Отыграть назад Корелиц Джин
– И я могла понять, почему тебя так тянуло к Джонатану. Он обладал неким магнетизмом, притягательностью. Такой очаровательный и умный. Но когда он посмотрел на меня, то есть – в самый первый раз тогда, вечером… Помнишь? Когда я искала тебя и спустилась вниз, а вы стояли в коридоре? Когда он на меня посмотрел, то словно бы сказал: «Полегче, не зарывайся. Это – мое».
Грейс ни слова не смогла сказать и просто кивнула.
– Так что с самого начала я почувствовала, что это очень тонкое и непростое дело. Сперва я попыталась заставить себя пересмотреть свое отношение к нему. Ну, знаешь, забыть тот случай в подвале и начать общаться как ни в чем не бывало. Не помогло. Потом я постаралась подождать, гадая, заметишь ли ты хоть что-нибудь. Но этого не произошло. Из-за этого я на тебя тогда обозлилась. Еще пыталась с тобой об этом поговорить.
– Нет, не пыталась, – возразила Грейс. Все же вспомнила один весенний вечер, когда подруги на день рождения Виты впервые отправились в «Скорпионью чашу», чтобы выпить фирменных коктейлей. Они решили, что им нужно по крайней мере раз туда сходить, пока они живут в Кембридже. Тот вечер нелегко было припомнить во всех подробностях. Было трудно вообще вспомнить хотя бы ход событий – вот на что способна смесь джина, рома и водки.
– Пыталась, пыталась, – сказала Вита немного едко. – Не говорю, что настойчиво. Но пыталась. Вероятно, в пьяном виде не следует поднимать такие темы, но трезвая я, скорее всего, вообще бы не решилась. Я спросила тебя, за что ты его полюбила и с чего взяла, что каждое из его достоинств и качеств – истинное? А ты пролепетала невнятно: «Я просто это знаю». Я спрашивала тебя: «Почему он совсем не ладит со своей семьей? Почему у него нет друзей? Почему он так быстро стал для тебя самым важным в жизни?» И самый главный вопрос: «Не потому ли он тебе кажется совершенством, что ты сама ему сказала, что для тебя совершенство, и он просто демонстрирует тебе то, что ты хочешь видеть?» И еще…
– Погоди, – перебила Грейс. – Что в этом плохого? Найти кого-то, кто дает тебе то, что тебе от него нужно? Разве не этого мы все ищем? И не того, кто бы это для тебя делал?
– Да, – произнесла Вита, тоскливо глядя в свою опустевшую кружку. – Именно это ты тогда и говорила. Слово в слово. Но в его случае все было не так просто. У вас с ним вообще ничего простого не было. Возможно, сейчас, отыграв назад, я это так ясно вижу. Тогда же я себя спрашивала: «Почему он мне не нравится? Ей-то он нравится! А она же умнее меня».
– Вита, это неправда, – сказала Грейс.
– Я правда думала, что ты умнее. Себя я вообще считала глупой. Я даже не знала наверняка, что для меня «плохо». А Джонатан выглядел просто великолепно. Учился в медицинской школе Гарвардского университета, скажите на милость! Собирался стать педиатром. Никогда не пил и не курил, в отличие от нас, кстати.
– Да уж, помню.
– И разговаривал всегда только о тебе. Все время – Грейси то, Грейси сё. Так что однажды я задалась вопросом: «А может, я просто завидую?» У меня ведь тогда тоже был парень, помнишь? В тот вечер он был на вечеринке.
– Джо, – ответила Грейс. – Конечно, помню.
– Так что с чего бы мне завидовать? Потом я подумала, вдруг у меня все как в фильме «Детский час»[2]? И может, мне к себе стоило бы присмотреться?
– Ой, Вита, – не удержалась от улыбки Грейс.
– Сейчас понимаю, как это глупо… Но тогда мне не терпелось понять, что же меня так раздражает. Я даже обратилась в центр психологической помощи при Тафтсе, но мне лишь сказали: «Конечно, это неприятно, когда подруга уделяет вам меньше времени». Но я-то знала, что дело не в этом. Причина – в Джонатане. От одного его вида у меня колотилось сердце, и вовсе не от радости. А я не могла разобраться, в чем же суть. Тогда не могла, – мрачно добавила она. – А теперь, кажется, смогла бы.
Теперь сердце заколотилось у Грейс. Вот они и подошли к сути. Пока что обе стояли на пороге, но стоило сделать только шаг, как откроется правда. Ее Грейс не была готова услышать. И не хотела. Она лихорадочно думала, как увести разговор от этой темы.
– Ну, – не к месту беззаботным тоном произнесла она, – задним умом всякий крепок. Век живи, век учись.
– Знаешь, – осторожно начала Вита, – я уверена, что это в равной степени верно по отношению и к твоим пациентам, и к моим. Но иногда, когда люди приходят на прием, они с ног до головы опутаны «Роковой ошибкой», которую, по их мнению, совершили. И эта ошибка привела к кризису, в котором они оказались, что бы этот кризис собой ни представлял. Я так это называю: «Роковая ошибка». Обычно это первый алкогольный или наркотический опыт. Иногда – знакомство, приведшее к отношениям. Или же следование чужому совету. И что бы ни произошло потом, все и всегда думают: «Вот если бы я не ошибся тогда, ничего бы не случилось». А я всегда сижу и думаю: «Знаете, в фильме или рассказе все так работает – но не в реальной жизни». На самом деле какое бы решение ты ни принял на распутье, итог тебя ждет все равно один. При этом ты ошибся, да, но все гораздо сложнее. В конце концов, как можно осуждать решение, в результате которого в твоей жизни появилось нечто прекрасное? Например, твой сын.
Но Грейс не купилась на эту приманку. Да, ее сын – замечательный ребенок. Нет, она не жалела ни об одном поступке, благодаря которому он появился на свет. Однако слова Виты ее смутили, поскольку Грейс видела все иначе – во всяком случае, раньше, когда была практикующим психоаналитиком. Они видела жизнь как череду судьбоносных решений. Какие-то решения спасали вас, какие-то – уничтожали.
Ее пациенты, нашедшие свою «Роковую ошибку», почти всегда осознавали, с какого момента начались их проблемы. В некоторых же случаях человек ступал на неверную дорожку гораздо раньше и годами бежал по ней до того момента, который он неверно счел «Роковой ошибкой». Грейс же, как психоаналитик, считала своим долгом указывать людям на это самое распутье. Только проанализировав свой выбор в тот миг, можно двигаться дальше.
Не пыталась ли она свалить всю вину на конкретный случай? Ведь она так и представляла себе жизнь – простая череда решений. Неужели Грейс правда в это верила?
О да. Всей душой.
И именно поэтому теперь жалела, что не могла сказать своим пациентам – лучше до того, как они выбрали ее своим лечащим врачом: «Не совершайте Роковых ошибок. Не берите пример с меня».
– Кажется, мне самой нужен психоаналитик, – сказала Грейс, как будто Вита следила за ходом ее мыслей и поняла, к чему была эта фраза.
– Может, и нужен, – мягко ответила Вита. – Я, разумеется, знаю много потрясающих специалистов.
– Я никогда не была на приеме сама, – призналась Грейс. – Конечно, нас заставляли «тренироваться» друг на друге во время практики на последнем курсе. Но это не в счет. – Она на мгновение задумалась. – Это странно?
– Странно? – надула губки Вита. – Не менее странно, чем стоматолог, который советует пациентам чистить зубы, а сам этого не делает. Хотя мне самой на приеме было не по себе.
– Значит, ты обращалась к специалистам?
– О да, часто. Кто-то лучше, кто-то хуже, но все как-то да помогли. Луиза даже и на свет не появилась бы, если бы мы с Питом в какой-то момент не нашли первоклассного спеца по семейным отношениям. И я ему за это очень благодарна. – Она внимательно посмотрела на Грейс. – Грейси?
Грейс подняла взгляд. Вита называла ее Грейси. Больше никто и никогда так к ней не обращался. А вместе с Витой из ее жизни исчезло и это ласковое обращение, отчего было грустно. Марджори как-то сказала Грейс, что ее маму, в честь которой она назвала дочь, в кругу семьи всегда называли Грейси.
– Я совершила Роковую ошибку, – грустным голосом проговорила Грейс. – У меня нет больше права поучать других, как им жить. Представить себе не могу, как у меня раньше вообще хватало на это смелости и наглости.
– Ой, да это просто смешно, – возразила Вита. – Пациентам нередко нужно просто немного тепла и сочувствия. Иногда приходится что-то разъяснить. Ты же прекрасно с этим справлялась. Ты великолепный специалист.
Грейс бросила на нее резкий взгляд.
– Откуда тебе-то знать? – произнесла она. – Мы еще до выпускного перестали общаться. Откуда тебе знать, какой я специалист?
Вита слегка покрутилась в своем массивном кресле. Положила руку на предмет, в один миг оказавшийся знакомым, но таким неожиданным именно здесь. Грейс вообще не понимала, что эта вещь делает в кабинете Виты. Или почему она до сих пор ее не заметила.
– Вот это – прекрасная, просто великолепная работа, – сказала Вита, бросив переплетенные гранки в центр стола.
«Господи», – подумала Грейс. Гранки не выглядели нетронутыми: их явно внимательно читали, причем не один раз – кое-где уже загнулись уголки. Сколько раз она себе представляла (как, наверное, большинство авторов), что смотрит на незнакомого человека – скажем, в метро – читающего написанную ею книгу. Представляла, как ее книгу читают коллеги, представляла, что они подумают о ее идеях. Представляла, как эту книгу читают ее преподаватели, открывая для себя что-то новое. Представляла маму Розу в ее экстравагантном кабинете, сидящую на одной из огромных напольных подушек из ковровой ткани, разложив на коленях гранки, одобрительно кивающую аргументам Грейс, своей бывшей ученицы, теперь ставшей почти равной ей, почти получившей право учить других! Этого не случилось. И теперь уже больше никогда не случится.
– Ничего не понимаю. Откуда они у тебя? – спросила Грейс.
– Я иногда пишу обзоры и рецензии для «Дейли Гэмпшир Газетт», если там появляются книги по психологии. Однако на эту рецензию, буду с тобой совершенно откровенна, я сама напросилась. Меня одолело любопытство. Но книга меня захватила целиком и полностью, Грейси. А если ты спросишь, согласна ли я с каждым написанным тобой словом, я отвечу: нет, конечно, нет, не более чем ты бы согласилась со всем в написанной мною книге. Но больше всего в ней цепляет твоя искренняя забота о пациентах и то, как умно ты применяешь весь наш психоаналитический арсенал. Это очень, очень ценно.
Грейс покачала головой:
– Нет, все не так. Я просто говорю людям, что они облажались. Показываю себя настоящей стервой.
Вита расхохоталась, откинув назад голову, а ее волосы, длинные и седеющие, рассыпались по черной блузке серебристой рябью. Смеялась она, казалось, очень долго, гораздо дольше, чем подобает в таких случаях.
– Это что – смешно? – наконец спросила Грейс.
– Да, очень. Я тут подумала, что для женщин вроде нас слово «прекрасная» куда оскорбительнее слова «стерва».
– Для женщин вроде нас?
– Жестких, стервозных евреек-феминисток. Нью-йоркских женщин. Да?
– Ну, да… – улыбнулась Грейс. – Можно и так выразиться.
– А правда состоит в том, что в мире полно психоаналитиков, которые усадят тебя на кушетку, заберут твои денежки, помассируют твое чувство собственного достоинства, а потом отпустят с миром, так и не постаравшись тебе помочь.
Грейс кивнула. Что правда, то правда.
– Они рассуждают так: «Сейчас мы найдем виноватых и на этом закончим». Разве такие специалисты нам нужны? Нет. Они кому-нибудь помогают? Иногда, может быть. Каким-то пациентам что-нибудь иногда да и помогает. Но как человек, работающий с пациентами, которые борются со стойкими пристрастиями и зависимостями, я тебе скажу, что дать им только заботливое отношение – это все равно что накормить их разварившейся лапшой и отправить убивать дракона.
Она откинулась на спинку своего вращающегося кресла и уперлась ногами в стену. В том месте на стене уже темнело большое пятно.
– Сказать по правде, я считаю, что одарить добром и заботой проще всего. Большинство людей в принципе добрые, так что большинство психоаналитиков – тоже. Этого недостаточно, чтобы помочь пациенту. Возможно, ты – именно ты, Грейси, – иногда проявляешь излишнюю жесткость. И ничего страшного. Проанализируй свой подход и стань чуть мягче – и тогда у тебя все получится. Тебе-то точно есть что предложить пациентам. В смысле, когда ты вернешься.
– Что? – нахмурилась Грейс.
– Возобновишь практику. Я могу тебе помочь, если хочешь. Могу познакомить тебя с кое-какими нужными людьми. Например, в Грейт-Баррингтоне я сотрудничаю в нескольких групповых врачебных практиках.
Грейс по-прежнему не поспевала за ходом мыслей Виты и снова спросила:
– Что?
Вита выпрямилась в кресле.
– Я хочу тебе помочь. Ты против?
– Помочь мне устроиться в групповую врачебную практику в Грейт-Баррингтоне? – спросила она, совершенно сбитая с толку.
Только теперь Грейс поняла, что в глубине души уже похоронила в себе психоаналитика. Словно карьеру на куске льдины уносило от нее быстрым течением. Сама же она сидела на другой льдине, которая вот-вот отколется от берега и тоже унесется прочь.
Джонатану нравился рассказ о мужчине, собаке и погасшем огне. Главный герой предпринимает лишь одну отчаянную попытку выжить, прежде чем сдаться и позволить ледяной стуже убить себя. Но собака бежит дальше, инстинктивно выискивая другого человека и другой костер. Ее ничто не гложет и не мучает, природа наградила ее жаждой жизни. Таким был и Джонатан, поняла Грейс. Если какой-то сценарий не срабатывал, он просто бежал по снегу к другому варианту.
Грейс посмотрела на Виту. Свой вопрос она забыла и ответа на него не услышала.
– Не знаю, – с трудом произнесла Грейс, – пока не представляю, как буду жить дальше.
– Не волнуйся, ничего страшного. Предложение остается в силе. Я просто… подумала, что тебе нужна поддержка. А ты даже не знала, что старая подруга от тебя практически в двух шагах. Ты попала в очень трудную ситуацию. – Вита замолчала и только через какое-то время неловко добавила: – По-моему, я тебе говорила: я по-прежнему выписываю «Нью-Йорк таймс».
Грейс взглянула на Виту, ожидая порицания, даже неприкрытого злорадства. Но увидела только доброту.
И не знала, что на это ответить.
Как насчет: «Спасибо»?
– Спасибо, – проговорила Грейс.
– Нет, нет, благодарить меня не за что. Благодарить должна я – за то, что ты сидишь в моем кабинете. И я хочу, чтобы ты тут осталась. Не буквально, конечно. У тебя же есть и свои дела.
Грейс кивнула. Дела, конечно, были. Забрать Генри из школы, покормить его в Лейквилле лоснящейся от жира пиццей.
Встав, Грейс почему-то почувствовала жуткую неловкость.
– Ну, все было очень мило.
– Да помолчи лучше, – отрезала Вита, обходя стол. – На этот раз можно без предупреждений? Просто тебя обнять?
– Нет, – ответила Грейс. Ей хотелось рассмеяться. – Лучше все-таки сначала предупредить.
Глава двадцатая
Два недостающих пальца
Робертсон Шарп Третий предпочел встретиться не у себя в кабинете. Грейс не интересовало, какие у него на то были причины. Прибыл он с опозданием и, усевшись за столик, сразу же выложил суть проблемы.
– Хочу, чтобы вы знали, – резко и неприветливо начал он, – что руководству не доставляет радости тот факт, что мы тут беседуем.
Как будто объяснений больше не требовалось, он принялся изучать меню.
Меню было очень разнообразным. Шарп предложил для встречи заведение под названием «Серебряная звезда» на углу Шестьдесят пятой улицы и Второй авеню – кофейню столь древнюю, что Грейс вспомнила, как когда-то поссорилась с бойфрендом за одним из столиков в противоположном конце зала. Вдоль стены тянулась длинная стойка, где можно было заказать крепкие, пусть и безнадежно старомодные напитки (вроде виски с содовой и льдом или «буравчик» – коктейль из джина или водки с соком лайма), а прямо у входа красовался большой стеклянный шкаф с медленно вращающимися кексами, колоссальных размеров эклерами и наполеонами).
Грейс не сочла необходимым ответить, к тому же не хотела обострять отношения с Шарпом без крайней на то нужды. Он делал ей одолжение. Ей стоило бы ценить, что он вообще согласился увидеться с ней – с женой бывшего сотрудника, к тому же сотрудника уволенного! Так что она подавила желание хорошенько пнуть Шарпа ногой под столом.
Шарп был крупным мужчиной, длинноногим, хорошо одетым: при галстуке-бабочке и в рубашке в узкую коричневую и белую полоску, поверх которой красовался ослепительно-белый и тщательно отутюженный халат. Его имя – настоящее имя, а не прозвище, данное ему Джонатаном, – было вышито на нагрудном кармане, из которого выглядывали две авторучки и мобильный телефон. Затем, довольно дружеским тоном, словно его предыдущая реплика относилась к совсем другому случаю, Шарп спросил:
– Что будете?
– М-м, возможно, сэндвич с тунцом. А вы?
– Неплохо, я то же самое.
Он захлопнул затянутое в толстый пластик меню и небрежно бросил его на стол.
Затем они посмотрели друг на друга.
Робертсон Шарп, многие годы известный в ее доме под кличкой «Третьесортный», штатный врач-куратор Джонатана в первые четыре года его работы в Мемориале и заведующий педиатрическим отделением, казалось, моментально забыл, зачем сюда пришел. Потом вроде бы снова вспомнил.
– Меня просили не встречаться с вами.
– Да, – негромко ответила Грейс. – Вы уже говорили.
– Но я подумал, что если вы целенаправленно решили переговорить со мной лично, то вы, разумеется, имеете право выслушать мое мнение и все мои предположения. Очевидно, вы пребываете в сущем кошмаре и… – Он замолчал, как будто так и не смог подобрать подходящего слова.
– Спасибо, – ответила Грейс. – Ситуация непростая, но сейчас у нас все хорошо.
Грейс даже не соврала, поскольку имела в виду только себя и своих близких. К ее удивлению, хоть и приятному, Генри по-настоящему полюбил новую школу и обзавелся кругом друзей, где все страстно «фанатели» от японского аниме и киношедевров Тима Бёртона. Он по собственной инициативе обратился в местную бейсбольную лигу и теперь с нетерпением ждал возможности пройти конкурс на поступление в команду «Лейквилл Лайонз». Генри даже к холоду привык, хотя утром по пути в Нью-Йорк все же попросил взять из дома еще немного теплой одежды. Однако на дорогу до Манхэттена ушло больше времени, чем Грейс рассчитывала, так что пришлось оставить Генри у отца и Евы, а самой мчаться прямо сюда.
Появился официант, толстый грек, так и пышущий теплотой и радушием. Грейс в дополнение к сэндвичу заказала еще и чай, который тотчас принесли – с пакетиком в бумажном конвертике на краю блюдца.
Даже за эти несколько минут Грейс успела решить, что доктор Шарп, скорее всего, немного «тормозной». Блестящий врач, вне всякого сомнения, однако с ярко выраженной нехваткой социальных навыков, в частности, общения. Он смотрел ей в глаза только в случае крайней необходимости, да и тогда лишь затем, чтобы подчеркнуть свою позицию, а не для того, чтобы лучше вникнуть в сказанное ею. Хотя Грейс говорила мало – нужды не было. Джонатан всегда подчеркивал, что Шарп без ума от своих размышлений и голоса, которым излагает их окружающим. Без намека на деликатность Шарп принялся обсуждать то, что уже давно считал «проблемой» Джонатана Сакса. Слушая его – очень внимательно, – Грейс изо всех сил сдерживалась, чтобы не броситься на защиту Джонатана.
«Этот Джонатан недостоин твоей защиты», – без конца твердила она себе. Но легче от этого не становилось.
– Мне не хотелось брать его на работу. Сами можете представить, какого уровня врачей мы берем в нашу больницу.
– Конечно, – согласилась Грейс.
– Это старший ординатор захотел принять Джонатана. Тот прямо-таки околдовал его.
Грейс нахмурилась.
– Так, так, – наконец проговорила она.
– Я потом это понял. Понял и почувствовал. Когда встречаешь Сакса, то думаешь: «Ух ты! Вот личность так личность». И вот что я вам еще скажу. Любой врач отдает должное эффекту плацебо. Плацебо может иметь массу форм. Личность тоже может быть плацебо. Я проходил обучение и практику у одного хирурга – дело было в Остине, где я тогда работал в ординатуре. Он специализировался на очень сложной и трудной операции, на удалении опухоли, образовывающейся на аорте. Знаете, что такое аорта?
Тут он посмотрел на нее, практически в первый раз за встречу. Видимо, этот вопрос Шарп счел весьма важным.
– Да, конечно.
– Вот и хорошо. Поэтому люди со всех уголков света съезжались в Остин, штат Техас, чтобы именно этот хирург их прооперировал, и правильно делали, потому что он – один из лучших в мире специалистов по подобным операциям. И вот что я хочу сказать. У этого хирурга не хватало двух пальцев на левой руке. Их ему раздробило еще в детстве, когда он лазил по горам.
– Да, да, – откликнулась Грейс, пытаясь понять, как эта история связана с темой их разговора. А еще гадала, как вернуть беседу в нужное русло. Ей вообще не было особого дела до хирурга из Остина, штат Техас.
– Так вот. Как вы думаете, сколько человек, увидев руку этого хирурга, думали: «Знаете что, пусть лучше меня оперирует хирург, у которого все пальцы на месте», – а потом уезжали искать другого специалиста?
Грейс поймала себя на мысли, что ее действительно интересовал ответ.
– Не знаю. Ни одного? – вздохнула она.
– Ни одного. Ни пациента, ни члена семьи. Вот такой он был личностью. Личностью, которая сама по себе являлась лекарством. Плацебо. Понимаете, о чем я? У меня такого никогда не было.
«Интересно, почему», – раздраженно подумала Грейс.
– Но одной харизмы врачу недостаточно. Мое поколение ценило во врачах только профессиональные навыки. Вашему мужу повезло оказаться у нас в очень подходящее время. Пациенты долгие годы пытались до нас достучаться, и наконец-то мы к ним прислушались. То есть, – рассмеялся он, главным образом себе, – пытаемся прислушаться. Новый подход состоит в том, чтобы не только лечить, но и утешать пациента.
«А вы пытаетесь?» – терялась в догадках Грейс. Но он уже больше не смотрел на нее, так что она не стала озвучивать вопрос.
– В восьмидесятых и в начале девяностых мы все пытались разобраться, что именно делает врача хорошим, а больницу – замечательной. Знаете, пациент или член его семьи не должен гоняться по коридору за врачом и выспрашивать, что врач имел в виду и к чему теперь готовиться. А в педиатрии это особенно заметно. Врач должен думать не только о болезни, но и о том, как отреагирует на его слова, на его жесты и мимику ребенок. Родители годами втолковывали это нам, и мы пытались переосмыслить создавшееся положение. И тут появляется Джонатан Сакс из Гарварда.
Во время этой тирады Шарп смотрел, конечно же, не на нее, а куда-то через зал на официанта, приближавшегося с двумя одинаковыми большими блюдами. Не сводил с официанта глаз и откинулся на спинку кресла, когда тарелка оказалась на столе. Грейс сказала «спасибо».
– Так что я поддался на уговоры старшего ординатора. И вот ведь сюрприз – Сакс пользовался огромной популярностью среди пациентов. Они его просто обожают. Мы получаем теплые и нежные письма. «Только доктор Сакс нашел время наладить контакт с нашим ребенком, остальные за четыре месяца даже имени его не запомнили». Один родитель рассказал, как Сакс купил его сыну на день рождения плюшевого зверька. Ну ладно. Согласен – ошибался. Не могу я быть авторитетом в каждой мелочи. Пусть так, хороший врач – не просто компетентный специалист, – сказал Шарп.
Он не спеша смаковал маринованный огурец, откусывая маленькие кусочки.
– Когда у тебя болеет ребенок, очень отрадно и утешительно знать, что врач относится к нему со всем вниманием. Я знавал нескольких блестящих диагностов, великолепных профессионалов, которые не могли наладить отношений ни с родителями, ни тем более с детьми.
Шарп как будто задумался, а Грейс поразилась, как он может рассуждать о таких недостатках в других, в себе их совершенно не замечая. Судя по всему, у психики такая форма защиты.
– Родители встают перед выбором: врач, который на них даже не глянет, и врач, который сядет рядом и скажет: «Мистер и миссис Джонс, я сделаю все возможное, чтобы жизнь вашего ребенка стала лучше». Как вы думаете, кого из двух они выберут? У вас же есть дети, верно?
Он снова посмотрел на Грейс. Но в этот раз ей захотелось отвести взгляд.
– Да. У нас есть сын Генри.
– Отлично, – продолжил он. – Итак, предположим, Генри попал в больницу. У него… ну, положим, опухоль. Опухоль мозга.
Грейс, вмиг ослабев, лишь пристально посмотрела на Шарпа.
– Какого врача вы предпочтете? Который устанавливает контакт, верно?
Грейс ответила бы: «Того, кто его вылечит, и плевать на контакт». Но ее всю трясло от одного лишь предположения, что у Генри могла бы быть опухоль мозга. Она была в ярости на Шарпа – и вправду Третьесортного, – который намеренно и умышленно заставил ее так страдать.
– Ну… – протянула Грейс, выигрывая время.
– На самом деле каждый член команды врачей обладает каким-то своим талантом, и все они вкупе работают на благо пациента. Итак, у нас есть Сакс, Стю Розенфельд и Росс Уэйкастер. Последний поступил к нам в том же году, что и Сакс. Впрочем, как и Стю. Он был супервизором Джонатана.
– Я помню, – ответила Грейс, пробуя свой сэндвич. Слишком много майонеза, но она того и ожидала. – Так вы хотите сказать, что у Джонатана был своего рода… недостаток. Вроде двух недостающих пальцев. Но он так умел очаровать людей, что они этого не замечали?
– У него был большой недостаток, – оскорбленно ответил Шарп. – Ни в какое сравнение не идет с отсутствием пары пальцев. Но это вы и сами знаете. Это же ваша специализация, так?
«Нет», – подумала Грейс. Но все равно кивнула.
– И при каких обстоятельствах вы выявили этот недостаток?
– Ну-у… – Шарп пожал плечами, как будто вопрос не имел отношения к делу. – К концу второго или третьего года до меня дошли кое-какие разговоры. Не от пациентов и не от родителей. Те были от него без ума, как я уже говорил. Его недолюбливали медсестры. Поступали кое-какие жалобы, но ничего такого, что потребовало бы каких-то действий. Даже в личное дело не занесешь. Я только для самого себя записал все в электронном письме и понадеялся, что никогда к нему больше не вернусь.
– В чем… – резким тоном начала Грейс, но осеклась и чуть мягче продолжила: – В чем состояла суть жалобы?
– О, ничего шокирующего. Что он с ними высокомерен, заносчив, груб и все такое. Не впервые я услышал что-то подобное от медсестер.
Неожиданно для себя Грейс усмехнулась.
– Нет, полагаю, не впервые.
– Слышал еще, что он заигрывал с женщинами. Не всем это понравилось. Хотя кто-то был и не прочь.
Даже при этих словах он не глянул на Грейс.
– Но ничего конкретного. Я никак не отреагировал. К тому же не только Джонатан умел привлечь всеобщее внимание. Онкология – сфера не для слабаков, особенно детская. Но комплекса бога не было ни у кого, даже у тех, у кого еще отцы и деды работали в нашей больнице! – добавил Шарп так жестко, будто Грейс с ним спорила.
Но она не удержалась и возразила:
– Мне кажется, никакого комплекса бога у Джонатана не было. Вы ведь это хотели сказать?
– Нет, нет… – покачал головой Шарп. – Хотя поначалу подозрения и впрямь были, но так получилось, что я долгое время наблюдал за ним. Сакс всегда был на виду и постоянно привлекал внимание. И так я понял, что Сакс не просто по-разному ведет себя с разными людьми – он действительно становится другим человеком (и каждый раз разным) в зависимости от того, кто с ним рядом. Стю Розенфельд, к примеру, про него и слова плохого не скажет. Хотя подменял его не раз.
– Они оба подменяли друг друга, – поправила его Грейс.
– Нет. Розенфельда подменял всегда кто-то другой. Кто угодно – но только не Сакс. Этот не прикрывал никого никогда, но от Розенфельда я о нем ничего плохого никогда не слышал. Он либо не видел недостатков в вашем муже, либо просто не хотел замечать, как многие другие. Вот что я вам скажу, Джонатан и меня восхищал. Он мне даже почти понравился.
«Это было не взаимно», – подумала Грейс, взяла с тарелки ломтик жареной картошки, но, глянув на него, положила обратно.
– А знаете, что заставило меня принять окончательное решение? Та статья в журнале «Нью-Йорк» и конкурс на звание «Лучший доктор». Вам известно, что он там наплел?
Конечно, Грейс знала. Она много раз перечитывала эту короткую статью. И не понимала, что в ней было такого важного.
– Он сказал, что это привилегия и огромная честь – быть рядом в столь тяжелые моменты жизни, когда хочется закрыться от всего мира. Но для врачей приходится делать исключение, ведь они могут спасти ребенку жизнь. А потом он начал рассуждать о том, с каким смирением принимает эту великую честь. Смирение? У Джонатана? Ха! Что бы он там ни чувствовал, это точно не смирение.
Грейс лишь взглянула на Шарпа.
– Я не понимаю, о чем вы, – наконец произнесла она.
– О том, что он использовал чужие трудности себе во благо! Ему нравилось быть в эпицентре сильных эмоций. Он получал от этого огромное удовольствие. Даже если и не смог спасти пациента, это его не заботило. Эмоции – вот что главное. Они его подпитывали, завораживали, восхищали. Ну, – с неподдельной беззаботностью произнес он, – вы же у нас мозгоправ. Должны понимать это лучше меня.
Грейс растерялась и не могла сосредоточиться. Заставила себя посмотреть на Робертсона Шарпа Третьего. И поняла, что смотрит в точку между бровями, которая являлась как бы отдельной, третьей бровью. Совсем не привлекательная, но глаз было не оторвать.
– Не знаю, откуда взялось мнение, что в больнице не может работать психопат. В любой другой сфере может, а в больнице – нет? Врач что, не обычный человек? Разве он какой-то святой? – рассмеялся Шарп.
На нее он не смотрел. Видимо, с его точки зрения, это не такой важный вопрос, как вопрос об аорте. И Шарп уж точно не заметил смятение Грейс. Ей стало трудно дышать. Лишь одно небрежно брошенное слово, а ее словно мечом пронзило. И тут Шарп снова его произнес:
– Психопат – это человек. Врач – тоже человек. Вуаля! – воскликнул он и как ни в чем не бывало подозвал официанта. – Мы считаемся «исцелителями». Потому принято думать, что все мы – великие гуманисты и филантропы. Один постулат, другой, третий, и в итоге получается какая-то бессмысленная чушь. Да любой сотрудник в больнице знает, что среди медперсонала столько сволочей, сколько за всю жизнь не увидишь! – хохотнул он. Судя по всему, в их среде это считалось шуткой. – Пусть они и знают, как лечить болезни, но это не делает их хорошими людьми. Когда-то у меня был коллега, кто именно – не скажу. Теперь он в Мемориале не работает. В принципе, он, возможно, уже и не врач, что, наверное, к счастью. Как-то раз мы с ним были на совещании с руководителем волонтеров в педиатрических учреждениях, на долгом совещании касательно принципов организации игровых комнат и работы аниматоров. Потом я обронил какую-то фразу вроде: как же долго тянулась эта говорильня. И знаете, что он ответил? «Ой, просто обожаю благодетелей человечества, потому что они и меня всегда облагодетельствуют». Вот его слова.
Грейс вдруг осознала, что не обязана слушать его дальше и вольна уйти в любой момент. Хоть прямо сейчас.
– Мне кажется… Джонатан искренне заботился о пациентах, – осторожно сказала она, хотя и не знала, зачем ей вообще потребовалось что-то говорить.
– Ну, может, да, а может – и нет. Возможно, нам не дано понять, что «искренняя забота» значит для людей вроде Сакса. – Шарп снова хорошенько откусил от сэндвича и принялся жевать, как бык. – Вот что я вам скажу. По отношению к коллегам он «истинной заботы» не проявлял, как тут ни крути. Он манипулировал ими, как фигурами на шахматной доске. Чем больше драм вокруг, тем лучше для Сакса. В моменты скуки он начинал сводить сплетни, натравливая одного коллегу на другого. Правда это была или нет – кто знает? Но ни в один коллектив, ни в одну команду он не вписывался. Везде ему кто-то не нравился. О пациентах он заботился потому, что кое-что получал от них. О коллегах, которые могли как-то облегчить ему жизнь, он тоже заботился. Но люди, которых он не мог использовать в своих целях, его совершенно не интересовали. Даже те, с кем он виделся каждый день. Поэтому многих он вообще не замечал, но они-то его замечали. Считали его очень интересным и перспективным, присутствовали на его операциях. И ему приходилось немало постараться, чтобы не обронить маску, которую он носил. – Тут Шарп задумался. – Хотя «маска» – термин, наверное, не совсем научный.
Не научный. Но Грейс его все равно поняла.
– И эти люди видели многое. Все эти его мерзкие штучки. Замечания, колкости, грубости. Если ему предстояло присутствовать на конференции, на которую идти не хотелось, он мог найти способ ее сорвать. Или превратить ее в какой-то балаган, вставляя замечания, где надо и не надо, так что длилась она в итоге целую вечность. Если бы он не грубил тем коллегам, которых не считал нужным замечать, то и они бы, наверное, не обращали на него столь пристальное внимание. На мой взгляд, именно это в итоге испортило ему жизнь.
Шарп умолк и принялся ковырять вилкой в уже начавшей размокать бумажной тарелке с салатом из капусты под майонезом. Соус капал с вилки, когда он подносил ее ко рту.
– Первым о какой-то его интрижке мне рассказал рентгенолог. Я вызвал Сакса к себе. Во время нашей беседы тот вел себя исключительно добродушно. Сказал, что дома у него возникли трудности и он бы не хотел, чтобы об этом начали болтать коллеги. Потом добавил, что он с этой женщиной уже решил расстаться.
Шарп отложил вилку. Его пальцы, все десять, лежали на краю стола. Грейс заметила, как они задвигались, словно Шарп молча, самому себе, наигрывал очень сложную фортепьянную пьесу.
– Но потом подобное произошло снова, на этот раз с кем-то из медсестер. Я ему сказал: «Слушай, поверь, меня не волнует твоя личная жизнь. Только оставляй ее за воротами больницы». Справедливое требование, верно? И он извинялся, оправдывался и уверял, что со всем разберется. А как-то вообще заявил мне, что одна женщина его преследует. Хотел попросить у меня совета, что ему со всем этим делать. Мы весь вечер изучали правила больницы, думая, стоит ли ему подать жалобу на эту даму или нет. И вдруг он возьми и заяви, какой я прекрасный человек, просто образец для подражания. И если он когда-нибудь выбьется в завотделением, то надеется во всем походить на меня. Вешал мне на уши эту лапшу, а я и рад был слушать. Так тема и сошла на нет. А в другой раз у него что-то там завязалось с Реной Чанг. С доктором Чанг. И этот случай я спустить на тормозах не смог, потому что ко мне явился ее куратор. Но Чанг вдруг уехала, и мне не пришлось вызывать Сакса к себе в кабинет. Она отправилась куда-то на юго-запад. Кажется, в Санта-Фе?
«В Седону», – подумала Грейс, чувствуя, что ее трясет.
– Слышал, она ребенка родила, – добавил Робертсон Шарп Третий.
– Прошу прощения, – вежливо проговорила Грейс. Если бы она не услышала собственный голос, то, наверное, и не заметила бы, что что-то сказала. И вот она уже на ногах, спотыкаясь, ковыляет через зал. Вот она в туалете, сидит на унитазе, сгорбившись и зажав голову меж коленей.
«О господи, – думала она. – Господи, господи, господи». Зачем она напросилась на эту встречу? Зачем, зачем ей потребовалось все разузнать? Во рту стоял неприятный привкус тунца. В голове больно пульсировало.
Рена Чанг. Та самая, с благовонными палочками. Та самая, сторонница «параллельных лечебных методик». Джонатан насмехался над ней. Грейс вместе с ним над ней потешалась. Как давно все это происходило? Грейс пыталась сосредоточиться. Пыталась, но ничего не шло на ум. До рождения Генри? Нет, явно после. Генри был совсем малышом? Или уже ходил в школу? Она даже не могла толком понять, почему это было так важно.
Она понятия не имела, как долго просидела в туалете, но когда вернулась, официант уже убрал их тарелки. Грейс присела обратно за столик и сделала глоток остывшего чая. Телефон Шарпа красовался на столе. Он, наверное, немного занялся делом, дожидаясь ее.
– Доктор Шарп, – начала Грейс. – Мне известно, что Джонатан в две тысячи тринадцатом году получил дисциплинарное взыскание. Хотелось бы услышать об этом поподробнее.
– Он получил несколько дисциплинарных взысканий, – резко ответил Шарп. Почему он вдруг разворчался именно сейчас, хотя до этого разговаривал вполне дружелюбно, Грейс не поняла. – Первое – за то, что принял деньги от отца одного из пациентов. Но этот отец отказался разговаривать с представляющим интересы больницы адвокатом. Дело пришлось замять. Второе – за инцидент с Уэйкастером. На лестнице.
На лестнице, где он «поскользнулся». Поскользнулся на лестнице, сломал зуб, который пришлось лечить – этот зуб, кстати, теперь немного отличался по цвету от остальных. Раньше Грейс верила этой сказке. Вот только Джонатан не поскальзывался, теперь она в этом не сомневалась.
– С Уэйкастером, – повторила Грейс.
– С Россом Уэйкастером. В самом начале работы он был куратором Джонатана. Мне казалось, они неплохо ладили. Ни от одного из них не слышал, что они конфликтовали. Но Росс напрямую схлестнулся с Саксом из-за матери Альвеса. Разыгралась самая настоящая сцена. Ее видели четыре или пять свидетелей, а Уэйкастеру потом даже швы наложили. Но все равно мне тогда пришлось настоять, чтобы Росс подал заявление. В этот раз слушание состоялось. А потом еще одно – из-за интрижки с Альвес.
Шарп замолчал, посмотрев на Грейс так, словно она перед ним только что появилась.
– Полагаю, об этих отношениях вам известно?
– Известно, – с важным видом ответила Грейс, удивляясь, что он вообще задал этот вопрос. После кровавого убийства женщины, о которой идет речь, исчезновения мужчины, о котором идет речь, и прозвища, которым Джонатана любезно наградила «Нью-Йорк пост», каким наивным надо быть, чтобы предположить, что Грейс ничего не известно. Прозвище «Док-убийца» Грейс впервые увидела на прошлой неделе в репортаже Ассошиэйтед Пресс в «Беркшир Рекорде» (репортаж поместили рядом с невинной статьей, как сэкономить на отоплении). Именно из этого репортажа Грейс также узнала, что она – доктор Грейс Сакс – вычеркнута из списка подозреваемых в убийстве Малаги Альвес. Ей бы приободриться от этой новости, но сам факт, что ее вообще подозревали в этом преступлении, пусть и недолго, давил тяжелым грузом.
– Полиция в разговоре со мной не очень-то вдавалась в детали, – добавила она.
Шарп пожал плечами. Он понятия не имел, что полиция сделала, а что – нет.
– Если вам есть что еще сказать, с радостью выслушаю, – напрямую сказала Грейс.
Шарп поджал губы.
– Помню пациента – мальчика восьми лет с опухолью Вильмса. Сакс был его лечащим врачом. Мать мальчика приходила каждый день. Одна из медсестер обратилась ко мне с опасениями.
Он умолк на какое-то время, и Грейс его подтолкнула:
– Опасения.
– Они особо не скрывались. И даже не пытались. Медсестры натыкались на эту парочку повсюду и беспокоились, что такое поведение не красит больницу в глазах других пациентов. Так что я снова вызвал Сакса. Сказал, либо он прекратит это, либо я сделаю ему выговор с дисциплинарным взысканием. Было это где-то прошлой осенью. Осенью две тысячи двенадцатого. Может… в ноябре? И он заверил меня, что все уже закончилось. Сказал… по-моему, он говорил, что переживает тяжелый период. И даже ходил к психологу из-за импульсивного поведения. Импульсивного поведения, – с отвращением повторил Шарп. – Все гадаю, откуда он таких слов набрался.
Грейс на этот счет гадать не приходилось.
– Но все его обещания – пустой звук. Далее последовала их с Уэйкастером стычка на лестнице. Как я уже говорил, там были свидетели.
– Да, – тихо проронила Грейс. – Говорили.
– И повреждения, телесные повреждения.
Грейс кивнула.
– Итак. Два отдельно взятых инцидента. Два отдельных взыскания. Но именно последнее послужило основанием для увольнения. Хочу, чтобы вы знали – даже тогда я предложил ему компромиссные варианты. Сказал: «Послушай, ты можешь поработать ординатором. В твоем положении не отделаешься переводом в амбулаторное отделение». Предлагал я ему и лечиться. И даже думал, что, возможно, смогу уговорить попечительский комитет отправить его в отпуск по состоянию здоровья. Уверен, мы смогли бы найти способ устроить все так, чтобы это не выглядело увольнением. Я, конечно, не надеялся, что он вылечится, – добавил Шарп. – Ваши коллеги же утверждают, что такое не лечится. А вы так же говорите?
Грейс оставила этот вопрос без ответа и просто сказала:
– Вы делали то, что должны были.
– Как я сказал, мы не сомневались в его квалификации. Он был отличным врачом. С задатками великолепного специалиста. Но вел себя так, что оставлять его в больнице уже было никак нельзя.
В кармане куртки у Грейс завибрировал мобильник. Звонил отец – по крайней мере, высветился его домашний номер.
– Алло, – произнесла Грейс, благодарная за неожиданную паузу в разговоре с Шарпом.
– Мам?
– Привет, дорогой.
Читать бесплатно другие книги:
