заславская 2003:15).

В стране происходит процесс по существу стихийной трансформации общественного устройства, ни генеральное направление, ни конечные результаты которого не являются предрешенными (Там же, 98).

Тем не менее рядом авторов отмечается, что социальная депрессия села – уже в прошлом (см., например: Зубаревич 2003:149). Почти повсеместно наблюдается адаптация населения, которая, правда, ведет к усилению поляризации его доходов и образа жизни.

Что нужно хозяйствам населения?

Две задачи являются основными для хозяйств населения: 1) чтобы у людей появились деньги, а следовательно, начал развиваться рынок в деревне, и 2) чтобы они убедились, что своим трудом можно чего-то добиться. Социальная политика в деревне должна быть географически дифференцирована в зависимости от социально-демографического потенциала местностей, и там, где есть трудовые ресурсы, строиться не на расширении государственной благотворительности, а на создании условий для более активной деятельности и сбыта продукции.

В то же время проблема учета и налогообложения хозяйств населения может рассматриваться только как стратегическое направление, но не как тактическое действие.

Главным достижением социалистического периода были «уверенность в завтрашнем дне» и надежда на государство, гарантировавшее занятость, зарплаты, пенсии и льготы определенным категориям граждан.

При переходе к новым условиям именно эти гарантии были утрачены.

И хотя с конца 1990-х годов пенсии регулярно выплачиваются, люди все равно недовольны. А ведь пенсионеры сегодня обладают наибольшими социальными гарантиями и зачастую (если у них нет детей-тунеядцев и алкоголиков) при дешевизне жизни в деревне и наличии собственного огорода являются сравнительно обеспеченной частью сельского населения. Трудоспособным порой приходится труднее. Многие потеряли работу. Те, кто числится в колхозах, часто не имеют гарантированного заработка. Да и сами заработки низки и нередко выдаются не деньгами, так что приработки необходимы. Число тех, кто извлек реальные выгоды из изменившихся условий и, главное, осознает это, мало. В целом, учитывая не только объективные реалии, но и консерватизм сельских жителей и долгий отрицательный отбор при миграциях из деревни в города, сложившаяся система не устраивает подавляющее большинство сельских жителей. Большое число неудовлетворенных экономической системой означает, что социальные издержки произошедших изменений слишком велики (Смирнов, Сидорина 2004:251). Однако новая социальная политика все же имеет некоторые положительные стороны: появились пособия по безработице (хотя ими охвачена малая толика нуждающихся в них) и специальные фонды занятости, созданы Пенсионный фонд и Фонд медицинского страхования.

Экономика и социальная сфера тесно взаимосвязаны. Процессы, которые происходят в этих областях в последнее десятилетие, нельзя однозначно расценивать как «ухудшение». Укрепление товарности индивидуальных хозяйств и появление фермеров – несомненное достижение современной эпохи. Тем не менее будущее агропроизводства России – все же за модернизацией технологий, которая по силам лишь специализированным предприятиям. Это не значит, что мелкое индивидуальное хозяйство вскоре исчезнет, – механизмы вписывания тех, кто хочет производить товарную продукцию на своем участке, в общую систему взаимодействия разных укладов несомненно возникнут.

Однако на нынешнем этапе подавляющему большинству сельских, а то и городских жителей свое сельское хозяйство необходимо. Рассмотрим, в чем же сейчас нуждаются эти люди и как им можно помочь. Главное – ограничить власть чиновников и создать такие условия, при которых те, кто может и желает хозяйствовать на земле, могли бы реализовать свои возможности, а те, кто ведет хозяйство вынужденно, могли найти иные заработки. При этом излишки помощи также опасны, как и ее отсутствие. Иждивенчество (и в общественной, и в производственной сферах) закрепляется очень быстро, лишая людей воли.

Не надо раздавать людям, которые еще могут работать, рыбу, дайте им удочки. Они уже доказали, что смогут поймать ее сами.

Что же, на наш взгляд, нужно делать властным и общественным структурам разных уровней для улучшения уровня жизни населения и стимулирования его трудовой активности в частном секторе?

I. Признать труд в своем хозяйстве равноправным с другими видами занятости. Прежде к хозяйствам населения относились как к пережиткам капитализма, сейчас – как к временному и кризисному явлению. Важно признание, что самозанятость населения в сельском хозяйстве – это равноправный с другими вид занятости, сопряженный с определенными социальными гарантиями. Тем не менее все 1990-е годы даже в статистике существовала парадоксальная ситуация: чем больше была товарность хозяйств населения, тем больше официальная статистика игнорировала самозанятость и тем ниже показывала уровень жизни населения.

2.  Не ограничивать землепользование мелких хозяйств. Как показывает опыт предыдущих десятилетий и даже кризисного периода, хозяйствам населения не надо много земли. Они используют ее очень рационально. Поэтому не следует опасаться, что они начнут «загребать» земли, а напротив, следует предоставлять им столько земли, сколько они захотят и способны будут обработать. Тем более что за исключением некоторых районов землеобилие России позволяет это делать.

3.  Не вводить налогообложения индивидуальных хозяйств. Проблема учета и налогообложения хозяйств населения не может быть решена в ближайшее время. Введение контроля и налогов, кроме небольшого земельного, отпугнет население. Во-первых, потому что здесь нельзя выделить объект налогообложения: ни один формальный критерий работать не будет. Искусственная дифференциация хозяйств населения в целях налогообложения практически невозможна и только откроет дорогу чиновничьему разбою. Как было показано в разделе 5.5, ни площадь земельных участков, ни количество скота не определяют товарность хозяйства. Как отделить старушку, периодически продающую пучок морковки и козье молоко, от семьи с плантационным огуречным хозяйством, если размер участка у них одинаков, а старушка к тому же имеет скот? Во вторых, хозяйства населения, быть может, самый яркий пример отделения человека от государства. Очередное вмешательство государства с его бюрократией, налогами, запретами, ворохами бумаг может убить то, что не удалось искоренить ни Сталину, ни Хрущеву.

Это может показаться несправедливым по отношению к другим производителям. Это вызовет неравенство. Но сейчас следует преследовать две главные цели: 1) чтобы у людей появились деньги, а следовательно, начал развиваться рынок в деревне, и 2) чтобы они убедились, что своим трудом можно чего-то добиться. Налоги нужны, но не с хозяйства, а с проданной продукции, учет которой сейчас невозможен. Отсюда – следующий пункт.

4.  Способствовать созданию инфраструктуры сбыта частной продукции. Только возникновение развитой сети оптовых рынков, аукционов и организаций, занимающихся скупкой продовольствия и доступных любому производителю, даст хозяйствам населения возможность выйти из тени неформальной экономики и перейти к нормальному функционированию в агросистеме с налогообложением и т. п. А это долгий и сложный процесс, который требует участия региональных властей. До тех пор пока люди продают свой товар на ящиках в городах или сдают частным перекупщикам, до тех пор пока власти не создают нормальные условия сбыта, ни о каких налогах не может быть и речи.

Инфраструктура сбыта важна не только и не столько для налогообложения, сколько для развития индивидуального предпринимательства. Именно сбыт сейчас является одним из основных тормозов развития любых производителей агропродукции – и крупных предприятий, и фермеров, и хозяйств населения. Поэтому местным властям следовало бы приложить максимум усилий, чтобы облегчить и предприятиям, и населению реализацию товарной продукции, создавая оптовые рынки, ярмарки, в том числе и временные, аукционы по продаже скота, обеспечивая доступ на местные и крупногородские рынки и стимулируя малые предприятия по переработке сельхозпродукции.

Все это не означает, что спонтанные системы сбыта, в том числе и основанные на перекупщиках, плохи. Наоборот, чем их больше, тем лучше населению: такая конкуренция влечет за собой повышение закупочных цен. Эта система, скорее всего, сохранится. Но население нельзя ставить в зависимость от перекупщиков, у него должен быть выбор: сдать продукцию на рынок дороже и заплатить налоги, получив и социальные гарантии (а порой и дотации – см. ниже), или продать по низким ценам перекупщику – без налогов.

5.  Стимулировать рост производительности труда и зарплат на тех крупных и средних предприятиях , которые смогли вписаться в новые условия. Это приведет к уменьшению вынужденного индивидуального хозяйствования на земле (страты малотоварных хозяйств). Тем самым увеличится доля тех, для кого товарное хозяйство стало основным занятием и источником доходов, и тех, для кого это жизненная необходимость, развлечение, отдых и т. п.

6.  Способствовать постепенному повышению доли денежных выплат и совершенствовать систему взаимодействия крупных и мелких предприятий. Выход из кризиса крупных и средних предприятий означает постепенное восстановление денежной оплаты труда. Однако, как мы показали, происходит это неравномерно, и натуральная оплата в большей или меньшей степени будет сохраняться, поскольку носит взаимовыгодный характер. На данном этапе она спасает предприятия и поддерживает не только работников, но и их индивидуальные хозяйства. Однако натуроплата имеет и ряд недостатков. Помощь предприятий сильно зависит от их состояния и личности руководителя. А ведь если люди готовы держать скот, готовы расширять посадки овощей, это надо всячески поощрять, помогая им с кормами, с техникой и т. п. Нельзя ставить все это в зависимость от личных отношений с колхозным начальством. Даже при относительно сильных предприятиях тут необходимы некоторые социально-экономические гарантии сельских администраций. По существу, спорные вопросы взаимоотношений населения с предприятиями должны решать общественные органы, в том числе и органы самоуправления. Но их на селе что-то не видно, и в ближайшее время они вряд ли появятся. Вернее, в результате предстоящей реформы появятся, скорее всего, формально. Но и прежде и теперь организующим началом в сельской местности выступают не только колхозы, но и сельская администрация (см. раздел 6.2), и именно ей необходимы дополнительные функции контроля.

Однако дело не только в помощи и контроле. Самая главная неудача реформ – это разделение крупных и мелких хозяйств, неумение крупных предприятий сотрудничать с фермерами и хозяйствами населения, неумение местных властей увидеть в хозяйствах населения потенциал, который может обогатить коллективный сектор. Мелкие хозяйства могут быть органично вписаны в общую систему производства агропродукции, работая в качестве мелких звеньев производственной цепи, как это происходит в некоторых странах Центральной Европы. Однако это в любом случае должен быть выбор самих людей – работать ли им самостоятельно или в кооперации с предприятием. Сейчас производственные стратегии коллективных предприятий и хозяйств населения можно условно определить как «параллельные», а стратегии коллективных предприятий и фермеров – как взаимоотталкивающие. Но они могут быть взаимодополняющими и даже совпадающими.

7.  Стимулировать частное животноводство. Опыт 90-х годов показал, что индивидуальные животноводческие хозяйства – по сравнению с коллективными – обладают огромными адаптационными возможностями. И если население готово держать скот, это следует всячески стимулировать. Уже сейчас при продолжающемся падении общественного поголовья скота его восстановление идет благодаря небольшим хозяйствам. Особенно это касается свиноводства.

8.  Дотировать мелких производителей на региональном и районном уровнях. Дотировать можно необходимые хозяйствам ресурсы, например, удобрения или корма в тех районах, где нет больших объемов натуроплаты зерном. Но перспективнее дотировать продукцию. Если дотации вводятся, они не должны быть избирательными, и тем более их распределение не должно зависеть от чиновников. Дотации могут представлять собой, например, гарантированные средние цены на ключевые продукты в данном регионе. Такого рода система предполагает некоторую инфраструктуру сбыта (см. пункт 4) и широко применяется, например, в США, независимо от размеров производства. Хозяйства населения с их колоссальной трудоинтенсивностью и малыми издержками должны при такой системе сильно выиграть. Пока же дотации даются чаще коллективным предприятиям. Но почему только им?

9.  Оказывать общегосударственную помощь. Помощь хозяйствам населения может оказываться и на общегосударственном уровне – в виде экономического стимулирования выпуска доступной по ценам малогабаритной техники, мелкорасфасованных удобрений и т. п.

10.  Кредитовать население. Для тех, кто хочет работать самостоятельно, важно развитие системы кредитования населения. Для села это самый больной вопрос. Банки и предприятиям-то не доверяют, куда уж мужику… Но сейчас у населения появилась недвижимость, и проблема состоит только в том, что сельские жители с их поголовной финансовой и юридической неграмотностью не могут противостоять «акулам» бизнеса в тех районах, где земля имеет высокую цену. Это следует не только предвидеть, но и постараться создать некоторые гарантии для мелких владельцев земельной собственности.

11.  Улучшать информационное обслуживание и обучение новым технологиям. Традиционные технологии хозяйств населения – это и гарантия их устойчивости, и тормоз развития. Информация о новых сортах и технологиях, о новых видах удобрений способствовала бы уменьшению зависимости результатов сельской работы от капризов природы.

12.  Стимулировать экономическое развитие частных хозяйств через точки и ареалы роста. К концу 90-х годов стало очевидно, что растет экономическая поляризация агросектора. Ключевые, опорные предприятия и целые районы так или иначе адаптировались к новым условиям и расширяют производство, в то время как депрессивные районы все больше погружаются на дно (Нефедова 20036:135–141). Именно в определенных ареалах сельское хозяйство постепенно выходит из кризиса и становится вполне конкурентоспособным. Это относится не только к крупным предприятиям, но и к товарным хозяйствам населения, которые чаще всего находятся вне поля зрения региональных властей. А ведь это точки роста всего агросектора, обладающие большим экономическим потенциалом. Они могут создавать бренды района, а это и известность, и инвестиционная привлекательность. Например, когда мы были в луховицкой «огуречной стране», мы спросили редактора районной газеты, почему они не используют свою и российскую прессу для раскрутки «огуречного бренда», на что получили ответ: «О чем здесь писать, это же скучная обыденность». В результате «Праздник огурца» уже не первый год проходит в Суздале. Эта упущенная возможность – следствие отсутствия адекватной политики властей и внимания к рекламе собственной продукции.

13.  Использовать политику приоритетов и поощрения лучших хозяйств. Хотя деревня постепенно привыкает к сегрегации населения, она еще не отошла далеко и от поголовной уравниловки. Правда, как мы уже говорили, здесь уже нет такого противодействия фермерам и товарным индивидуальным хозяйствам и их отторжения, какое наблюдалось в начале 1990-х годов. Многие поняли, что свое хозяйство может давать доход. Однако изменения в психологии – процесс длительный, и ему надо помогать. Люди долгие годы боялись иметь развитое хозяйство, ведь поощрялись «передовики» колхозного производства, а успешные «частники» подвергались жестокой критике. Надо всячески поддерживать именно хороших хозяев, вплоть до устройства конкурсов на лучший участок, на самый высокий урожай, на лучший скот и т. п.

14.  Способствовать низовой кооперации частных хозяйств друг с другом, с фермерами, с местными предпринимателями, что по существу может стать своего рода возвращением к тем росткам кооперации, о которых писал в начале XX века А.В. Чаянов (Чаянов 1991) и которые сейчас можно встретить довольно редко. Особенно важна для хозяйств населения сбытовая, снабженческая и кредитная кооперация.

15.  Внедрять переработку продукции, помогать в поисках инвесторов. Необходима помощь государства в поиске инвесторов, которые могут вложить деньги в переработку продукции хозяйств населения в тех районах, где есть ее большие излишки. Как было показано в разделе 5.3, частное предпринимательство, в сферу интересов которого входит и переработка сельхозпродукции, у нас еще в самом зачаточном состоянии. А ведь наличие эффективного перерабатывающего производства, местное сырье – мощный стимул развития индивидуальных хозяйств. Поэтому поощрение начинаний в этой области, включая дешевые кредиты и т. п., должно стать важной задачей местных властей.

16.  Улучшать культуру и гигиену производства в мелких хозяйствах. Одной из важных проблем села является разнородность продукции хозяйств населения и несоблюдение санитарных норм производства. В каждом регионе необходимы специальные программы улучшения гигиены при производстве и хранении продукции, конкурсы на качество молока, овощей и т. п., стимулирование культуры производства через систему материальных поощрений.

17.  Развивать несельскохозяйственные виды деятельности в сельской местности. Эта деятельность в сознании людей, выросших в индустриальном обществе, обычно связывается с размещением в сельской местности тех или иных промышленных предприятий. Однако главное для современной деревни – переход от моноаграрной занятости к социально-инфраструктурной (Зубаревич 2003:150), т. е. развитие сферы разного рода услуг. Именно по такому пути идут многие деревни в западных странах, где при сильной диверсификации деятельности собственно сельское хозяйство занимает в занятости местного населения очень скромное место [19] .

18.  Улучшать условия жизни в деревне, строить дороги.

Не надо объяснять, насколько важны магазины, дороги, водопровод или хотя бы колонки в деревне. А ведь обустроенность местности и развитость ее связей с городом – главное условие не только для удержания в ней населения, но и привлечения в деревню активных молодых работников.

Степень товарности хозяйств населения при наличии предприятия или даже без него также напрямую связана с качеством дорог и степенью включенности района в общую систему связей. Даже там, где остались одни хозяйства населения, при наличии дорог и транспортной доступности деревень к ним начинают добираться перекупщики.

А это – «живые» деньги и полутоварное мелкое производство, причем не только сельскохозяйственное: едут за грибами, ягодами – лишь бы можно было добраться.

19.  Помогать сельскому населению в решении жилищных проблем. В ряде областей, например в Белгородской, это делается с помощью специальной программы, в основе которой лежат кредиты на индивидуальное жилищное строительство, которые могут постепенно погашаться продукцией собственного производства. Но и без специальных программ именно строительство, ремонт, обустройство дома является одним из главных стимулов увеличения доходов, в том числе и с помощью своего товарного сельского хозяйства.

Поддержка хозяйств населения в депрессивных районах

Главным лимитирующим фактором во всех экономических и инвестиционных программах остается человеческий капитал.

Все предыдущие пункты касались экономических или социально-экономических форм поддержки хозяйств населения. Но в ряде случаев они нуждаются и в чисто социальной поддержке. Ведь главным лимитирующим фактором во всех экономических и инвестиционных программах остается человеческий капитал. Об этом постоянно забывают. Ведь только на стройки коммунизма можно было завезти столько молодых и активных людей, сколько нужно.

Что же нужно для улучшения социально-демографической обстановки в деревне?

1.  Разработка механизмов учета человеческого потенциала, демографическая политика и политика закрепления мигрантов в деревне. Неправильная оценка человеческих ресурсов стала главной проблемой сельского хозяйства всей второй половины XX века, особенно функционирования крупных и средних агропредприятий. В настоящее время именно от человеческого потенциала зависит будущность тех или иных территорий, включая и находящиеся на них хозяйства населения. Тем не менее демографическая политика в нашей стране отсутствует полностью. Нет даже попыток стимулирования рождаемости, не принимается никаких мер, способствующих уменьшению смертности от неестественных причин, не ведется борьба с алкоголизмом, наркоманией. Если что-то и делается, то лишь в самом крупном масштабе, по личной инициативе руководителей предприятий.

Для последних лет главным явлением в этой сфере стало возвращение прежних трендов оттока местных жителей из деревни. Однако механизмы этого оттока теперь несколько изменились. Во многих районах почти полностью из деревни уезжает молодежь. Стремление к обучению в городе, всячески поощряемое родителями, в том числе и деньгами, заработанными с помощью своего индивидуального хозяйства, стало очень распространенным. Поэтому здесь чрезвычайно важно создание условий для возвращения молодых специалистов в деревню и содействие их адаптации. Очень сложно удержать приехавших в деревню из других регионов и бывших республик СССР. Ведь в подавляющем большинстве это выходцы из городов. Необходимо расширение сфер приложения труда, поощрение строительства жилья, предоставление кредитов и т. п. То есть решение социально-демографических проблем также лежит в экономической сфере и должно осуществляться на самых разных уровнях: федеральном, региональном и местном.

2.  Поддержка в депрессивных районах в качестве социальных гарантов хозяйств населения даже нетоварных и малотоварных предприятий. Усиление уже давно идущей поляризации всего сельского пространства означает, что необходимо признать существование экономически депрессивных сельских районов и начать оказывать им специальную поддержку. Закрытие безнадежно убыточных предприятий может стать катастрофой для индивидуальных хозяйств (см. пример Каргопольского района в разделе 2.4). Такие предприятия могут быть переведены из категории экономических товаропроизводителей в категорию социальных гарантов индивидуальных хозяйств и должны работать только на свое население. Это и так происходит – но спонтанно: власти или махнули на такие предприятия рукой, или по-прежнему пытаются их спасти. Так не надо делать вид, что эти предприятия являются товарными производителями, тем более что долго это продолжаться не может. Для закрепления их нового социального статуса необходимы специальные решения на федеральном и региональном уровнях, в том числе списание долгов и дотации предприятию из региональных бюджетов. Если предприятию, в том числе и с помощью продукции частных хозяйств, удастся вернуться в состояние рыночного товаропроизводителя, это должно всячески поощряться. Там, где уже нет предприятий, координацию производства в хозяйствах населения частично берут на себя сельские администрации. Это тоже должно поощряться и поддерживаться материально на региональном уровне, т. е. сельские администрации при отсутствии предприятия должны получать те же дотации на содержание общей техники или лошадей, организацию ветеринарных услуг, сбыта и т. п.

3.  Улучшение социальной защиты нетрудоспособных в деревне.

Не все способны к самообеспечению и ведению доходного хозяйства. Деревенские старики и инвалиды обладают всеми правами и льготами, которые гарантируют им федеральный и региональные бюджеты. Однако в деревне есть своя специфика, которая не учитывается в системе этих льгот. Это, прежде всего, малодоступность многих поселений и оторванность людей от элементарных благ. О какой социальной защите может идти речь, если в деревне осталось три старухи, не желающие перебираться в город? Ведь нет ни магазина, ни врача, ни сберкассы для получения пенсии. А ведь такие деревни – самые дешевые дома престарелых. Эти старухи при всей своей немощи, еще и часть продовольствия для себя вырастят, и выкормят кур. Необходимо специальное обслуживание нетрудоспособных стариков, включая медицинскую помощь и т. п. Проблемы эти могут быть решены на районном уровне. Это, кстати, создаст дополнительные рабочие места и в райцентрах.

4.  Дотации населению за сельскохозяйственную деятельность в целях сохранения культурных ландшафтов в историко-культурных районах России. Пример Каргопольского района (раздел 2.4) показывает, что впечатление от деревянных церквей намного сильнее, когда они вписаны в типичные северные села, окруженные лугами, а не заросли непроходимым лесом. Поэтому охранять в таких районах надо не только архитектурные памятники, но и освоенный и измененный человеком ландшафт (Веденин, Кулешова 2004). Там, где сохранились памятники культуры, государство должно платить людям только за то, что они косят луга вокруг, содержат свой скот, спасая тем самым землю от запустения.

Безусловно, сильная дифференциация еще долго будет сказываться на условиях сельской жизни. Эти различия зависят от степени освоенности территории, ее экономики, состояния ее человеческого капитала. Поэтому они велики между северными и южными районами, а в Нечерноземье – между пригородами и периферией. Пути решения экономических и социальных проблем у разных районов тоже разные.

В пригородах и обустройство территории намного лучше, и дачное население порой превышает местное. Однако есть там и свои проблемы. Вблизи крупных городов приметы нового времени (коттеджи, автозаправки, склады и т. п.) столь агрессивны и напористы, что от них пора уже спасать и сельское население, и классических дачников. Очень часто зоны концентрации населения и торгово-деловой инновационной активности в пригородах не совпадают. Население и новый бизнес живут своей жизнью, мало пересекаясь. А если и пересекаются, то по инициативе бизнеса и с целью правдами и неправдами отобрать у населения кусок земли, о реальной цене которого оно часто и не догадывается. Элитные и полуэлитные торговля и услуги ориентированы здесь не на сельскую местность, а на крупные города и располагаются в пригородах часто из-за более низкой стоимости земельной аренды, налоговых льгот и т. п. Более того, они задают специализацию и высокий уровень цен, которые сильно осложняют жизнь местного населения. Тем самым они усиливают сегрегацию пространства. Поэтому местные власти должны быть ответственны за то, чтобы не исчезали обычные магазины с доступными местному населению ценами, чтобы не растаскивались неконтролируемо земли сельских жителей, дачников и тех немногих агропредприятий, которые еще способны кормить города.

Совсем иной должна быть социальная политика на периферии регионов. Здесь главной заботой местных властей должна стать падающая занятость населения и помощь индивидуальному хозяйству, особенно там, где умирает колхоз. Как уже говорилось, прекращение привычной для индивидуальных хозяйств населения колхозной поддержки может стать гораздо большим дестабилизирующим фактором в деревне, чем потеря работы.

Подводя итог, можно сказать, что весь настоящий раздел – очередная утопия. Все эти предложения, даже с учетом их географической дифференциации, никогда не будут реализованы. Но если люди, имеющие то или иное отношение к принятию и выполнению решений, хотя бы задумаются над этим, значит, он написан не зря.

Пока от перемен в деревне выиграли наиболее сильные – и агропредприятия, и индивидуальные хозяйства. С экономической точки зрения эту тенденцию и, в частности, очаги товарного частного хозяйства надо поддерживать. Именно эти точки роста могут стать флагманами всего сельского хозяйства. Однако резкое падение уровня жизни и усиление дифференциации в сельской местности ставит задачу расширения числа середняков за счет уменьшения слоя бедных, т. е. за счет создания сельского среднего класса, в том числе путем укрепления хозяйств тех, кто к этому способен и склонен. Учитывая традицию и специфику хозяйств населения, социальную политику в деревне следовало бы строить не на расширении государственной благотворительности, а на создании условий для более активной деятельности трудоспособного населения. Если обратиться к теориям и опыту прошлого, то весьма полезен мог бы оказаться подход Л. Эрхарда, «вылечившего» разрушенную послевоенную экономику Германии. Эрхард считал, что существует «неразрывная связь между хозяйственной и социальной политикой» (Эрхард 1991:231). Главная социальная задача экономической политики состоит не в раздаче благ, а в обеспечении условий для свободной самодеятельности индивидов, способных создавать эти блага и самостоятельно позаботиться о себе и своих близких (Смирнов, Сидорина 2004:194).

«Лечение болезней» современного села должно быть связно, с одной стороны, с реальным избирательным подъемом экономики в тех районах, где это возможно, причем экономики всех укладов: и крупных предприятий, и фермеров, и индивидуальных хозяйств, и, с другой стороны, с государственной поддержкой населения в депрессивных районах и поощрением его самозанятости с учетом депопуляции и качества трудовых ресурсов. Производители начали приспосабливаться к новым условиям, зарождаются новые структуры, производство растет.