Отыграть назад Корелиц Джин

Глава шестнадцатая

Устроительница трапезы и уюта

В 1936 году, когда очень немногие из его соседей отправлялись на какую-то работу, чтобы хоть что-то делать, Томас Пирс, дедушка Грейс по материнской линии, каждое утро вставал примерно в пять часов и садился на поезд из Стамфорда в Нью-Йорк. Он работал в сфере рекламы, хотя в юности мечтал совсем не об этом, но в компании ему исправно платили, к тому же ее президент дал ему понять, что его работу ценят. И уж если откровенно, то когда приходится переступать через лежащих бездомных, выходя на улицу из здания Центрального вокзала, когда от самого офиса через проспект тянется очередь за бесплатным супом, когда у тебя в Коннектикуте жена уже на сносях, то считай, что тебе повезло, и старайся не думать о том, что может случиться дальше.

У них уже был маленький сын Артур, и в глубине души Томас надеялся, что следующим ребенком тоже окажется мальчик, но Грейси не сомневалась, что родится девочка, и хотела назвать ее Марджори Уэллс. Уэллс была ее девичья фамилия.

Как правило, Томас Пирс возвращался с работы примерно в половине седьмого вечера. Жил он в каменном, необычном на вид доме с круглой башенкой на крыше, увенчанной бутафорской деревянной стеной с бойницами. Дом располагался в районе Стамфорда под названием «Излучина реки». Томас выпивал свой привычный бокальчик, пока жена укладывала ребенка и готовила им обоим ужин.

Грейси обладала весьма недурными кулинарными способностями, если учесть, что выросла она в семье, где была прислуга, и готовить ее никто никогда не учил. Она руководствовалась изданием под названием «Кулинарная книга миссис Уилсон», где фигурировали блюда, на которых Томас вырос, плюс несколько довольно экзотических изысков вроде китайского рагу – восточного деликатеса, состоящего из свинины, капусты, лука и густого коричневого соуса из муки, масла и бульона. Чуть позже ей в руки попалась «Универсальная поваренная книга», а появление десертов «бабка» и мацебрай вызвало у Томаса восторг вкупе с чувством вины. Он никогда не говорил жене, что его мать была еврейкой.

Как-то вечером ему случилось выйти с работы вместе с новым коллегой по имени Джордж, которого фирма взяла писать сценарии для радиороликов. Джордж, как выяснилось, жил вместе с семьей своей сестры в городке Дариен, где он оказался в силу явно не самых благоприятных обстоятельств, и когда поезд доехал до Гринвича, Томас Пирс пригласил коллегу к себе домой поужинать. Известить об этом Грейси не было никакой возможности. Телефон на станции не работал, а когда они добрались до аптеки, там уже два человека стояли в очереди к единственной телефонной будке. Так что в итоге они поехали домой и прибыли, когда уже садилось солнце.

Грейси была недовольна, однако принесла обоим выпить и удалилась на кухню сообразить, что же делать дальше. Очень жаль, что на тот вечер не планировалось китайское рагу, к тому же утром она купила у мясника только четыре бараньи отбивные. Все, что Грейси смогла придумать, – это почистить и сварить побольше картошки. Уложив ребенка спать, она плеснула себе немного шерри и вернулась в столовую.

Разговор, по крайней мере, шел не о работе. Говорили о сестре Джорджа, которая вышла замуж за очень неприятного типа, и хотя все студенты колледжей были слабаками, Грейси лично для себя уже решила, что Джордж – тоже слабак. Но главное заключалось в другом.

– Как же нехорошо все сложилось у вашей сестры, – заметила Грейси.

– Да. Она девчонка не из глупых. Представить не могу, почему она так поступила.

Они еще немного выпили, и Грейси поставила жариться отбивные. Если бы она знала заранее, если бы ей дали хотя бы пару часов, она бы приготовила рагу, которого с лихвой хватило бы на всех троих. В «Универсальной поваренной книге» она вычитала рецепт овощного рагу с курицей вместо говядины и хотела его попробовать. Сделать больше из меньшего стало ее своеобразной чертой. За четыре года семейной жизни, совпавшие с четырьмя годами Великой депрессии, она взяла себе за правило откладывать что-то из денег на хозяйство – примерно четыре-пять долларов в неделю. Если им что-то требовалось – для дома, для ребенка, даже для Томаса, – она говорила, что это обойдется чуть дороже, чем она на самом деле думала, а потом придерживала оставшееся. Это почти напоминало работу. Прошлой весной она даже открыла счет в Первом Стамфордском банке – разумеется, общий счет, и Томас не то чтобы об этом ничего не знал.

– Жаль, что я не смог, – говорил гость, когда она вернулась с отбивными. Оба вели себя вежливо – Джордж, жадно уминавший все с тарелки, казалось, по достоинству оценил ее кулинарное мастерство. Только вот никто из мужчин и словом не обмолвился о ее тарелке, где лежало лишь картофельное пюре. Гость не умолкал ни на секунду, продолжая есть, и Грейси пришлось во всех подробностях наблюдать, как жуют так предвкушаемые ею бараньи отбивные, но она сосредоточилась на картофельном пюре и пыталась следить за разговором.

Была в Нью-Йорке одна квартирка в квартале Тюдор-сити по соседству с Ист-Сайдом в районе Сороковых улиц, совсем недалеко от офиса. Джордж сходил на нее посмотреть, взяв с собой «даму сердца» – Грейси очень постаралась не расспрашивать о ней – и увидел милое и уютное местечко. Излишне было говорить, что квартирка могла достаться ему за гроши с учетом того, как обстояли дела в городе и что половина здания пустовала. Но в том-то и дело: у него не было этих грошей. Только зарплата и дом, который никто не хотел покупать, расположенный на северо-западе Коннектикута.

– А в каком городе? – спросил Томас просто из вежливости.

Ближайшим населенным пунктом была деревня под названием Фолс-Виллидж, недалеко от городка Канаан, ответил Джордж. Дом стоит на берегу озера и когда-то принадлежал его матери. Он там не был пару лет, но выставил его на продажу через риелтора в Лейквилле. Ничего себе времечко выбрал, а? Посмотреть дом никто так и не приехал.

– А что за дом? – поинтересовалась Грейси. Ей пришлось сказать гостю, что отбивных больше не осталось, но она передала Джорджу блюдо с картофельным пюре.

Дом старый, постройки где-то 1880-х годов, предположил Джордж. Затем примерно в 1905 году его родители сделали к нему пристройку с кухней на первом этаже и со спальней на втором, так что наверху теперь три спальни. Он стоял на прилегающей к нему земле общей площадью примерно в полтора с лишним гектара. Но ему удалось продать земельные участки незадолго до «Черного четверга», так что теперь земельное владение у дома составляло всего лишь две десятых гектара, однако остался спуск к небольшому озеру под названием Чайлд по фамилии семьи владельцев дома и Джорджа тоже.

– И за сколько вы пытаетесь его продать? – спросила Грейси, перестав есть.

Когда он назвал ей сумму, она встала из-за стола и поднялась наверх. В верхнем ящике комода лежала ее чековая книжка в кожаной обложке, которую было трудно открыть. Раньше она никогда не выписывала чеков.

Было трудно сказать, кто из мужчин испытал большее потрясение.

«Моя жена, устроительница трапезы и уюта», – иногда нараспев произносил Томас Пирс в течение многих лет после того памятного вечера, делая рукой широкий и царственный жест. Он стал собственником, своего рода помещиком, и любил обозревать свои владения. Ему нравилось сидеть на крыльце вместе с гостями и глядеть на лужайку, плавно спускавшуюся к берегу озера, где плескались волны, наблюдая, как его двое детей, Артур и Марджори, на маленьком причале играли в рыбалку. В летнее время он проводил там весь август. Здесь он был счастлив, как нигде и никогда. После войны (ему удалось вернуться живым с Тихоокеанского театра военных действий, а его коллеге Джорджу Чайлду повезло меньше) он рассказывал жене, что слушал плеск дождя по озерной воде, когда пытался уснуть под открытым небом далеко-далеко от дома.

Каменный дом в Стамфорде с башенкой и бутафорской стеной с бойницами перешел к Артуру, который продал его и уехал – куда бы вы думали – в Хьюстон. Его племянница, Грейс Рейнхарт Сакс, никогда не видела своего дядю.

Дом у озера достался Марджори, впоследствии ставшей матерью Грейс. Марджори каждое лето проводила там по крайней мере неделю, за исключением, по иронии судьбы, года, когда родила дочь, а после ее смерти дом перешел к Грейс. Грейс тоже любила этот дом, как мать, как дед и как та, в чью честь ее назвали – как ее практичная и умная бабушка. Но никому этот дом не был нужен так, как Грейс в этот непростой час.

Куда еще она могла податься в тот день, спасаясь бегством из своей квартиры на Восемьдесят первой улице с вещевым мешком, где лежала одежда сына, с чемоданом книг и ноутбуков, с лопающимся мусорным мешком, набитым нижним бельем, свитерами и туалетными принадлежностями, а также с очень дорогой скрипкой? Фасад ее дома уже был освещен, как вход в кинотеатр в день премьеры: стояли два фургона новостных телеканалов, всюду вились электрические провода, а изнывавшие от ожидания зеваки галдели и орали, как расстрельная команда. Волчья стая репортеров нашла ее дверь и притаилась в ожидании, пока она выйдет из квартиры, но один из консьержей, совершенно неожиданно сжалившись над Грейс, не говоря ни слова, провел ее в подвал, подхватил на плечо мешок с вещами, взял чемодан и вывел ее в переулок, тянувшийся за тридцать пятым домом Восточной Восемьдесят первой улицы. На Мэдисон-авеню помог ей погрузить вещи в такси и отказался от чаевых. Однако же он, кажется, больше не мог смотреть Грейс в глаза.

Всего три часа спустя они с Генри ехали во взятой напрокат машине на север по Со-Милл-роуд, погода за окном (холодно, небо затянули тучи) полностью соответствовала охватившей Грейс ледяной дрожи. Она могла сказать Генри лишь то, что с дедушкой все хорошо, и с Евой тоже нормально, но кое-что случилось, и да, конечно, она все объяснит без утайки (ну, почти без утайки, подумалось ей). Но не сейчас, потому что дорога занимает все ее внимание. И это была истинная правда. Со-Милл-Роуд, и так петлявшая в лучшие времена, сделалась еще и скользкой, и пару раз (ей совсем это не привиделось) она видела на дороге наросты наледи. А еще пару раз представила, как машину занесет, та пойдет юзом, завертится, разлетится на куски, и их с Генри больше не станет. От этого Грейс еще крепче вцепилась в руль, пока спину не заломило, и подумала – подобное впервые пришло ей в голову, и новизна этой мысли ужасала: «Я тебя за это ненавижу».

Он был любовью всей ее жизни, верным спутником, опорой, мужем. На него она призывала равняться своих пациентов-мужчин, его достоинства приводила в пример воображаемым читательницам своей книги в ответ на вопрос, какими качествами должен обладать мужчина, за которого стоит выходить замуж. Она не верила, что способна возненавидеть его, что бы ни случилось. Но сейчас Грейс казалось, будто каждая клеточка ее тела, обожавшая Джонатана и тянувшаяся к нему, сменилась клеточкой, его отторгающей и презирающей, – словно некая жуткая установка для гемодиализа очистила Грейс, сняла с нее всю шелуху. Однако обновленная и очистившаяся Грейс уже не могла жить так, как должно жить человеческое тело. Она не могла стоять прямо, не могла говорить, чувствовать, заботиться о Генри, вести машину на нужной скорости по извилистой дороге, местами покрытой наледью. Все ее существо настолько сосредоточилось на пункте назначения, что Грейс не представляла, что будет делать, когда наконец туда доберется.

По крайней мере, она помнила дорогу, хотя не ездила по ней очень давно. Помнила первые поездки: в автомобиле – универсале с обивкой из бутафорского дерева, под завязку нагруженном припасами на все лето для нее и для мамы. (Каждый вечер пятницы они подхватывали отца на вокзале в Пикскилле и отвозили его обратно по воскресеньям.) Позже, в старшей школе, Грейс с Витой пробирались туда тайком одни, чтобы пошалить (иногда с бойфрендами). А однажды, уже в колледже, устроили шумный ностальгический уик-энд, собрав своих одноклассников по Рирдену, успевших стать студентами, пили там пиво и обливали им школьные дневники. Грейс приезжала туда писать диплом той весной, когда познакомилась с Джонатаном, оставив его проходить практику по инфекционным болезням и клиническим методам лечения в женской больнице в Бригаме. А потом так по нему заскучала, что целыми днями читала собрание маминых пожелтевших романов и едва одолела несколько страниц из трудов Берреса Ф. Скиннера.

Вскоре, всего через несколько месяцев, состоялась свадьба, и торжество проходило на спускавшейся к озеру лужайке. Может, они слишком поспешили, сказала бы ее мама, но она отличалась старомодными взглядами и считала, что для всех пар необходима помолвка по образцу литературных произведений Эдит Уортон. К тому же мама к тому времени уже умерла и поэтому не могла возразить. Что же до отца… ну, Грейс не хотела устраивать пышную церемонию. Они собирались пожениться, а не просто жить вместе – и это было важно для обоих. Или, по крайней мере, для нее, а Джонатан хотел того же, что и она. И оба не собирались венчаться или устраивать пышное торжество, демонстрируя богатство. Грейс и Джонатан – просто двое людей, которым посчастливилось найти друг друга. Оба начинали профессиональные карьеры и предпочитали одинаковый образ жизни: комфорт, положение в обществе, воспитание детей и помощь в борьбе с человеческими страданиями хотя бы в немногих из их бесчисленных проявлений. Оба хотели достаточного количества денег, чтобы уверенно стоять на ногах и иметь возможность покупать какие-то красивые вещи, но ничего безвкусного или вызывающего. Оба хотели получать удовольствие от своей работы и, конечно же, добиваться успехов в ней, уважения коллег и благодарности пациентов. И конечно, оба хотели быть уверены, что их таланты, упорная работа и бескорыстие идут на пользу и во благо другим. Не слишком амбициозная жизненная позиция. Лишенная… Ведя машину на север по Со-Милл-роуд в сгущающихся ранних зимних сумерках, Грейс пыталась подобрать верные слова. «Лишенная спеси и высокомерия».

