Отыграть назад Корелиц Джин
Вместе с агентом они отправились к нему в офис, а потом уже не оставалось времени возвращаться домой и что-то готовить. Кончилось все тем, что она отправилась в «Гуидо» и купила там огромный поднос цыплят «Марбелья» и заехала за Генри, который в это время находился на репетиции оркестра. Мальчик выглядел довольно уставшим и уже забыл, что сегодня они едут не домой, но, уловив запах цыплят, доносившийся из пакета на переднем пассажирском сиденье, тут же воспрянул духом.
– А еще дети там будут? – с сомнением в голосе поинтересовался он.
– Не думаю. – Грейс вспомнила про падчерицу Лео. Когда она встречалась с ним на этой неделе, он ничего о ней не говорил. – Правда, у него есть падчерица. Примерно твоего возраста. Чуть постарше.
– Здорово! – с сарказмом отреагировал Генри. Для двенадцатилетнего мальчика хуже ужина в компании взрослых мог стать только ужин в компании с девочкой чуть постарше. – Мне хотя бы не придется играть с ними на скрипке?
– Нет-нет, – ответила Грейс. Она это не планировала. Но теперь, когда Генри упомянул об этом, она вдруг припомнила, что Лео когда-то подумывал о том, чтобы Генри присоединился к ним. Но мальчик уговорил ее оставить скрипку в машине.
Возле кирпичного дома Грейс удалось вклиниться в единственное свободное парковочное место на самом краю подъездной дорожки. Она остановилась за «Субару», на бамперах которой красовались наклейки «Сборная Бард-колледжа по квиддичу» и «Старые банджоисты не умирают… они просто перестают изнашиваться».
– А книгу можно с собой взять? – осведомился Генри.
Грейс секунду колебалась, потом ответила:
– Хорошо. Только давай сначала посмотрим, что у них там, ладно?
– Договорились. – Он выбрался из машины, Грейс вынула поднос с цыплятами и тоже вышла наружу. Она направилась к заднему входу в дом, Генри следовал за ней.
Музыканты играли так громко, что на стук Грейс в дверь никто не вышел. Тогда она постучалась еще раз. Потом, пожав плечами, Грейс повернула ручку двери и вошла внутрь, держа перед собой поднос. Позади нее, закрыв дверь, шел Генри.
– О, привет! – воскликнул Лео. Музыка смолкла. В один прыжок Лео оказался на кухне. – Грейс! Как здорово! – Он потянулся вперед и поцеловал ее, достаточно скромно, но тепло. – А ты, – обратился он к мальчику, – и есть Генри, новый исполнитель мелодий на народной скрипке, которого мы все так ждем.
– Ну… нет, – смутился Генри. – То есть я играю на скрипке, только на академической. Я на народной никогда не играл.
– Это детали, – провозгласил Лео. – Пойдемте, у нас там камин. Хочешь чего-нибудь выпить?
Генри попросил содовой. Это был просчитанный шаг, потому что дома содовую не пили.
– Прости, у нас тут нет содовой. А клюквенный сок ты любишь?
– Сойдет.
Грейс попросила бокал вина и нервно отпивала по глотку. Она и не осознавала, как сильно нервничает, пока в руке у нее не оказался бокал. Потом до нее дошло, что трое лучших друзей Лео, наверное, ждут его в соседней комнате. И еще она поняла, что ей совсем не безразлично, что они все о ней подумают.
В этом доме она была всего однажды, причем много лет назад, когда из-за сильной грозы в районе озера повсюду отключили электричество на пару дней. И тогда соседям пришлось проявить дружелюбие и собраться у кирпичного дома, чтобы приготовить на гриле все то, что осталось у них в холодильниках. Грейс не запомнила Лео, только вот этот дом, – вернее, единственное в нем, что было достойно запоминания, а именно огромный камин, сложенный из речных камней. Казалось, он занимал всю стену.
Зайдя в комнату и снова увидев камин, Грейс поняла, что ее память не преувеличивала его размеры и общее впечатление от этой громады. Каменная кладка упиралась в потолок, а по ширине выходила далеко за пределы камина. Создавалось впечатление, будто каменщик позабыл обо всем на свете, увлекшись красотой камней. А они были разных оттенков – коричневые, серые и даже розоватые. Между ними было втиснуто длинное распиленное вдоль бревно, которое служило каминной полкой и, похоже, было положено сюда уже после того, как каменщик закончил основную работу. Как только они вошли, Грейс сразу отметила, что взгляд Генри тотчас устремился на камин, и он принялся водить глазами вверх-вниз, точно так же, как и сама Грейс много лет назад, когда она была примерно такого же возраста, как он сейчас.
«Я понимаю, – мысленно произнесла она. – Я чувствовала то же самое».
В камине горел огонь, своим великолепием не уступающий самому камину. Языки пламени плясали, лизали дрова и выбрасывали волны тепла в комнату. Наверное, поэтому музыканты (их было трое на кушетке и в креслах) держались от них подальше. Один из группы, плотный мужчина с редеющими волосами, сразу поднялся со своего места, как только гости вошли.
– Это Колум, – представил приятеля Лео.
Тот самый, что вырос в Шотландии, вспомнила Грейс, пожимая крепышу руку.
– Привет, я Грейс. А это Генри.
– Здравствуйте, – сказал Генри и тоже пожал ему руку.
Остальные приветливо помахали с кушетки напротив. Женщина по имени Лирика (ее родители были хиппи) обладала роскошной шевелюрой черных волос с седыми прядями. Так в Манхэттене волосы не седеют ни у кого. Еще сразу бросался в глаза ее выразительный нос с округлой переносицей. На коленях у нее лежала большая стопка нот, и Грейс тут же воскликнула: «Не вставайте, пожалуйста!» Но тут же вскочил со своего места ее сын-подросток, сидевший рядом. Его звали Рори, в руках он держал скрипку.
– Простите, что прервала вас, – извинилась Грейс.