Что же до семьи Джонатана, то они о ней много говорили. Грейс познакомилась с его родней во время довольно неловкого и натянутого обеда в китайском ресторане и последовавшей за ним прогулки вокруг Рокфеллер-центра. Джонатан практически не виделся с семьей с того дня, как уехал в Университет Джона Хопкинса, и, само собой разумеется, с момента поступления в колледж родители отказались оказывать ему финансовую или какую-либо другую помощь. Его обучение оплачивалось советом попечителей университета, средствами от его подработок, а чуть позже – и бездетной пожилой дамой из Балтимора, проявившей к нему интерес. Джонатан познакомился с ней, когда доставлял стулья на вечеринку, и в итоге последний год обучения в колледже прожил у нее в гостевой комнате. Грейс знала, что семья отказывалась принимать и любить Джонатана, не понимала его стремления стать врачом и открещивалась от любой ответственности за содержание сына. И все же свадьба есть свадьба, новая глава жизни, так что с некоторым дискомфортом пришлось смириться, а потому семейство Джонатана официально пригласили. Но те на приглашение не ответили, и лишь много позже, разглядывая полученные из фотоателье снимки, Грейс узнала, что один молодой человек – высокий и полноватый, с такими же темными вьющимися волосами, как у Джонатана, но без его всегдашней улыбки и добродушия – на самом деле был младшим братом Джонатана, Митчеллом. Он приехал, засвидетельствовал свое присутствие и отбыл восвояси, даже не поговорив с Грейс.

«Ну и семейка», – подумала она.

Как вообще Джонатан мог появиться на свет у таких родителей?

На свадьбу Грейс надела старомодное платье, которое нашла в бутике винтажной одежды рядом с Гарвард-сквер – времен короля Эдуарда Седьмого, как полагала продавщица, – туфли от Питера Фокса из Гринвич-Виллидж и ожерелье из маминого туалетного столика с зеркальными ящичками. А на свадебный прием пригласила лишь Виту, потому что не собиралась оценивать своих друзей и подруг по колледжу: троих, вместе с которыми жила в общежитии Киркленд-хаус, двоих, с которыми целое лето проработала официанткой в ресторане «Виноградник», девчонок с семинара по творчеству Вирджинии Вульф на предпоследнем курсе, с которыми так сблизилась, что они еще полтора года устраивали ежемесячные чаепития (с марихуаной). Позвала только Виту – самую близкую свою подругу с момента поступления в колледж.

Важнее Виты был только Джонатан.

Джонатан занял место выше лучшей подруги с того самого вечера на медицинском факультете – точнее говоря, под медицинским факультетом, – когда Грейс отправилась на поиски туалета, а вместо него наткнулась на студента-медика с взъерошенными волосами, улыбающегося, целеустремленного, с корзиной грязного белья и книжкой про Клондайк.

«Вот и хорошо. Теперь можно перестать ходить на свидания».

Грейс и Джонатан вдвоем едва прошли коридор, разве что он сдал в стирку белье, а она заскочила в туалет, который оказался прямо за углом, но даже в этом случае просто невероятно, сколько они успели узнать друг о друге. За полчаса, а может, даже меньше, она разузнала не только основные факты из его жизни – где он вырос и учился, из какой он семьи, информацию о специализации и стипендии, – но и его мировоззрение и то, какое место он собирается занять в жизни. И это оказалось легко: никаких туманных намеков, никакого притворства. Он же не побоялся напрямик спросить ее, кто она и чего хочет. А потом, когда она ему ответила, он также без малейшего страха сказал, что хочет того же.

Когда примерно через полчаса появилась встревоженная ее долгим отсутствием Вита, Грейс повернулась к подруге с восторженной улыбкой на лице и сказала:

– Вита! Это Джонатан Сакс.

Грейс не стала уточнять – этого не требовалось – лучшей подруге, которая раньше видела ее с незначительным, но в какой-то мере неизбежным количеством менее достойных кавалеров: «Посмотри, кто здесь. Это тот самый мужчина».

Ее мужчина.

Естественно, представленная Джонатану Саксу – взъерошенному, но очаровательному, находчивому и проницательному, явно самолюбивому, понимающему и чуткому, уже специализирующемуся на педиатрии (в онкологию он углубится позже), – Вита продемонстрировала свои самые лучшие манеры. Грейс прекрасно знала и понимала эти манеры – их Вита пускала в ход при общении с самыми ненавистными преподавателями в Рирдене, со своим отцом, которого она едва выносила, и с родителями парня, с которым встречалась с прошлой зимы. Тогда тот парень был наверху на вечеринке и ждал, пока Вита вернется. И все они думали, что делают Грейс одолжение, не выражая напрямую свой явный антисемитизм. Вежливая, очень вежливая, чрезвычайно вежливая… ненависть и отвращение. Это обидно, но со временем пройдет, думала Грейс. Так должно быть, и так будет, потому что она не собиралась бросать свою самую старую и лучшую подругу, но и не намеревалась расставаться с этим красивым, добрым, замечательным и очаровательным мужчиной. Она пыталась заставить себя дождаться, пока случится неизбежное, но ждать становилось все труднее и труднее, и Грейс начала испытывать легкое раздражение. А поскольку их отношения только начинались, а любовь – только расцветала, Грейс и Джонатан не сильно искали чьей-то компании. К тому же он был под завязку занят учебой, больничной практикой и написанием диплома. И так вышло, что с Витой они виделись редко, предпочитая почаще уединяться подальше от посторонних глаз. Однако несколько раз им удавалось собраться вместе по вечерам, и общение получалось напряженным. Хотя Джонатан пытался – Грейс подмечала эти его настойчивые попытки – вывести Виту на разговор о ней, о ее интересах, о ее целях в жизни, внимательно смотрел на нее при беседе, Вита никогда с ним не откровенничала.

– А тебе не кажется, что она завидует? – спросил ее Джонатан той осенью.

– Не глупи, – отмахнулась Грейс.

Начиная с седьмого класса, Вита одобряла или не одобряла каждого мальчика, с которым встречалась Грейс. Каких-то она превозносила с диким восторгом, каких-то считала в каком-то смысле (или во всех смыслах) недостойными. Но с того вечера в подвале медицинского факультета в их отношениях появился лед, и со временем все становилось только хуже. И года не прошло, как Вита просто уехала, и их пути разошлись. Судя по всему, окончательно и необратимо.

Машина, кажется, называлась «Хонда». Грейс не обратила внимания, она просто указала на желтый список, затянутый в прозрачную пленку, и подумала: «Машина». Она не разбиралась в автомобилях, да они ее и не волновали. Одно время у них был свой «Сааб», который Джонатан купил – кто бы мог подумать – у отца одного из своих пациентов, но гараж обходился так безумно дорого, что они ездили на машине только летом. Два года назад Грейс заключила долгосрочное лизинговое соглашение с агентством в Вест-Сайде, но в данной ситуации не решилась ехать так далеко, да и все равно не могла себя заставить обратиться к кому-то, кто знал ее хотя бы как имя в ежегодном арендном договоре с 1 июля по 31 августа.

Грейс стала наугад нажимать на кнопки управления, пока не опустилось стекло, после чего жадно принялась глотать холодный воздух.

Уже совсем стемнело, когда они доехали до шоссе 22, начинавшееся там, где в Брустере кончалась федеральная трасса 684. Можно было добраться и быстрее. За многие годы Грейс перепробовала различные маршруты, но именно этот ее успокаивал. Здесь время от времени мелькали знакомые названия: Уингдейл, Онионтаун, Довер-Плейнс. После Амении она свернула в штат Коннектикут. Генри, прежде дремавший с книгой в руках, сел прямо и поправил ремень безопасности.

– Есть хочешь? – спросила его Грейс.

Он ответил, что нет, но она знала, что в доме нет еды, а потом ей не захочется куда-то ехать, так что они остановились в Лейквилле, зашли в пиццерию и сели за единственный столик, не занятый старшеклассниками из школы Хочкис. Пицца блестела от жира, а в салате, который Грейс заказала себе, оказалось так много майонеза, что он словно растекался прямо у нее на глазах. Они ели молча. Перед отъездом зашли в местный магазинчик и купили молока и яблок. Шагая вдоль витрины, Грейс пыталась найти что-то еще, что смогла бы съесть, но так ничего и не выбрала. Она представила, как скажет Генри: теперь нам придется жить на молоке и яблоках. Спросила, найдется ли в магазине пол-литровая бутылка шоколадного йогурта или шоколадное печенье, но ей предложили только простой шоколад.

– А долго мы там пробудем? – спросил Генри.

– А долго пряжа прядется? – Именно так она отвечала на вопросы, на которые нет ответа.

От шоссе к дому вела подъездная дорожка, круто спускавшаяся к самому крыльцу, и Грейс прекрасно помнила, каково ездить по ней в декабре. Дотащив вещи до заднего крыльца, она продрогла до костей и хотела побыстрее провести Генри в дом, но там было ничуть не теплее. Генри включил верхний свет и растерянно остановился посреди комнаты.

– Все понимаю, – сказала Грейс. – Давай разожжем огонь.

Но дров не нашлось: последние они израсходовали в начале сентября, когда запирали дом на зиму. А одеяла в спальнях наверху могли согреть лишь летними ночами или в прохладные дождливые дни, но были бесполезны в такой пробиравший до костей холод, проникающий во все щели старого дома. Его не утеплили. Об этом Грейс старалась не думать.

– Завтра, – сказала она сыну, – мы раздобудем пару обогревателей. И разживемся дровами.

Тут она умолкла. Ей хотелось добавить, что это вроде как приключение, испытание характера на прочность, но всего лишь за последние несколько часов Генри перестал быть мальчишкой, который бы в это поверил. Теперь он превратился в мальчика, который без единого слова уселся на заднее сиденье взятой напрокат машины, нагруженной их второпях кое-как упакованными вещами, и в спешке отправился куда-то в неизвестность. Он бежал от чужих преступлений. На самом деле от этих преступлений бежали они оба.

– Генри?

– Да?

Он стоял не двигаясь, засунув руки в карманы пуховика и выдыхая легкие клубы пара.

– Я все улажу, – пообещала Грейс.

И удивилась своему столь уверенному тону. Ведь до сих пор она думала только о том, как «убраться из города», в голове не нашлось места мыслям о завтрашнем утре или тем более следующей неделе. До каникул в Рирдене еще семь учебных дней. У нее оставались пациенты. А еще взятая на прокат машина, которую нельзя держать вечно. Потом книга, которую, как предполагалось, опубликуют. Существовала очень даже реальная вероятность, что ее имя – и, господи, ее лицо – уже фигурировали в местных сводках новостей или на веб-сайтах, и их мог увидеть любой из ее коллег, любой из пациентов, любой родитель учеников Рирдена, любой человек, знавший ее мужа лучше, чем она сама. Но прямо сейчас весь кошмар казался слишком абстрактным, чтобы тратить на него скудные остатки рассудка или силы воли. В данный момент Грейс окружал крошечный мирок, простирающийся на расстояние выдоха, не дальше.

– Все у нас образуется, – сказала она сыну, и затем в слабой надежде на то, что хотя бы он ей верит, снова повторила эти слова.

Глава семнадцатая

Неопределенность и недоверие

Уже позже Грейс поражалась тому, насколько легко оказалось разбить свою жизнь на куски. Жизнь – постоянно напоминала она себе – настолько размеренную и стабильную, что даже ее адрес, несмотря на некоторые кратковременные перемещения, не поменялся с самого ее рождения. Детские ясли и садик, куда ходила она, а затем ее сын, приятные прогулки по Мэдисон-авеню, где менялись лишь названия магазинов и виды чрезвычайно дорогих товаров в витринах, кофейни, автобусные остановки, гувернантки со всех концов света, водившие или возившие в колясках своих подопечных на игровую площадку на Восемьдесят пятой улице… Все это стремительно исчезает. Останется лишь неодолимое стремление согреться и добыть средства к существованию, а спокойствие сменяется состоянием неопределенности и недоверия.

На следующий день она перегнала машину через границу штата Коннектикут в город Питтсфилд, штат Массачусетс, где, как ни странно, без лишних разговоров, купила одну из подержанных машин автопрокатной компании – ничем не примечательную «Хонду». Затем они с Генри отправились в оптовый торговый центр недалеко от Грейт-Баррингтона, чтобы купить пуховые одеяла, зимние сапоги и термобелье (такое, как ей казалось, надевали лыжники). В большом хозяйственном магазине Грейс нашла комнатный электрообогреватель, который продавец расхваливал как совершенно безопасный, и пистолет для работы с герметиком – Грейс не была уверена, что знает, как им пользоваться, к тому же вообще сомневалась в его нужности, но все равно купила – скорее для самоуспокоения. Потом они отправились в супермаркет. На обратном пути Грейс свернула по дорожному указателю на длинную боковую дорогу к домику с острой деревянной крышей, где торговали древесиной, и договорилась с пришедшим в изумление мужчиной в промасленной куртке, чтобы тот доставил им три с половиной кубометра напиленных дров. Она привыкла покупать дрова небольшими охапками, завернутыми в пластик, и была не совсем уверена, что собой представляют эти три с половиной кубометра, но он обещал привезти ей весь груз к утру, так что это было хоть что-то. Генри, обычно не отличавшийся тягой к покупкам, за весь день попросил для себя лишь одно, кроме шоколадного батончика с орехами, – антологию статей о спорте, которую увидел в супермаркете. Грейс купила ее сразу, ни секунды не раздумывая.

Вернувшись домой, они постелили одеяла на большую кровать и залезли под них. Генри – с книгой о спорте, которую начал читать еще в машине, а Грейс – с большим блокнотом, пытаясь восстановить список пациентов, в первую очередь тех, сеансы с которыми были назначены на ближайшие дни. Всем им необходимо, по крайней мере, написать уведомления по электронной почте. А большинству потом придется и позвонить. Сейчас она об этом думать не собиралась. Комната, не та, где она спала летом с детского возраста, а та, которую по-прежнему считала «родительской», в лучах скудного зимнего солнца казалась какой-то чужой, унылой и безрадостной. Стены из старых сучковатых сосновых досок выглядели иссохшими, словно из них исчезло что-то такое, что ощущалось лишь в теплую погоду. Старые картины – какие-то еще со времени бабушки и дедушки, какие-то купленные ею на блошином рынке у шоссе 7 – словно подернулись пеленой и поблекли.

Осмотревшись как следует, Грейс поразилась, что тут нет ни одного предмета, имеющего какое-либо отношение к ее жизни. Ни единого. В нью-йоркской квартире она внимательно оценивала каждую вещь, что попробовала сделать и здесь. Старые фотографии, четыре поколения ее семьи, на законных основаниях владевших этим домом, казались лишенными смысла, а их совместные фото с Джонатаном выглядели особенно оскорбительными. Детские поделки (ее и Генри), занятные находки, принесенные из леса или с берега озера, книги, привезенные из города и оставленные здесь на полках, вырванные из журнала «Нью-Йоркер» статьи, старые номера трех-четырех научных журналов, за публикациями в которых она следила, – какое отношение все это имело к ней теперь, тут, где они с сыном свернулись под совершенно новыми пуховыми одеялами на старой родительской кровати? И как долго это продлится? До конца вечера? Или до окончания новостного цикла? Или целый год?

Или до окончания ядерной зимы, когда кто-то (кто именно?) даст сигнал отбоя?

Даже думать об этом было невыносимо, так что Грейс решила отвлечься на дела, запланированные на утро понедельника. Первым делом составила текст письма пациентам: «Ввиду важных и непредвиденных обстоятельств мне необходимо взять отпуск и временно приостановить практику. Я не могу должным образом передать мое самое искреннее сожаление, что придется прервать нашу совместную работу на неопределенный срок. Я, разумеется, с удовольствием помогу вам найти временную замену в лице другого психоаналитика, так что если вам нужны рекомендации, или вы бы хотели обсудить альтернативные варианты, пожалуйста, в любое время пишите мне на электронную почту…»

Последнее было не только жестом вежливости, хотя в данный момент Грейс не могла просматривать свою электронную почту. Прошлым летом она заплатила местной провайдерской компании за установку вай-фай роутера, и тот работал, пусть и медленно, однако теперь ни она, ни Генри – что куда существеннее – не смогли заставить его заработать снова. Так что Грейс направилась – движимая необходимостью, осторожно и в полном ужасе – к деревенской библиотеке Дэвида М. Ханта, старинному кирпичному зданию, мрачный вид которого идеально соответствовал ее состоянию. Потратив полчаса на регистрацию, она словно воздвигла невидимый барьер между собой и всеми своими пациентами. Сеансы им больше не потребуются, твердила она себе, раз за разом нажимая «отправить», простым движением перерезая ниточку доверия, которым пациенты по неосторожности к ней прониклись. Грейс отказалась сделать массовую рассылку и отправляла одно и то же письмо всем пациентам индивидуально – каждая такая отправка причиняла боль, словно очередная щепотка соли на ране.

После она откинулась на спинку стула, глядя в бездушный монитор на небольшой подставке в тихом, устланном коврами библиотечном зале, и отметила про себя, как же тихо и спокойно это все завершилось. Или нет, не совсем тихо и спокойно. Это напоминало шепот, раздавшийся в полном безмолвии пещеры – прокатившийся с оглушительным эхом и исчезнувший навсегда. Почти никто не счел нужным ей ответить. Одна женщина, наведывавшаяся к Грейс только в периоды обострения, прислала письмо с просьбой о рекомендации. Лиза, брошенная жена, муж которой жил сейчас с другим мужчиной в квартире с картиной Марка Ротко, прислала очень доброе, прекрасно написанное письмо, выражая надежду, что у Грейс «все-все» образуется. (Грейс даже думать не хотела, сколько из этого «всего-всего» известно Лизе.) А Стивен, вечно разъяренный сценарист, выкроил минутку в своем напряженном графике и обозвал Грейс «двинутой дырищей».

Эта фраза почти заставила ее улыбнуться. Почти.

Странно, но единственным человеком, выразившим искреннее негодование ее отъездом, оказался не один из пациентов, не директор школы, где учился Генри (Роберт лишь коротко написал, что Генри с радостью примут обратно в любое время, и Грейс оставалось только надеяться, что так оно и будет), и даже не отец (который обрадовался ее звонку, но задал столько жутких вопросов, что Грейс, сославшись на плохую связь, сбросила вызов). Это был Виталий Розенбаум. Он постарался ей объяснить, какое огромное неудобство доставляет ему внезапное прекращение занятий с его учеником и какими пагубными последствиями чреваты любые пробелы в музыкальном образовании Генри. Грейс прочла его письмо с какой-то сладкой ностальгией по временам блаженного неведения. Учитель музыки обычно не пользовался электронной почтой и сдался лишь тогда, когда один из учеников привез ему старый компьютер, установил операционную систему, доходчиво и тщательно объяснил (и даже распечатал инструкции), что нужно пошагово сделать, чтобы написать, отправить и получить электронное письмо. И Виталий Розенбаум пользовался электронной почтой в исключительных случаях, когда был лишен более приятных и привычных форм общения. Но все же ему удалось передать (в трех сжатых и неточно составленных сообщениях) всю полноту своего неудовольствия отсутствием Генри, он даже дерзнул высказать предположение, что Грейс пренебрегает материнскими обязанностями, поскольку по неким эгоистическим соображениям увезла сына из города.

Виталий Розенбаум, по крайней мере, явно был не из числа тех, кого интересуют новости. Он не читал ни «Нью-Йорк пост», ни «Нью-Йорк таймс», ни журнал «Нью-Йорк». Не смотрел шестичасовые новости. Не зависал на сайте NY1.com. Старик настолько замкнулся в своем не особо счастливом мирке, что понятия не имел о причинах отсутствия Генри Сакса.

Как же Грейс жалела, что остальные люди не такие.

Выделенного ей времени оказалось недостаточно, и Грейс продлевала сеанс снова и снова, чтобы отменить очередную встречу, сообщить новости очередному человеку, постепенно разрывая связи со своей прошлой жизнью. В деревенской библиотеке мирно шептались посетители, а где-то на юге, всего в нескольких часах езды отсюда, воцарился хаос, и постукивание по клавишам клавиатуры стало для Грейс своеобразной границей между этими мирами. Сидя на вращающемся кресле перед компьютером, она разрывалась между двумя противоположными желаниями – знать и не знать, как изменилась ситуация. И в итоге победило последнее.

Потом она выйдет из системы, встанет и отправится на поиски Генри, который уже прочел антологию статей о спорте и приступил к биографии Лу Герига. Грейс отвезет сына домой в промерзлое здание на берегу покрытого тонкой коркой льда озера по крайней мере еще на день. В камине она разведет огонь (и этому придется научиться), уложит Генри на диван и укроет одеялами, включит свет, чтобы он мог читать, а сама приготовит что-нибудь горячее. А затем, когда прохладный дневной воздух постепенно сменится ночным морозом, Грейс, вероятно, предпримет осторожную попытку обдумать сложившиеся обстоятельства.

Наверняка она знала только одно: где бы ни находился Джонатан, он все еще был вне пределов досягаемости Мендозы, О’Рурка, Полицейского управления Нью-Йорка и, насколько ей было известно, ФБР и Интерпола. В противном случае Мендоза сразу бы ей позвонил. Вообще-то Мендоза и вправду звонил раз в несколько дней, не только чтобы выяснить, общалась ли она с Джонатаном, но и узнать, как дела у нее и у Генри. (Она считала себя обязанной отвечать на эти звонки, потому что Мендоза никак не препятствовал ее отъезду.) Грейс никогда не брала трубку, если звонил не Мендоза или не отец, но поскольку ее мобильник прослушивался, выключить его она не могла. Телефон же, номер которого указан во всех справочниках по нью-йоркским психоаналитикам (узкая специализация: семейные пары), трезвонил постоянно, и пришлось отключить звук. Голосовые сообщения Грейс слушала только от знакомых людей, все остальные сразу же удаляла. Но вдруг, за несколько дней до Рождества, зазвонил старый телефон, висевший на кухне, его архаичный треск она слышала разве что в сериалах середины XX века. Телефон бренчал беспрерывно, начиная примерно с двух часов дня и до самого позднего вечера. Определителя номера в нем, конечно, не было – Грейс вообще сомневалась, что этот телефон возможно так модернизировать. Все еще колеблясь, она положила руку на трубку.

Сняв ее и не сказав ни слова, Грейс после некоторой паузы услышала возбужденный и взволнованный женский голос:

– Это Грейс?

Грейс очень, очень аккуратно повесила трубку, словно стараясь не напугать женщину на другом конце провода. Потертый шнур, соединяющий телефон с розеткой над плинтусом, вдруг показался ей жутким, и она выдернула штекер.

Значит, кто-то уже знает, где спряталась Грейс, но никто пока не приехал. Это хорошо. Ведь ради этого она сюда и прибыла, верно? Чтобы убежать подальше из города, где все ее ищут? И, очевидно, журналистам не очень-то хотелось мчаться за ней в какую-то деревню в Коннектикуте. Всего лишь соседний штат, но Грейс – а значит, и вся история тоже – больше не представляла собой такой важности, чтобы за ней гнаться. Эта мысль обнадежила Грейс, вселила крупицу уверенности.

Но тут она вспомнила, что кого-то действительно убили и двое детей остались сиротами. Весь оптимизм сразу пропал.

Грейс оказалось легко оборвать все связи со своей прежней жизнью. Но она понимала, что не заслужила этой привилегии, стоило только вспомнить о «забрызганной кровью квартире» и о том, что пришлось увидеть Мигелю Альвесу.

Проведя целый час за унизительным телефонным разговором с незнакомым служащим банка «Морган Стэнли», Грейс узнала, что деньги с ее счетов никуда не исчезли. По крайней мере, не все – 16 декабря, в день убийства Малаги Альвес, с ее счета были сняты и обналичены двадцать тысяч долларов.

«С пачкой наличных и пригоршней драгоценностей ты можешь податься куда угодно», – с горечью подумала Грейс.

В обстоятельствах, в которых оказалась она с сыном, можно было считать привилегией даже возможность убежать в старинный дом, пусть промерзший и отапливаемый дровами. Ведь у нее были деньги и на эти самые дрова, и на еду. Но тот факт, что всю недвижимость, в том числе и на Манхэттене, она получила в наследство, сейчас вызывал некое чувство вины. Хотя нет, не вины. На самом деле Грейс всегда гордилась тем, что не заботилась о деньгах и не гонялась за экстравагантными вещами. Но опять же – она могла себе это позволить.

Теперь же, коченея от холода в родительской кровати, где лежала рядом с сыном (целиком погрузившимся в биографию Лу Герига), в домике, который четыре поколения ее семьи называли «домом» (по крайней мере, на теплые летние месяцы), с холодильником, полным продуктов, беспечно купленных на кредитную карту, с новой (пусть и далеко не роскошной) машиной, бездумно купленной на средства с той же кредитной карты, Грейс с яростью подумала: «Мне не в чем себя винить».

Однако эта ярость длилась недолго.

Иногда поздними вечерами, когда Генри уже спал, она, надев куртку, выходила из дома с пачкой сигарет, найденной в одном из кухонных ящиков. Она понятия не имела, чьи они и как сюда попали. Грейс спускалась к воде, ложилась на покрытый инеем причал и закуривала. И шальная радость возвращалась, обжигая горло, широкой струей заполняя легкие и разносясь с кровью по всему телу. Она наблюдала, как белое облачко дыма ускользает в ночную тьму – явственное доказательство того, что по крайней мере в эту минуту она жива, пребывает в здравом уме и более-менее способна действовать. Ей подумалось, что именно это и вызывает зависимость – яркое подтверждение собственного существования. Это опьяняло. Это вселяло необходимую уверенность и придавало сил.

Она не курила восемнадцать лет, с того самого вечера, как повстречала будущего онколога, но не помнила, чтобы когда-то раньше курение вызывало у нее такой шквал эмоций. Теперь, затянувшись, Грейс ощутила, что в миг, когда в ее жизни появился Джонатан, кто-то будто нажал огромную клавишу «пауза», которую отпустил только сейчас. Внезапно она словно вернулась в те студенческие годы, когда все большие решения и события еще ждали ее впереди. Вот только теперь у нее появился ребенок и некая символическая профессия.

А еще книга, которую вот-вот напечатают. Во всяком случае, ее готовили к печати, когда Грейс покидала Нью-Йорк. На экране телефона то и дело мелькали имена: Сарабет, Мод, Дж. Колтон. Грейс не ответила ни на один из их звонков. А сообщения даже не открывала. Почти развлечения ради она гадала, что они сочли нужным ей сказать. Статья в «Вог» так и не появится. Издание «Тудэй» вряд ли захочет снова взять у нее интервью, разве что, наверное, в связи с гибелью Малаги Альвес. Что же до самой книги… «Кто, – Грейс намеренно заставила себя закончить эту мысль, – сознательно обратится за консультацией к эксперту по семейным отношениям, чей муж завел роман с другой женщиной? Или имел ребенка от своей любовницы? Или вообще убил эту женщину? Или обворовал жену, наврал ей и бросил ее на выжженной земле неопределенности и неизвестности…»

Нет, это не боль. Что бы Грейс ни чувствовала в этот момент, лежа на спине и окоченев от холода, пуская дым в морозный ночной воздух, но это точно не боль. Однако боль не заставит себя ждать. Она была близко, очень близко. По ту сторону стены, и никто не знает, как долго эта стена продержится.

Грейс снова затянулась и выдохнула дым, глядя, как он поднимается вверх. Когда-то ей нравилось курить – но не потому, что она сомневалась во вреде курения или хотела умереть. Она не была ни невеждой, ни мазохисткой. Но тем памятным вечером она, вернувшись в квартиру, которую снимала вместе с Витой на Центральной площади, прикончила последнюю пачку сигарет, сидя на пожарной лестнице, думая о Джонатане и о его планах на жизнь. Ему она никогда не говорила, что курила. Просто больше этот факт не имел для нее значения, ведь самое важное тогда только начиналось. Но ведь это значит, что Грейс врунья, да?

В подвале переплеталось столько коридоров, и как так вышло, что она очутилась именно в том? И разве важно, что по этому коридору просто ходили чаще, чем по другим? Теперь Грейс думала, что все это уже не имело значения. Самое главное: она совершила ошибку и слишком долго не видела правды. Так она оказалась на краю причала зимней ночью, объятая и парализованная ужасом. А ее сын, почти подросток, только что лишившийся отца, свернулся калачиком, чтобы согреться в нетопленом доме, вырванный из своей привычной жизни и отчаянно нуждающийся в мудром совете, а она даже объяснить ничего ему не могла.

«Я с этим справлюсь», – подумала Грейс, выдыхая дым.

Дым утекал в застывшее небо, иссиня-черное, усыпанное сверкавшими звездами. Они и луна служили единственными источниками света, кроме лампы в гостиной и старого фонаря над крыльцом, в котором горела лишь одна лампочка из трех. В деревне пустовали почти все дома, кроме еще одного – каменного коттеджа у дальнего конца озера. Из трубы вилась тонкая струйка дыма. Вокруг было тихо. Очень, очень тихо. Разве что иногда ветер приносил откуда-то обрывки музыки, причем очень необычной. Грейс показалось, что музыка эта похожа на звуки какой-то скрипки, но не той, которую оценил бы Виталий Розенбаум. Эти звуки навеивали мысли о южных горах, где люди рядком сидели на крылечках и смотрели на деревья. Иногда по ночам она слышала один инструмент, иногда больше: вторую скрипку и, возможно, гитару. Однажды Грейс показалось, что она услышала человеческие голоса и смех, и тогда заставила себя сосредоточиться на этих звуках, словно могла смутно припомнить, на что же они походили.

Но по большей части слышалось лишь потрескивание дров в очаге и шелест переворачиваемых страниц.

Приближалось Рождество – день, о котором она вообще не думала, – и утром Рождественского сочельника Грейс повела себя как ни к чему не готовый муж. Впервые оставила Генри одного дома и поехала на север в Грейт-Баррингтон, чтобы купить ему какой-нибудь подарок. Но когда наконец добралась до торгового центра, то обнаружила, что некоторые магазины уже закрываются, и побежала вдоль витрин, в отчаянии глядя на бесполезные, непонятные, неуместные и ненужные вещи. Слоняясь между стеллажами в книжном, Грейс искала книгу, которая заинтересовала бы Генри, но вскоре пришлось убедиться, что здесь ей ничего подобного не найти. На такой подарок сын просто сказал бы «спасибо», потому что его приучили благодарить всех, сделавших что-то из вежливости. Грейс знала, что такого ему будет недостаточно. Во всяком случае, в этом году.

Поэтому она отправилась в спортивный отдел, заставив себя пролистывать книгу за книгой. История клуба «Янкиз». Хорошо. Книга о Негритянской бейсбольной лиге – это хотя бы история. И что-то о Национальной футбольной лиге – она выбрала эту книгу потому, что открыла ее наугад и прочла вполне пристойное по стилю предложение. Еще одну книгу, про баскетбол, взяла, даже не открывая, потому что уже чувствовала себя ужасно оттого, что проявляла высокомерие и снобизм. И еще набор дивиди-дисков с документальными фильмами о бейсболе Кена Бёрнса и Линн Новик – это она, возможно, даже посмотрит вместе с сыном. В подарочную упаковку все завернули прямо на кассе.

По пути к выходу Грейс заметила книги о браке и семейной жизни и почувствовала, как замедляет шаг. Она заставила себя посмотреть на них внимательнее. Несколькими годами ранее Грейс остановилась у такого же стеллажа в Верхнем Ист-Сайде, чтобы подыскать нечто полезное для своих пациентов и не только. Книги о том, как пробудить страсть у желанного мужчины. Вытянуть у него приглашение на свидание, привязать к себе и склонить к свадьбе. То есть нагородить массу преград на пути к собственному счастью. Сколько заблуждений. Сколько вредных советов. Где же холодный рассудок, с помощью которого женщина выбирает себе, например, бюстгальтер («нигде не жмет, сидит хорошо») или собаку («вот эта порода моему стилю и ритму жизни подходит лучше всего»)? Разве к выбору будущего спутника жизни не стоит подходить столь же практично? Разве при выборе мужа нужно не считывать то, что написано открытым текстом, а выдумывать какие-то радужно-туманные толкования?

И раз за разом читательницы всех этих книжек о том, как заполучить и привязать к себе кого-то, приходили к ней в кабинет и признавались в своих провальных ошибках, сетуя на разбитую жизнь. Им казалось, что они неверно заполучали и неправильно привязывали. Муж, скорее всего, флиртует с другими женщинами оттого, что она потолстела. Холодность мужчины по отношению к своему маленькому ребенку (к родным жены, ко всем ее подругам и, в конечном счете, к ней самой) вызвана тем, что она отказалась от заманчивого повышения на работе и, наверное, перестанет быть достойной женой, если они заведут второго ребенка. Женщины сами виноваты во всем. В преступлениях, реальных или мнимых. Это они недостаточно задумывались, недостаточно старались и слишком мало от себя требовали. Словно самолет рухнул на землю лишь потому, что сидевшие в салоне женщины перестали махать руками.

И самое худшее, размышляла Грейс, стоя в отделе «Семья и семейные отношения», состоит в том, что они действительно виноваты – только вот истинную причину этой вины не видят. Они не неверно заполучали и не неверно привязывали. Причина в том, что они изначально выбрали неверный путь. Вот в чем главное. И в какой же книге об этом говорится?

Свои заметки (которые потом лягут в основу книги) Грейс начала записывать довольно осторожно и неуверенно. Как-то раз, когда назначенный пациент не смог явиться на сеанс, у нее вдруг появился незапланированный час свободного времени. Предыдущая пара ушла разъяренной, и кабинет еще продолжал дрожать от напряжения и полной бесполезности высказанных увещеваний. В этот внезапно выпавший ей час передышки Грейс села за стол и написала нечто вроде манифеста о состоянии своей профессии, очень сожалея, что психоаналитики, казалось, не желали вслух заявлять об очевидном (или вообще не видели очевидного). Сколько раз они выслушивали бесконечные потоки жалоб мужей или жен на их повседневную жизнь и при этом думали: «Но вы же об этом давно знали». Знали, уже когда познакомились или начали встречаться. По крайней мере, ко времени помолвки – абсолютно точно. Вы знали, что он в долгах: это вы оплатили его задолженность по кредитной карте! Вы знали, что, выходя вечерами из дома, он всегда напивается. Вы знали, что он считает вас ниже себя по интеллекту, потому что он окончил Йельский университет, а вы – всего лишь Массачусетский. А если вы не знали, то надо было разузнать и задуматься, потому что все было яснее ясного даже в самом начале ваших отношений.

Для пациентов Грейс поезд давно ушел: когда доходило до обсуждения в кабинете психоаналитика, то взаимоотношения оставалось уже только принять как данность. Но у ее читательниц еще был шанс осмотреться и призадуматься. Вы сможете узнать и разглядеть все с самого начала, если будете внимательны, если станете приглядываться, прислушиваться и анализировать. Вы сможете это узнать, а затем критически использовать свои знания, даже если он вас любит (или ему так кажется), даже если он называет вас своей избранницей, даже если обещает сделать вас счастливой (чего, наверное, не может ни один человек в мире).

И Грейс сама хотела поведать эту истину женщинам.

«Потому что я такая компетентная и знающая», – пожурила она себя.

Как любой из принадлежащих к пишущей братии, страстно желающий и стремящийся подняться над толпой простых смертных и громогласно донести свои идеи до благодарного народа, Грейс думала: «Да здравствуем мы! Да здравствую я!»

Ну вот, все и кончилось.

По дороге домой с пакетом продуктов для праздничного стола и подарками для Генри, Грейс так крепко вцепилась в руль, что заныла спина. На улице стало еще холоднее, и она напряженно следила за дорогой, высматривая смертельно опасные полосы наледи. Лед сплошным слоем покрыл дорогу сразу за поворотом на Чайлд-Ридж, связывавшую почти все расположенные на берегу озера дома. Одолев ее почти на черепашьей скорости, Грейс подняла глаза и увидела стоявшего у почтового ящика мужчину. Позади него был каменный коттедж, скорее всего, тот самый единственный обитаемый в это время года дом у озера, и даже желание Грейс побыть в полном одиночестве не устояло перед чисто практическим соображением. Наверное, очень даже неплохо установить соседские отношения с единственным человеком в округе, обитавшим в разгар зимы в здешней глуши.

Он поднял руку, Грейс осторожно затормозила.

– Здравствуйте! – поприветствовал он ее. – Я так и думал, что это вы.

Грейс опустила стекло на пассажирской двери.

– Здравствуйте, – ответила она. Голос ее прозвучал как-то неестественно радостно. – Я – Грейс.

– О, я знаю, – отозвался он. На нем был длинный пуховик, очень поношенный, в нескольких местах из дырочек торчали перья. Мужчина казался ее ровесником, может, чуть постарше, его очень короткие волосы уже поседели. В руках он держал почту: газеты, рекламные листовки, письма. – Лео Холланд. Мы вашу маму с ума сводили.

Грейс рассмеялась, удивившись своему смеху.

– О господи, вот уж точно. Простите меня, бога ради.

Надо же – она извинялась за свою маму через несколько десятков лет после тех событий. Марджори Рейнхарт так и не забыла те летние месяцы, когда домик ее родителей был единственным на побережье. Мальчишки с дальней окраины своими моторными лодками и водными лыжами так ее доводили, что она регулярно разносила послания с просьбой не шуметь. Возможно, опускала их именно в этот почтовый ящик, подумала Грейс.

– Ах, оставьте, – добродушно произнес он. – С тех пор столько воды утекло, и в озере тоже!

– Ну ладно, – кивнула Грейс. – Вы здесь все время живете?

– Нет, не совсем. – Он переложил почту в другую руку, а освободившуюся сунул в карман пуховика. – Я тут в творческом отпуске. Сидел дома, пытался закончить книгу, и тут мне стали названивать. Расширенное совещание в отделе, пересмотр темы. Даже дисциплинарные вопросы. Так что я решил сбежать до самого окончания отпуска. У вас ведь неутепленный дом, верно? Извините, это не очень личный вопрос?

Он улыбался. Хотя это больше походило на насмешку.

– Неутепленный. А у вас?

– Более или менее. Там не то чтобы по-настоящему тепло, но пуховик снять можно. Ну а вы-то как выходите из положения?

– Ой, – пожала она плечами, – сами знаете. Электрообогреватели, одеяло на одеяле. Ничего, держимся.

– Держитесь? – нахмурился Лео Холланд.

– Я тут с сыном. Ему двенадцать. Вообще-то мне уже пора. Я впервые оставила его там одного.

– Ну, если он там, то уже не один, – заметил Лео. – Возле дома на дороге машина припаркована. Я только что мимо проходил.

Грейс попыталась дышать ровнее. Сколько она отсутствовала? Часа два? Или три? Ее объял ужас.

Соседний штат – это, в конце концов, не так уж и далеко. Или же она… или же вся эта история… не столь уж и незначительная, как ей хотелось верить.

– Помощь нужна? – спросил Лео Холланд, внезапно посерьезнев.

– Нет. Мне… пора.

– Разумеется. Однако приходите ко мне на ужин. Вдвоем. Может, как-нибудь после Нового года?

Она, наверное, кивнула. Сама точно не знала. Грейс вела машину по дороге, окруженной с обеих сторон деревьями – только справа изредка мелькала ледяная корка замерзшего озера. Миновала второй дом, третий, четвертый и пятый. Думала она только об одном: Генри сейчас наедине с кем-то. С репортером. С отвязным наркоманом. С кем-то из любопытных и хорошо информированных соседей или просто людишек, чье имя – легион. Сведения они черпают из журнала «Пипл» и телеканала «Керт-ТВ», которые считают своим долгом смаковать чужие кошмары. Грейс думала, пыталась не думать – и снова думала о ком-то в холодном доме рядом с ее сыном. Этот человек сидит на диване, задает вопросы о чем-то, что не имеет к ним с Генри никакого отношения, выводит мальчика из себя… Или, возможно, – и тут она поняла, почему ее переполняет гнев, – рассказывает ему об отце факты, которые он (да и она тоже) не готов услышать.

А страшнее всего была мысль, что это мог быть Джонатан. Но нет, не мог это быть он. Он бы не вернулся. Грейс со злостью подумала, что у него бы смелости не хватило решиться на такое.

Дорога свернула вправо, и тут, взволнованно вглядываясь в темноту, Грейс разглядела свой дом и припаркованную рядом машину. Ее удивление было столь же сильным, сколь и облегчение. На площадке, освободившейся после ее отъезда два (самое большее – три) часа назад, расположился немецкий седан такой марки, за руль которой никогда бы не сел мало-мальски уважающий себя еврей. Но Ева – «контролировавшая» состав автопарка – была не из тех, кто обременяет себя излишними сантиментами. Похоже, неожиданно и наперекор всякой логике, на Рождество приехал отец Грейс.

Глава восемнадцатая

Рождество в глуши

Грейс с отцом сидели вдвоем на старом зеленом диване у самого очага, задрав ноги на сундук, и потягивали дымящийся горячий чай. Она заметила, что в доме теперь значительно потеплело, и задумалась: а ведь по приезде она не сумела разобраться в системе отопления. Сейчас в очаге весело полыхал огонь. Отец хорошо его разжег – он это умел, несмотря на то что горожанин.

– Ну, здравствуй, – довольно сердечно и искренне поприветствовал ее отец.

Грейс увидела, что Генри держит в руке какой-то незнакомый предмет: портативный дивиди-проигрыватель. Они с дедом что-то смотрели, Грейс пока не поняла, что именно. На долю секунды она ощутила сильнейшее раздражение.

– Пап, – Грейс слышала себя словно со стороны, – ты когда приехал?

Отец посмотрел на Генри. Тот, то и дело поглядывая на небольшой экран, пожал плечами.

– Может, с час назад? Я развел огонь.

– Понятно. А это что – подарок на Рождество до праздника?

Отец посмотрел на проигрыватель в руках у внука. Потом нахмурился.

– Э… нет, нет. Вообще-то он мой. Я просто подумал, может, Генри его посмотрит, пока он здесь. – Он снова обернулся к дочери. – Не возражаешь?

– Нет-нет, – кивнула Грейс. – Конечно, не возражаю. Спасибо, – нехотя добавила она, а потом обратилась к сыну: – Генри, – прозвучало это довольно строго, словно тот в чем-то провинился, – ты поблагодарил дедушку?

– Ну, разумеется, – вставил отец. – У твоего сына великолепные манеры.

– Это «Космическая одиссея 2001 года», – добавил Генри. – Они только что нашли на Луне минолеты.

Грейс вмиг забыла о своем раздражении.

– Минолеты?

– Монолиты, – поправил внука Фредерик Рейнхарт и снова повернулся к Грейс. – Схватил первый фильм, что под руку попался. Один из детей подарил мне эту коллекцию. Величайшие научно-фантастические фильмы всех времен.

Один из детей. Один из Евиных детей, иными словами.

«У тебя только один ребенок», – чуть не вырвалось у нее.

– Типа один из десяти, – весело пояснил Генри. Он, похоже, был в полном восторге.

Если Грейс что-то и раздражало сильнее, чем увлеченные спортом подростки, так это подростки, увлеченные научной фантастикой. Ее культурный, чуткий и тонко чувствующий сын, играющий на скрипке, теперь принялся читать книжки о бейсболе и смотреть фильмы о космических кораблях. И с самого их приезда сюда к скрипке даже не прикоснулся. А Грейс, сама не зная почему, даже не сделала ему замечания.

– Ну, – за нее словно говорил кто-то другой, – это очень мило.

– Скучал я по нему, – сказал отец, обнимая Генри. На отце была водолазка в рубчик, мягкая, серого цвета. Когда-то ему такие покупала мама. А теперь покупает Ева. – По вам обоим, – добавил он. – Захотелось приехать и убедиться, что у вас тут все в порядке.

Грейс отправилась на кухню. Как только она узнала машину, как только ее отпустил жуткий, липкий страх, она принялась не спеша вынимать все из багажника, потому что на улице было слишком холодно, чтобы ходить за пакетами дважды. Теперь она разгружала сумки и пакеты, со стуком выставляя банки на деревянную столешницу.

«Скучал по вам…»

Конечно!

«По вам обоим…»

Правильно!

Большой супермаркет оказался уже закрыт, когда Грейс до него доехала, так что пришлось закупиться в магазине поскромнее, товары в котором не соответствовали рекомендациям Марты Стюарт для меню праздничного стола. На столешнице стояли две банки густого клюквенного желе, банка жареного лука и банка грибного крем-супа. Это Рождество у Грейс явно будет в стиле «ретро». Она вообще в последний момент решила, что будет праздновать Рождество, и надеялась, что отец не ждал от нее изысканных блюд.

– Грейс? – услышала она его голос. Отец стоял на пороге кухни.

Индейка лежала на самом дне пакета, под замороженной стручковой фасолью. Это даже была не целая индейка, только грудки. И уже зажаренные.

– Что? – раздраженно отозвалась она.

– Надо было сначала тебя спросить. Извини.