– Вы нам не помешали, – сказал Колум, и Грейс сразу уловила его сильный шотландский акцент. – Вы же принесли ужин. А это совсем другое дело.
– Цыплята, – уточнил Лео. – Я сунул их в духовку.
– Я в самом деле проголодался, – заявил Рори. Он немного походил на мать, с таким же внушительным носом, который по праву можно было бы назвать орлиным, и очень темными волосами. Только он обладал более округлой фигурой и казался мягким и податливым. Его отец, кто бы он ни был, наверняка отличался добродушием.
Лирика рассмеялась:
– А ты все время голодный. – Затем обратилась к Грейс: – На кормление Рори уходит полный рабочий день.
Рори снова присел на свое место, взял в руки скрипку и принялся наигрывать мелодию, но негромко, так, чтобы не мешать разговору. Казалось, его кисть движется сама по себе, как будто принадлежит совершенно другому телу. Генри, как успела заметить Грейс, внимательно наблюдал за мальчиком.
– Я так рада увидеть место, откуда все время доносилась музыка, – сказала Грейс. – Иногда я отдыхаю у причала возле своего дома и слушаю ее.
– У нас есть аудитория, – улыбнулся Лео. – Наконец-то!
– Подожди-ка, ты же говорил, что у вас есть поклонники, которые следуют за вами по пятам. Правда, их пока скромное количество.
– Очень скромное, – подтвердил Колум. Он взял в руки гитару, которая до сих пор стояла у кресла. – Но мы уже достигли… я бы сказал… двузначного числа.
– Это значит… – Генри нахмурился. – Неужели целых десять человек?
– Точно. – Он сел, положив гитару на колени.
– Не очень много.
– Не очень, – согласился Лео. – Но так как сегодня вы с мамой пришли сюда, дела у нас продолжают идти в гору. К счастью, мы никогда не стремились завоевать любовь визжащих толп.
– К счастью, – повторила Лирика и рассмеялась.
– Мы стремимся… завоевать любовь к форме искусства.
– А я думал, мы стремимся завоевать побольше девчонок, – признался Рори.
Как успела снова подметить Грейс, Генри все больше нравился остроумный Рори.
– Девочки в твоем вкусе, дорогой мой, – поучительно произнесла его мать, – не приходят слушать струнные группы.
– Подождите, – обрадовался Генри, – так вы, получается, струнный квартет?
– Струнная группа, – поправил его Лео. – Просто некоторое количество людей, играющих на струнных инструментах. Но, вообще-то, нас четверо, так что да, струнный квартет.
– Точно, – подтвердил Рори, и в голосе его прозвучало такое знакомое подростковое высокомерие.
– В основном мы исполняем кантри, а еще ирландские и шотландские мелодии. В общем, все то, что называется американской фолк-музыкой. Генри, а ты знаешь что-нибудь из кантри?
Генри только покачал головой. Грейс представила, что бы сейчас сказал Виталий Розенбаум по поводу кантри, и громко рассмеялась.
– В Нью-Йорке такая музыка не очень популярна, – заметила она, устраиваясь на свободном месте возле камина, и скрестила ноги, развернувшись от огня.
– Я вас удивлю, – начал Колум. – Там сейчас играют много кантри. В основном в Бруклине, но мы постепенно добираемся и до Манхэттена. Пэдди Рейли уже выступает на Двадцать девятой улице. И еще группа «Брасс Манки». Я сам хожу на них по воскресным вечерам, если бываю в этот день в городе. Сцена открытая, любой может подойти и сыграть.
– Правда? – изумилась Грейс. – Я понятия не имела. Наверное, потому что музыка кантри была вне моего поля зрения.
Лео снова направился на кухню и по пути бросил:
– Дух времени.
– Тогда это объясняет мое невежество. Я не слежу за модными направлениями.
– А можно поподробнее? – попросил Генри, и Рори довольно мило и быстро ввел его в курс дела.
Грейс тоже проследовала на кухню и помогла Лео разложить еду по тарелкам. Помимо цыплят «Марбелья» здесь было много салата и целый противень печеных кабачков, причем каждая половинка-лодочка была залита топленым маслом, не считая двух буханок любимого хлеба с патокой, который так обожал Лео.
– Потрясающий ребенок, – заметил Лео.
– Спасибо. Я тоже так думаю.
– Мне кажется, мы его заинтересовали. Как ты полагаешь?
– Полагаю, вы пойдете на все, лишь бы заманить к себе еще одного скрипача.
Лео отложил в сторону нож, которым нарезал хлеб, и усмехнулся, глядя на Грейс.
– А знаешь, возможно. Но даже если мне никак не удастся переманить его на темную сторону, он все равно будет потрясающим парнем.
– Все верно, – согласилась Грейс.
Еда была приготовлена, все остальные пришли на кухню и наполнили свои тарелки, затем аккуратно переместились в комнату и так же осторожно расселись возле инструментов. Генри чуть не опрокинул свою тарелку, и хотя все обошлось, он умудрился пролить немного масла из кабачка. Грейс пошла за бумажным полотенцем.
– Так вкусно! – похвалил цыплят Колум, когда она вернулась. – Ты сама их готовила?
– Нет, купила в «Гуидо» в Грейт-Баррингтоне. Я тоже готовлю это блюдо, но только там добавляют что-то особенное, а что именно, я догадаться не могу. Вот потому-то у них и получается лучше. Мне так хочется узнать, в чем же фишка! Наверное, в какой-то специи.
– Душица? – высказал свое предположение Лео.
– Нет. Душицу я добавляю.
– Дело в рисовом уксусе, – заявила Лирика. – Совсем немного рисового уксуса, я его хорошо чувствую.
Рука Грейс с вилкой, на которую был наколот кусочек курицы, так и застыла на полпути ко рту. Грейс недоверчиво посмотрела на цыпленка.
– Правда?
– Попробуй сама, – только и сказала Лирика.
Грейс так и поступила. Разжевывая кусок курицы, она вспоминала рисовые суши, пекинскую капусту и японские соленья. Одним словом, все то, что у нее ассоциировалось с понятием «рисовый уксус». И как только курица оказалась во рту, до нее дошло. Ну, конечно же, вот он, рисовый уксус – буквально заполнил весь рот!
– Боже мой! А ведь ты абсолютно права!
Это открытие привело ее в восторг. Она оглядывала всех присутствующих с искренним восхищением.
– А ты работаешь в Грейт-Баррингтоне? – спросил Колум.
– Я психоаналитик и скоро буду практиковать в Грейт-Баррингтоне.
– В Портере? – поинтересовалась Лирика. – У меня есть коллега, так у нее дочь лечилась в клинике Портера от расстройства пищевого поведения. Ей буквально жизнь спасли.
– Нет, у меня частная практика, – уточнила Грейс. – Но у меня есть подруга из Нью-Йорка, она трудится в Портере. Я хотела сказать, подруга, с которой мы росли вместе в Нью-Йорке. Сейчас она живет в Питтсфилде. Вита Кляйн.
– Ой, а я знаю, кто такая Вита Кляйн, – обрадовался Лео. – Несколько лет назад она читала лекции в Бард-колледже. По проблемам подростков в отношении социальных сетей. Она просто замечательно подает материал.
Грейс кивнула, хотя ее самолюбие немного пострадало. Но гордиться Витой было приятно.
– А зачем ты ходил слушать лекцию о проблемах подростков в социальных сетях? – скептически спросил Рори.
Лео неопределенно пожал плечами, намазывая масло на кусок хлеба.
– Ну, у меня же есть свой подросток. И этот подросток не так давно заявил мне, что если я хочу с ней общаться, то лучше всего будет оставлять сообщения у нее на стене. То есть на обозрение всех трехсот сорока двух ее так называемых друзей. Сейчас это считается дружбой. В последний раз, когда я туда заглядывал, у Рамоны было уже более семисот друзей.
– И Вита тебе помогла? – спросила Грейс.
– Да еще как! Она сказала, что не надо считать такое общение заменой обыкновенных встреч, даже если дети сейчас именно так и думают. Именно поэтому они и остаются пока что детьми, а мы все-таки взрослые люди. И это никогда не станет тем же самым, что обычные отношения, а в особенности это касается отношений между родителем и ребенком. А дети пусть думают, что хотят. Я сразу ощутил поддержку. И облегчение, потому что мне не надо было присоединяться к Фейсбуку. У меня аллергия на социальные сети.
– Наша группа есть на Фейсбуке, – заметил Рори.
– Конечно. И от этого она только выигрывает, но тут совсем другое дело.
– Чтобы общаться с вашими десятью поклонниками? – с лукавой улыбкой поинтересовался Генри.
– Генри, у нас уже двенадцать поклонников, – напомнил Лео. – Почему, как ты думаешь, мы кормим сейчас и тебя, и твою маму? Естественно, чтобы заручиться вашей преданностью.
Генри не сразу понял, шутит Лео или нет. Мальчик даже встревожился, но лишь на мгновение, после чего улыбнулся.
– Сначала я хочу послушать музыку, – признался Генри.
Чуть погодя они заиграли. Это были мелодии, на которых вырос Колум в Шотландии, а еще мелодии их собственного сочинения. Источником оригинальной музыки, похоже, был Рори. Его смычковая рука, расслабленная в запястье (Виталий Розенбаум нашел бы это недопустимым), подпрыгивала и плясала над струнами, а Генри (и Грейс это заметила) почти не сводил с нее глаз. Звук двух скрипок (народных скрипок, поправила себя Грейс) то сливался, то расходился, то как будто шел крест-накрест, вперед и назад (для такого звучания наверняка имелся специальный музыкальный термин), а мандолина и гитара выступали, словно верное приложение сольной партии. У некоторых мелодий были странные шотландские и ирландские названия, как, например, «Инишмор», «Лох-Осиана» и «Лейкслип», звучащее как «лейка с липы». То было название небольшого ирландского городка и означало «прыжок лосося». Грейс спокойно сидела на своем месте и пила вино. Ей было тепло, но она чувствовала себя как-то странно, хотя с течением времени поняла, что становится все более счастливой. Иногда ей казалось, что она узнает некоторые мелодии. Она слышала их на берегу озера. Некоторые звучали, пока она лежала на спине и смотрела в зимнюю ночь. Но при этом все они сливались воедино, и это тоже доставляло ей удовольствие. Генри притих и за очень долгое время не издал ни единого звука. О своей книге он не вспоминал.
Около восьми музыканты сделали паузу, чтобы выпить кофе с пирожными, которые принес Колум, и пока он возился на кухне, Рори вдруг повернулся на кушетке и протянул Генри свой инструмент. Генри заволновался.
– Хочешь попробовать? – поинтересовался парнишка.
К удивлению Грейс, Генри не стал тут же отказываться. Вместо этого он сказал:
– Я не знаю, как на этом играть.
– Да? А Лео говорил, что ты играешь.
– Да, только я играю на академической скрипке. На классической. То есть в Нью-Йорке я играл на классической скрипке. А сейчас только репетирую в школьном оркестре. – Он замолчал, словно не знал, стоит ли продолжать, но все же добавил: – У меня здорово получалось, но, конечно, не так, чтобы идти учиться в консерваторию. Большинство учеников моего преподавателя потом были приняты в консерваторию и стали профессионалами.
Рори только пожал плечами.
– Это здорово. Но все-таки попробуй.
Генри повернулся к Грейс.
– А почему нет? – ответила она. – Если Рори так хочет.
– Очень, – подтвердил тот. – Я люблю свою скрипку, но это, конечно, не Страдивари.
Генри взял в руки инструмент. Он внимательно разглядывал его, словно впервые увидел скрипку. Как будто совсем недавно не был на репетиции школьного оркестра, готовящегося к зимнему концерту. Потом он прижал подбородок к шее и принял позу, которой был обучен.
– Мне кажется, так тебе будет не очень удобно, – высказал свое мнение Рори. – Ты можешь держать ее как угодно.
Генри немного расслабил левую кисть и опустил скрипку. Грейс попыталась вообразить, как сейчас бы ругался Виталий Розенбаум. Он бы лаял, как собака. Видимо, Генри тоже представил нечто подобное.
– Теперь встряхни рукой. Избавься от напряжения, – посоветовал Рори, и Генри повиновался. – Когда играешь фолк, никто не заботится о том, как ты держишь скрипку или смычок. Руку можешь сжать даже в кулак, если хочется.
– Только не надо этого делать, – вступил в разговор Лео со своего стула. Он тоже внимательно наблюдал за ребятами. – Спину измучаешь.
– Самое главное, чтобы тебе было удобно. – Рори вложил в руку Генри свой смычок. – А теперь сыграй нам какую-нибудь мелодию.
Грейс почему-то подумала, что сын выберет «Пробуждение», то самое произведение, которое они без конца репетировали с оркестром. Однако, к ее удивлению, сыграв несколько гамм, чтобы почувствовать инструмент, Генри перешел к сонате Баха номер 1 соль минор, часть 3 «Сицилиана». Это была последняя вещь, которую он разучил в Нью-Йорке, еще до того, как рухнул весь мир. С тех пор, насколько было известно Грейс, он эту вещь нигде не играл. И хотя исполнение было не таким уверенным, как в Нью-Йорке, вещь прозвучала достаточно прилично. И, если быть честной, тронула Грейс до глубины души.
– Очень мило, – прокомментировала Лирика, когда через пару минут мальчик закончил играть.
– Я мало играю сейчас. Ну, то есть, кроме репетиций оркестра. – Генри осторожно опустил скрипку и передал ее Рори.
– А ты умеешь джигу? – спросил тот.
Генри рассмеялся.
– Я даже не знаю, что это такое.
– Жалко, что больше скрипки нет, – сказал Рори. – Когда играешь вдвоем, учиться легче. То есть, если ты уже умеешь играть, то так лучше разучивать что-то новое.
– Моя скрипка здесь, – признался Генри. – Она в машине.
Лео вопросительно посмотрел на Грейс.
– Намечается большой концерт.
– Я пойду с тобой, – предложил Лео, и они вышли из дома.
С озера дул легкий ветерок, но было не холодно. Самая холодная часть зимы миновала неделю или две назад. Теперь казалось, словно что-то разверзлось в земле, и та постепенно выпускала из себя наружу весь скопившийся холод. Грейс ни разу не оставалась в доме у озера в сезон грязи и слякоти, а потому не знала, как все это будет проходить и насколько затянется. Ей представилось, что земля на участке Лео уже начинает всасывать ее в себя.
В тот момент, когда за ним захлопнулась алюминиевая дверь, Грейс поняла: что-то изменилось. И даже понимала, что именно. Сама такая мысль оказалась настолько приятна, что она и позабыла, что, по идее, должна бы только грустить все это время. Подумав немного, она решила, что расстраиваться ей вообще-то не из-за чего. И это вызвало улыбку.
– Что такое? – спросил Лео. Грейс открыла пассажирскую дверцу машины, и в салоне загорелся свет.
– Я подумала, что могла бы поцеловать тебя, – ответила она.
– Да-да. – Он кивнул так, будто она предлагала сейчас какое-то малопонятное мероприятие по охране водных ресурсов их озера. Затем преобразился: – Ого! Давай! – И тут же сам поцеловал ее, не выжидая ни секунды. Он ждал дольше, чем она. Это был их самый первый поцелуй за почти что девятнадцать лет.
– Погоди, – произнесла она, как только смогла говорить. – Я не хочу, чтобы они узнали.
– Они уже все знают, – признался Лео и многозначительно посмотрел на нее. – Мои ребята знают все. Я никогда никого не приглашал на репетиции. Ты бы послушала, как они играли раньше, пока ты сюда не приехала. Совсем еще юные. – Он рассмеялся и вдруг произнес то, что и так было совершенно очевидно: – Грейс, ты правда-правда мне нравишься.
– Правда-правда? – переспросила она.
– Я никогда тебе не говорил, но с тех пор, когда я увидел тебя у озера в голубом бикини…
– Это было давно, – уточнила Грейс.
– Мне тогда было тринадцать лет. Но парни такое не забывают.
– Ну… – Грейс рассмеялась. – Я теперь и не знаю, где это голубое бикини…
– Это уже неважно. Я напрягу воображение.
Она снова расхохоталась, потом потянулась в салон и извлекла оттуда футляр со скрипкой Генри.
– А можно я ненадолго отлучусь домой? – спросила Грейс, протягивая Лео инструмент. – Я хотела бы проведать пса и покормить его. Он целый день сидит один. А потом сразу же вернусь.
– Ну, конечно, – согласился Лео. – Но только не торопись. Нам нужно обкатать новую скрипку. А когда ты вернешься, Генри сыграет тебе «Дьявол отправляется в Джорджию».
– Ну… надеюсь, это хорошая вещь? – спросила Грейс, а Лео в ответ поцеловал ее в лоб. Правда, это никак не могло послужить ответом на ее вопрос, но Грейс не возражала.
Она забралась на водительское сиденье, выехала на дорогу и помчалась мимо темных домов, опустив стекло, чтобы вдохнуть влажного воздуха. Грейс не собиралась очень сильно задумываться о том, что произошло. По крайней мере, не этим вечером. То, что она приехала в его дом чисто по-соседски, а уехала – ненадолго – как та, кто ему «правда-правда» очень нравится, означало, что некий Рубикон был достигнут, а может, и перейден.
Но все это произошло так… мягко и плавно, что ли… именно эти слова сразу же пришли ей в голову. Она вспомнила – в который раз – тот самый вечер, когда встретила Джонатана, и как в одно мгновение пришло решение «это он», и казалось, что такая мгновенность только доказывает правильность этого решения. Но, очевидно, все было не так. Может, как раз лучше, чтобы все было не так очевидно, не так отчаянно и бесповоротно. Может, даже не столько правильно, сколько хорошо. И даже очень хорошо.
Из почтового ящика торчали всевозможные рекламные листовки. Грейс остановилась и, вытащив целую пачку брошюр, каталогов и еще какую-то корреспонденцию, забрала все это в дом. Во дворе залаял Шерлок и встретил хозяйку у заднего входа, уложив свои грязные передние лапы ей на бедра (такая бурная радость при встрече была, пожалуй, единственным недостатком этого почти идеального пса). Грейс накормила его и пошла в дом, отряхивая грязь с джинсов. Затем включила свет и, поднеся толстую пачку ненужной почты к мусорному баку, начала быстро просматривать ее. Если удача улыбнется, она должна была обнаружить среди прочего хлама смету предстоящих работ от подрядчика. Он приезжал неделю назад и вел переговоры насчет утепления дома и возможной корректировки неудобной подъездной дороги. (Труднее всего Грейс было припарковаться после опасного спуска с холма.) Сейчас она одновременно и боялась увидеть ориентировочную сумму оплаты предстоящих работ, и хотела этого.
Предварительной калькуляции в груде почты не оказалось, зато нашлось кое-что другое: ярко-белый конверт, совершенно стандартный, с абсолютно банальной маркой с развевающимся американским флагом и адресом. Ее адресом, адресом ее дома в Коннектикуте, написанным вошедшим в легенды с трудом разбираемым врачебным почерком ее мужа, Джонатана Сакса. При взгляде на конверт у Грейс перехватило дыхание, и на какое-то время она забыла, что надо дышать. Затем, словно какая-то оставшаяся без кислорода часть ее мозга взялась управлять всем организмом, Грейс сделала вдох. Она предусмотрительно шагнула к кухонной мойке, а затем ее вырвало в раковину сегодняшним ужином с цыплятами «Марбелья», приправленными душицей, лавровым листом и рисовым уксусом.
«Как же не вовремя», – мелькнула в голове смутная мысль, словно для подобного существует подходящее время. Но сейчас – точно не вовремя. Сейчас все словно перечеркнули жирным крестом. За несколько мгновений до этого момента Грейс была по-настоящему счастлива и гордилась (очень гордилась) Генри. А еще радовалась, что в этом мире был Лео, которому она очень (правда-правда) нравилась. Она радовалась, что может найти работу, где действительно будет помогать людям. Радовалась, что к ней вернулась верная подруга и что ее сын узнает всех своих дедушек и бабушек, а дом ее следующей зимой не станет промерзать так, как на исходе этой зимы. Это, конечно, не какое-то там величайшее счастье. Возможно, она пока недостойна величайшего счастья – и, наверное, никогда не станет достойна после всего случившегося, – но она о нем и не просила. Ей нужно скромное житейское счастье, но именно оно являлось гораздо большим, чем то, что она вообще надеялась обрести вновь.
«Не надо открывать письмо», – подумала она. И даже произнесла вслух для самой себя:
– Не надо открывать письмо.
В конверте лежали два листа простой, нелинованной бумаги, исписанные его почерком и аккуратно сложенные втрое. Грейс развернула их и оглядела с некоторого расстояния. Буквы упрямо отказывались складываться в означавшие что-то слова, словно иероглифы на Розеттском камне до расшифровки надписей. Как же хорошо, подумала Грейс. Она хотела, чтобы так все и оставалось. Она могла бы жить рядом с этим письмом, если бы все так и осталось. Но затем вероломные глаза помимо ее воли придали словам четкость и ясность. «Ну, хорошо, – подумала Грейс. – Если уж надо, то прочту».
«Грейс!
Писать эти строки для меня труднее всего, что мне доводилось делать в жизни. Но каждый день, проходящий без по крайней мере попытки поговорить с тобой, причиняет мне такую боль, какую ты не можешь себе представить. Конечно, все случившееся для тебя просто убийственно. Я даже подумать боюсь, насколько убийственно. Но я знаю, какая ты сильная, и знаю, что ты сможешь это пережить.
Думаю, все сводится к тому, что я так и не смог в полной мере оценить тебя и семью, которая у нас была. Есть – осталась. Что бы теперь ни случилось, тот факт, что мы семья, нельзя изменить. Или, по крайней мере, именно это я твержу себе, когда мне совсем плохо.
Я совершил страшную, ужасную ошибку. Сам не могу поверить в то, что натворил. Меня словно одолела какая-то болезнь, и я просто потерял над собой контроль. Я поверил, что эта женщина отчаянно во мне нуждается, поскольку ее ребенок очень серьезно болен, а я смог бы помочь ему выздороветь – и я счел это достаточной причиной для того, чтобы дать слабину. Я откликнулся и посочувствовал ее горю – и не я это все начал. Я знаю, что в итоге это не имеет значения, но для меня важно, чтобы ты это поняла. Мне было ее очень жаль, и мне кажется, что мое желание помочь ей взяло верх над всеми остальными чувствами. Когда она сказала мне, что беременна, я подумал: если бы я просто сделал ее счастливой и взял бы на себя заботы о ней, я мог бы держать ее подальше от тебя и от Генри, и у нас бы все продолжилось, хотя от этого стрессового состояния меня буквально разрывало на части. Сам не знаю, как мне удавалось не сорваться и жить прежней жизнью. Затем, как казалось, после всего, взамен благодарности за все усилия, что я приложил ради нее и ее сына, который теперь здоров благодаря мне, она заявила, что снова беременна. Она хотела уничтожить нас как семью, но этого я ей не мог позволить. Я предпринимал отчаянные попытки защитить вас. Не было ни секунды, когда кто-то был мне дороже тебя и Генри. Надеюсь, ты сможешь поверить этим моим словам.
О происшедшем в декабре я написать не могу, разве что скажу, что худшего со мной не случалось за всю жизнь. Произошло нечто жуткое и ужасное, и всякий раз, вспоминая об этом, я едва не теряю рассудок. Я не могу изложить это на бумаге, просто не в состоянии… Но однажды, когда мне повезет больше, чем я того заслуживаю, мне больше всего на свете захочется с тобой об этом поговорить, если у тебя хватит смелости меня выслушать. Ты – лучший слушатель из всех, кого я встречал. Как много раз я думал: как же мне повезло, что меня так выслушивают и так любят. Теперь при мысли об этом меня одолевает невыносимая боль.
Помнишь тот вечер, когда мы познакомились? Что за вопрос. Я в том смысле: помнишь, какую я тогда читал книгу и куда мне хотелось уехать? Я пошутил о том, чтобы отправиться туда в разгар зимы, а ты ответила, что ни один человек в здравом уме не захочет туда податься, это же край света. Вот там-то я теперь и обитаю, и тут так же холодно, уныло и безрадостно, как ты и предрекала. Однако тут, как мне кажется, я в безопасности. По крайней мере, сейчас, хотя слишком долго тут задерживаться не стану. Я знаю, что мне нельзя здесь оставаться – ни одно место не способно обеспечить мне необходимую безопасность. Но прежде чем я отсюда уеду, хочу дать тебе возможность сделать кое-что, чего, как мне прекрасно известно, я не заслуживаю. Не думаю, что ты приедешь – ты должна это понимать. Но если я ошибаюсь, Грейс, счастью моему не будет предела. Если бы ты или вы оба сюда приехали, и у нас появился бы шанс начать все с нуля где-то в другом месте… От одной этой мысли у меня на глаза наворачиваются слезы. По-моему, это можно сделать. Я над этим много думал и считаю, что все вполне осуществимо. Есть у меня на примете одна страна, куда, я вполне уверен, мы могли бы перебраться и где смогли бы неплохо обустроиться. Я бы смог там работать, и Генри бы там понравилось. Сама понимаешь, в подробности я вдаваться не могу.
Сам не знаю, почему мне на мгновение кажется, что ради этого ты оставишь свою прежнюю жизнь, но я очень тебя люблю, чтобы просить об этом. Если ты не приедешь, тебе, по крайней мере, станет об этом известно, и поэтому моя просьба того стоит. Если бы ты просто смогла приехать и поговорить со мной! А потом, если ты не захочешь или не сможешь остаться – я все пойму. Но я мог бы хотя бы попрощаться с тобой и с Генри, а вы бы оба знали, что я не бросил вас без боя.
Самолетом тебе сюда лучше не лететь. Я знаю, ты прекрасно это понимаешь. Есть места всего в нескольких часах езды отсюда, где можно взять машину напрокат. Пожалуйста, не забывай проверять, что за тобой никто не следит. Я снимаю дом недалеко от города. Ну, до него можно пешком добраться. Машины у меня нет. К счастью, я люблю пешие прогулки, как тебе известно. Почти каждый день гуляю вдоль берега реки. Да, даже в это время года. Тут, возможно, и темновато, но погода гораздо мягче, чем ты бы подумала. Здесь есть корабль, превращенный в музей. Он называется так же, как и книга, которую я читал в тот вечер, когда увидел тебя и влюбился с первого взгляда. Я буду тебя ждать. Пожалуйста, сделай это для меня. А если не захочешь или не сможешь, прошу тебя, помни, что я никогда не любил никого, кроме тебя, и никогда не полюблю – с этим и стану жить».
Подписи не было. Как будто этому письму она требовалась.
Грейс не сразу поняла, с какой силой вцепилась в листки, пока они не начали рваться. Затем ахнула и бессильно уронила письмо на пол. Ей не хотелось его поднимать, потому что оно источало яд, но через минуту-другую ей стала невыносима и мысль о том, что оно вот так валяется на полу. Поэтому наклонилась, подняла его и положила на деревянный стол.
А затем, поскольку Грейс не знала, чем еще заняться, она заново перечитала письмо.
Теперь она думала о том, как он бредет по снегу, опустив голову, почти наглухо закрыв лицо капюшоном парки. Руки глубоко засунуты в карманы. На нем незнакомая одежда. Возможно, он отпустил волосы и отрастил бороду. Он пробирается вдоль скованной льдом реки мимо корабля, ставшего музеем под названием «Клондайк». Глядит сквозь кружок искусственного меха по краям обтягивающего голову капюшона, высматривая невысокую женщину, которая была здесь совершенно не к месту. Она очень замерзла и, похоже, кого-то ищет. Что же они почувствуют, когда и вправду узнают друг друга? То же, что и тогда, в подвале общежития, когда ей повстречался молодой человек с корзиной грязного белья, поверх которого лежала книга о Клондайке. Он шел навстречу ей, а она – навстречу ему, словно они искали друг друга. Подумает ли она с облегчением: «Вот и хорошо. Теперь можно перестать ходить на свидания», как когда-то выразилась ее давняя пациентка? Возникнет ли теплота от узнавания, проснется ли страсть, всепоглощающая любовь, от которой просто не скрыться ни одному живому человеку? А что же потом? Вернутся ли они в гостиничный номер, где их ждет сын – их общая кровь и плоть? Отправятся ли они дальше, в страну, о которой он мечтал и был уверен, что они туда благополучно доберутся и окажутся там в полной безопасности?
Грейс закрыла глаза. Ну, ладно. Ей пришлось это сделать. Пришлось перенестись в этакую даль.
Однако теперь мысли потекли совсем в другом направлении, и поскольку у Грейс не осталось сил бороться с собой, она последовала за ними. А перенесли они ее снова в подвал общежития медицинского факультета Гарварда. Она вспомнила захламленную комнату наверху, где они в первый раз занялись с ним любовью (студенты-медики – люди очень неприхотливые), а затем стала методично припоминать все комнаты и помещения, где они занимались любовью после. Но их было слишком много, и все они были очень разные: в штате Мэн, в Лондоне, в Лос-Анджелесе, в квартире рядом с Мемориалом и в квартире на Восемьдесят первой улице, где она выросла. И здесь, наверху, в этом самом доме, где зимой было невообразимо холодно, как она теперь узнала. И в Париже. За все эти годы они трижды летали в Париж, но останавливались в разных гостиницах. Как тут было все их сосчитать?
Она вспомнила беременность и рождение Генри, и ночи, когда то и дело приходилось вставать и подходить к нему, потому что он очень долгое время плохо спал, и как Джонатан брал ребенка на руки со словами: «Иди спать, я его убаюкаю». И детскую игровую площадку на Первой авеню, где летними погожими деньками она качала Генри в коляске и ждала, пока Джонатан ускользнет из больницы, чтобы полчасика посидеть с ними. Ту самую детскую площадку, где потом ее сын играл с Джоной, который в один прекрасный день перестал с ним разговаривать. Ту же площадку, где Генри как-то остановил Джонатана на тротуаре, а какая-то незнакомая женщина молча двинулась дальше. Она вспомнила собеседования с аналитиками и методистами в детских садах по всему Манхэттену (потому что боялась, что Генри не возьмут в Рирден – глупые страхи), на которых Джонатан с такой теплотой и убедительностью говорил об образовании, которое, как он надеялся, получит его сын, что очаровывал членов комиссий одного за другим. Генри могли принять почти в любую школу. И ужины дома у Евы, где Джонатан демонстрировал изысканнейшие манеры, и бесчисленные ужины в столовой в их квартире, и за кухонным столом, и за столом, за которым она сидела сейчас, в эту самую минуту. О да, и как однажды он явился к ней в офис с «бургерами по-русски» из сети «Нил», но они их не съели или съели, но не сразу. Сначала они занялись любовью на кушетке в ее кабинете. Про тот раз она совсем забыла.
Она припомнила каждую комнату в их квартире на Восемьдесят первой улице – ее квартире, где она сначала была ребенком, потом женой и матерью, а затем – совсем недолго – брошенной, объятой ужасом телесной оболочкой человека, ожидающего полного краха и уничтожения. Припомнила паркетные полы в коридоре, жалюзи на окнах столовой, которые мама всегда закрывала, а Грейс всегда открывала. И комнату Генри, когда-то – ее спальню. И «офис» Джонатана, некогда служивший «берлогой» отцу Грейс. И кухню, где когда-то хозяйничала ее мама, а потом она. И ванну, и кровать, и флаконы с духами «Марджори 1», «Марджори 2» и «Марджори 3», вылитыми в раковину. И драгоценности, по одной за каждую измену неверного мужа, который по-прежнему любил свою жену, но не мог быть с ней счастлив.
Она никогда не будет снова там жить. Настал момент, когда это стало ясно окончательно и бесповоротно. Та квартира, тот дом – все ушло в прошлое. Как ее семейная жизнь. Как ее муж, который теперь просил у нее прощения, находясь за тысячи километров там, где лютуют морозы.
Стоп. Но прощения он не просил. Она это точно знала даже до того, как снова взяла в руки письмо, но все-таки опять перечитала с почти клинической скрупулезностью. Это казалось важным, весьма важным пунктом. Джонатан в собственноручно написанных им строках говорил о желании защитить ее и о том, что потерял над собой контроль. О своих страданиях. Написал, что она сможет это пережить. Но о прощении даже не обмолвился. Возможно, он понимал, что его нужно прощать за слишком многое, за очень многое, даже изложенное в этом письме. Или, вероятно, думал, что его вообще прощать не за что.
Поэтому она снова вернулась назад, дальше во времени и шире в пространстве. Перешагнула границы своих отношений с Джонатаном и двинулась в сторону того, что происходило раньше, и событий, сопровождавших их отношения. И картина начала медленно меняться и выглядела теперь совсем иначе, нежели прежде, всего несколько минут назад. На этот раз Грейс увидела младшего братика, который заболел, и ему пришлось остаться дома и не ходить на бат-мицву. Увидела его отца и мать, от которых он просто ушел, и его брата, которого Джонатан походя называл закоренелым бездельником, избалованным мужчиной-дитятей, никогда не работавшим и жившим в подвале родительского дома. Увидела женщину в Балтиморе, у которой (или с которой) Джонатан каким-то таинственным образом жил, пока учился в колледже. И тот случай, когда он исчез на три дня, будучи еще ординатором. И деньги, которые он взял у ее отца, чтобы заплатить за обучение мальчика в школе, где учился его собственный сын. И врача, которого он ударил, по имени Росс Уэйкастер. И женщину-адвоката, у которой он консультировался по поводу увольнения с работы, а потом послал ее куда подальше. И пациентов, которых он просто не принял в больницу в этот день. И похороны в Бруклине восьмилетнего мальчика, который не умер от рака, и куда Джонатан не ездил. И редактора журнала «Нью-Йорк», которая оказалась тетей пациента Джонатана. И медицинскую конференцию в Кливленде или в Цинциннати, где-то на Среднем Западе, которая не проходила ни там, ни там, потому что вообще нигде не проводилась. И Рену Чанг, которая, возможно, теперь жила в Седоне с ребенком, вероятно, зачатым от мужа Грейс. Грейс никогда не увидит этого ребенка. Она ничего не желала о нем знать. Но тут она подумала о другом ребенке, том, что вырастет на Лонг-Айленде: этого ребенка ей придется знать до конца дней своих.
А еще Грейс подумала о погибшей Малаге Альвес.
Она встала, подошла к задней двери и шагнула на крыльцо, дыша полной грудью. Шерлок стоял на причале, весь вытянувшись в струнку, высматривая и вынюхивая в лесу какую-то живность. Услышав звук открывающейся двери, он вяло помахал хвостом, но отвлекаться не пожелал. Грейс спустилась по ступенькам, приблизилась к нему и постояла рядом несколько минут, гадая, что же он там увидел или учуял. В лесу, наверное, кто-то есть. Сейчас еще рановато, но вполне возможно, что спячка уже закончилась, предположила она. К лету леса наполнятся живностью, а дома – людьми. Само озеро пробуждается ото сна, подумала она, все притаившееся на дне вскоре вновь вернется на поверхность, и птицы прилетят обратно – по весне они всегда возвращаются. Грейс наклонилась и погладила пса по голове.
Где-то вдали она услышала звуки скрипки, летящие над водой, то умолкающие, то вновь доносимые ветром от дома Лео. Теперь, поскольку она знала, что это за звуки и откуда они раздаются, мелодия слышалась гораздо четче, чем во время ее первых недель здесь, когда она сидела на причале и гадала, что это за музыка и кто же там играет. Теперь, однако, в игре ощущалась какая-то нерешительность. Играли не уверенно и не быстро, как раньше, а как-то робко и осторожно. Но играли хорошо. Она поняла, что это скрипка Генри. Не Рори и не Лео. На скрипке играл Генри. Не просто на скрипке, поправилась Грейс, а на народной скрипке.
«Я любила свою семейную жизнь», – вдруг подумала она, не понимая, почему казалось столь важным это признать. Но она это и поняла, и признала, и теперь это тоже закончилось.
Затем Грейс вернулась в дом и принялась разыскивать визитную карточку, которую давно, очень давно вручил ей детектив Мендоза.
Глава двадцать четвертая
Кто-то совсем другой
– Ну, черт побери, пора бы уж! – высказалась Сарабет, снимая трубку. Оставив для Грейс множество сообщений, она уже отчаялась с ней связаться. Сарабет ответила через пять секунд. – А ты знаешь, сколько всего сообщений я тебе отправила?
– Прости, – отозвалась Грейс, хотя понимала, что одним «прости» ей уже не обойтись. Но оправданий у нее не было.
– Нет, я вполне серьезно. Я оставила, ну, не знаю, сообщений двадцать, Грейс. Надеюсь, тебе известно, что я пыталась поддержать тебя.
Грейс кивнула, будто Сарабет могла сейчас это увидеть.
– Я сбежала, – просто ответила она. – Я пыталась потеряться, скрыться от всех.
– И это я хорошо понимаю, – сказала Сарабет совершенно иным тоном. – Я просто невероятно сильно волновалась за тебя. Бизнес тут ни при чем. Я переживала, как подруга.
– Ну… – Грейс вздохнула. – Я благодарна тебе за это. И еще раз прими мои извинения. Мне бесконечно жаль, что я бросила тебя, когда разбиралась со своей жуткой ситуацией. Но обещаю: больше такое не повторится.
«А впрочем, с какой стати я должна это говорить?» – спросила Грейс у себя самой. После сегодняшнего дня, после этого телефонного звонка у них не останется больше ничего общего, о чем они могли бы поговорить. И Сарабет вряд ли останется ее подругой.
– Не бросай трубку, – попросила Сарабет. Грейс услышала, как она обращается к кому-то еще. – Скажи ему, что я сама перезвоню…
– Послушай, – продолжала она, снова обращаясь к Грейс, – ты можешь приехать ко мне и поговорить с нами? Я думаю, лучше всего будет собраться вместе и все обсудить.
Грейс нахмурилась, глядя на деревянную столешницу. Она сидела за своим кухонным столом на Восемьдесят первой улице. Поверхность давно не протирали, и грязь сразу бросалась в глаза.
– Не хотелось бы, если честно. Мне наговорят всякого – а у них накопилось много, что сказать, – и во всем они будут абсолютно правы. Ты не могла бы потом все это просто передать мне? Что касается финансовых потерь, я готова все возместить. Я давно не заглядывала в контракт, но знаю, что там у меня много обязательств, и я намерена их исполнять.
Наступила длительная пауза, так не свойственная Сарабет. Потом она заговорила:
– Вот что происходит, когда человек не отвечает на двадцать сообщений. Он остается на своей стороне разговора, и разговор не получается. Например, я могу уверить тебя, что Мод совершенно не заинтересована в том, чтобы ей возмещали ущерб. Конечно, сроки выхода перенесли. Но они все равно хотят издать твою книгу.
Грейс услышала стук дождя. Поглядела в окно. Дождь барабанил по кондиционеру, и на улице так неожиданно потемнело. Грейс не понимала, о чем сейчас говорит Сарабет.
– Послушай, меньше всего мне бы хотелось показаться грубой, когда речь идет именно об этом. Но ты из неизвестного автора-дебютанта, сочинившего умную захватывающую книгу, превратилась в совсем другого автора, и твоя книга заинтересует теперь еще больше читателей. Это весьма значимые перемены, и относиться к ним надо с достоинством и величайшей осторожностью. Могу уверить тебя, твой издатель даже не собирается наживаться на твоей трагедии, Грейс.
Грейс не удержалась и рассмеялась.
– Вот в это я верю.
– Вот именно. Я знакома с Мод уже десять лет. Она такая умная, что даже страшно становится. И прекрасно разбирается в тонкостях своей работы. Но если бы при этом она не была достойным и честным человеком, для начала я бы не стала отдавать ей твою книгу. Но так как все это произошло, я рада, что твоя книга осталась у нее. Да если бы ты только сегодня пришла ко мне, мне бы в первую очередь хотелось бы отдать ее именно ей.
Грейс ничего не ответила, но теперь по крайней мере задумалась.
– Ты где сейчас? – спросила Сарабет. – Ты понимаешь, что я понятия не имею, откуда ты звонишь. Где ты пропадала последние три месяца?
– Я забрала сына в Коннектикут. У нас там свой дом. Летний домик, мы раньше зимой в нем никогда не жили. Но там оказалось хорошо. Мы останемся в Коннектикуте. А сейчас я в Нью-Йорке, разбираю вещи в квартире.
– А как же твоя работа? – удивилась Сарабет.
– Я буду заниматься практикой в Массачусетсе, в городе Грейт-Баррингтон, – пояснила Грейс.
Читать бесплатно другие книги:
