Отыграть назад Корелиц Джин

Глава двадцать первая

«Вагончик»

За все годы семейной жизни Джонатан лишь однажды повез Грейс в свой отчий дом, да и то проездом. Как-то осенью они возвращались из Хэмптона после выходных. Грейс была беременна, Джонатан хоть немного оправился после своего сумасшедшего графика врача-ординатора. Домой они ехали отдохнувшими, выспавшимися, вдоволь поевшими супа из моллюсков и надышавшимися солеными ветрами пляжей Амагансетта. Джонатан не хотел делать крюк, но Грейс настояла. Она, конечно, не рассчитывала лишний раз воскрешать у Джонатана печальные воспоминания из детства, но ее одолевало любопытство. Ей захотелось увидеть дом, где он вырос и откуда потом сбежал: сначала в Университет Джона Хопкинса, затем в Гарвард и к самой Грейс – в новую семью.

– Ну пожалуйста, – взмолилась она. – Просто покажи мне дом, и все.

Поэтому они свернули с лонг-айлендской автострады и покатили по узким улочкам старой части города, где стояли компактные домики, построенные в период послевоенного процветания 1950-х и 60-х годов. Они резко отличались от новодельных многоуровневых дворцов с флигелями и прочими пристройками. Наступила «золотая осень», и пожелтевшие листья еще не успели облететь с кленов, росших повсюду. Грейс тогда подумала, что тут, кажется, не так уж все и ужасно, пока Джонатан уверенно вел машину по явно знакомым перекресткам. Она-то представляла себе район-пустошь, где полно брошенных и уродливых домишек, и в каждом либо осиротевший ребенок, либо тиран-родитель. Она ожидала окунуться в гнетущую атмосферу безнадежности, из которой ее обожаемому супругу пришлось бежать со всех ног – совершенно одному и без всякой помощи. Но Грейс оказалась в очень милом районе с маленькими ухоженными домиками, где у дверей раскинулись клумбы с хризантемами, а на задних двориках виднелись лесенки, горки и прочие детские сооружения для лазания.

Но это впечатление, конечно, не имело никакого значения, ведь сложная жизнь может ждать ребенка и в богатом ухоженном доме. И судя по всему, именно так и сложилось у Джонатана, и в тот день ему вряд ли хотелось услышать от Грейс, насколько, вопреки ее ожиданиям, здесь все так мило, или как тщательно кто-то покосил траву на лужайке у дома на Крэбтри-стрит, где под гаражным навесом был припаркован автомобиль-универсал. Джонатан не захотел выйти из машины, чтобы узнать, дома ли его мать, отец или брат Митчелл, который жил в подвале, или чтобы показать Грейс комнату, где он с трудом выдерживал каждый ужасный день своих первых восемнадцати лет жизни, пока не запрыгнул в поезд и не умчался в колледж, в медицину и к ней. Джонатан медленно повернул за угол, так же медленно проехал по улице мимо дома, где вырос, отказавшись даже остановить машину или хоть словом обмолвиться о прошлом. Весь остаток пути домой он угрюмо молчал, и вся беззаботность и покой после проведенных в Хэмптоне выходных словно испарились. Вот что с ним сделала его семейка. Вот как она по-прежнему разрушала его счастливую жизнь и чувство душевного покоя и умиротворения. Отныне Грейс никогда больше не предложит «заехать» в его отчий дом.

Сейчас же она, к своему огромному удивлению, обнаружила, что, побывав там один-единственный раз, без всякого нашла нужный съезд с автострады, не пропустила ни первый перекресток, ни второй, пока не увидела над головой бросившийся в глаза указатель «Крэбтри-стрит». Часы показывали всего половину пятого, и дневное солнце уже клонилось к закату. Только сейчас Грейс поняла, что такой внезапный визит без предупреждения демонстрирует не самое лучшее отношение к семье Джонатана, хотя на самом деле она не ощущала враждебности к этим людям. А если бы и ощущала, то уже не была уверена, насколько справедливо это чувство. Теперь она ничего толком не знала. Грейс ничего не знала о человеке, в которого влюбилась, с которым прожила восемнадцать лет и от которого родила ребенка. Как будто все эти годы она жила с кем-то другим.

Грейс прижалась к обочине, остановила машину, но не заглушила двигатель, и принялась разглядывать дом. То было белое строение с черными ставнями и красной дверью, узкая дорожка плавно огибала гаражный навес, под которым теперь стояли два автомобиля. Свет в окнах уже горел, и даже на таком расстоянии Грейс ощутила теплоту цветовой гаммы: зеленые шторы и рыжевато-коричневая мебель. В окне кухни мелькнул чей-то плохо различимый силуэт, а в единственном мансардном окне виднелись синеватые вспышки от телевизора. Ей подумалось, что для семьи с двумя мальчишками это очень маленький дом. Небольшая спальня наверху могла принадлежать Джонатану. Или Митчеллу. Возможно, там по-прежнему обитает Митчелл, не без раздражения подумала Грейс, сама не понимая, с какой стати ее должен раздражать мужчина под сорок лет, все еще живущий с родителями.

Тут чья-то рука постучала по стеклу у самого ее уха, и Грейс вздрогнула от неожиданности.

Нога легла на педаль газа, даже когда рука потянулась к рычажку управления стеклом. Вежливость боролась с желанием сбежать.

Затем Грейс заметила, что в стекло постучала женщина гораздо старше ее, одетая в толстый пуховик, застегнутый под горло.

– Э-эй, – протянула незнакомка. Грейс нажала на рычажок, и стекло медленно поползло вниз.

– Чем-то могу помочь? – спросила женщина.

– О, нет-нет, спасибо. Я просто…

Однако Грейс не смогла с ходу придумать, что она «просто».

– Я просто проезжала…

Женщина впилась в нее пристальным взглядом. Похоже, ее что-то сильно встревожило.

– Когда же вы все уберетесь? – В ее голосе звучала не злоба, а скорее раздражение. – И вообще, на что тут смотреть? Просто смешно. Не знаю, что вы себе насочиняли.

Грейс, нахмурившись, глядела на женщину и пыталась понять смысл услышанного.

– Вам что, больше нечем заняться? Чем-то нормальным? Хотите, чтобы им стало еще хуже, чем теперь? Я вот сейчас ваши номера запишу.

– Нет, не надо, – в ужасе ответила Грейс. – Я уеду. Простите. Уже уезжаю.

– Кэрол? – раздался чей-то голос. Из дома Джонатана вышел мужчина. Высокий – гораздо выше Джонатана. Грейс сразу же его узнала.

– Я ее номера записываю, – отозвалась женщина в пуховике.

Но он уже был почти рядом.

– Я уезжаю! – вскрикнула Грейс. – Не могли бы вы… прошу вас, уберите руку, хорошо? Мне нужно стекло поднять.

– Грейс? – удивленно проговорил мужчина. – Это ведь Грейс, да?

– Кто-кто? – переспросила женщина по имени Кэрол.

– Извините меня! – сказала Грейс.

– Нет, не уезжайте!

Это был Митчелл, брат Джонатана. Грейс не видела его много лет. Со дня своей свадьбы, точнее, со дня после свадьбы, на фотографиях. Теперь он стоял рядом и говорил с ней, словно они и вправду были знакомы.

– Все в порядке, – сказал он женщине в пуховике. – Я ее знаю. Все нормально.

– Ничего не нормально! – взвилась женщина. Похоже, она восприняла подобное вторжение куда ближе к сердцу, чем Митчелл. – Сначала эти газетчики, теперь всякие зеваки. Они что, думают, что ты прячешь его в подвале? Эти люди не сделали ничего плохого, – злобно прошипела она, обращаясь к Грейс.

– Ты права, – согласился Митчелл. – Но это не тот случай. Мы ее пригласили.

«Никто меня не приглашал», – подумала Грейс, бросив на него негодующий взгляд, но Митчелл продолжал успокаивать соседку.

– Нет, я просто… – начала Грейс. – Проезжала тут поблизости и решила заглянуть и посмотреть, но не собиралась вас беспокоить.

– Прошу вас, – радушно произнес Митчелл. – Пожалуйста, идемте. Мама очень обрадуется.

Он выждал еще пару секунд. Затем почти не терпящим возражений тоном сказал:

– Прошу вас, идемте.

Грейс сдалась. Она выключила двигатель и попыталась взять себя в руки. Затем открыла дверцу, заставив их обоих отступить чуть назад.

– Меня зовут Грейс, – сказала она женщине в пуховике. – Прошу прощения, что расстроила вас.

Кэрол удостоила ее взглядом, полным совершеннейшего презрения, и отвернулась. Грейс смотрела ей вслед, пока она удалялась в свой небольшой кирпичный домик напротив Саксов.

– Вы уж меня простите за это, – извинился Митчелл. – До середины января тут творился сущий ад. Телефургоны один за другим, машины, припаркованные чуть ли не у порога. С тех пор все вроде бы немного поутихло, но иногда люди останавливаются прямо перед домом, просто чтобы посмотреть. Мама с папой из-за этого очень сдали и просто не могли нормально поговорить с соседями о случившемся. Только этой женщине в итоге открылись, чтобы излить душу. Ну это так, между нами.

«Между нами»? Да она с ним ни разу и парой слов не перекинулась за все годы, что они числились родственниками. Но Грейс понимала, почему он так сказал, так что ответила:

– Да, конечно.

– Это маленькая улочка, тут все друг друга знают. По-моему, многие из местных очень переживают из-за случившегося, но никто эту тему не поднимает, поскольку родители о ней тоже молчат. Раздражение копится и выливается вот в такие перепалки. Кэрол просто старается помочь. Слушайте, прошу вас, идемте в дом.

– Я не хотела вас беспокоить, – ответила Грейс. – Вообще-то я сама не знаю, зачем приехала. Но только не потревожить вас.

– Вы нас не побеспокоите. Слушайте, здесь слишком холодно, пойдемте уже в дом.

– Хорошо, – согласилась она, сдаваясь окончательно. Забыв, что находится на жилой улице в Лонг-Айленде, Грейс по привычке заперла машину и последовала за Митчеллом.

– Мам? – позвал Митчелл, открыв дверь Грейс.

Мать Джонатана стояла на пороге кухни. Хрупкая женщина (от нее Джонатан унаследовал стройную фигуру и узкую кость) с тонким лицом и синеватыми кругами под глазами. Ее черные глаза внимательно рассматривали Грейс. Последний раз Грейс видела ее в роддоме после рождения Генри, и с тех пор годы женщину не пощадили. Выглядела она старше своих лет: Грейс знала, что ей шестьдесят один. Еще Грейс видела ужас в ее глазах, хотя и не могла понять, спровоцировано это ее приездом или нет.

– Ну… – раздался голос с другого конца прихожей. У нижней ступеньки лестницы стоял Дэвид, отец Джонатана. – Здравствуйте! – У Грейс словно ком застрял в горле, и, не дожидаясь ее ответа, Дэвид добавил: – Грейс?

– Да, – кивнула она. – Прошу прощения за вторжение. Проезжала тут рядом.

Она осеклась. Вряд ли эти люди были так глупы, чтобы поверить в ее ложь.

– А Генри с вами? – спросила мать Джонатана. Звали ее Наоми, но у Грейс никогда не было возможности (или, если честно, желания) называть ее по имени, а не миссис Сакс. В ее голосе поначалу звучали нотки боли, но миссис Сакс быстро взяла себя в руки. Об этой семье Грейс не знала ничего, кроме того, что в ней родился и вырос Джонатан. А это значит, что они едва ли являются хорошими людьми. Или она неправа?

Грейс покачала головой.

– Он в Нью-Йорке у своего… у моего отца… Мы не… мы последнее время живем в другом месте. – Она гадала, понимал ли кто-нибудь, что она говорит. Грейс и сама едва понимала. – Если честно, я сама не знаю, зачем приехала.

– Ну, вероятно, мы сможем вас просветить! – заметил отец Джонатана Дэвид.

Вдруг он в три широких шага мгновенно приблизился и крепко обнял Грейс. Она так поразилась, что не смогла даже отступить. В отличие от Виты, он не стал предупреждать заранее.

– Пап, – рассмеялся Митчелл, – не задуши ее.

– И не собираюсь, – сказал его отец на ухо Грейс. – Просто компенсирую упущенное. Это же мать моего внука.

– Внука, которого ты не видел с его появления на свет, – с нескрываемой горечью заметила Наоми.

– И не потому, что не пытался, – ответил Дэвид, выпустив наконец Грейс из своих объятий и сделав шаг назад. – Дело в том, Грейс, – напрямую обратился он к ней, – по каким бы причинам ты ни приехала, я очень, очень рад тебя видеть. А когда Наоми придет в себя, ты увидишь, что и она очень рада. Но ей для этого потребуется немного времени.

– Немного времени? – удивилась мать Джонатана. – Больше последних восемнадцати лет? Больше, чем вообще прожил мой внук?

Дэвид пожал плечами.

– Как я уже сказал, ей, возможно, потребуется немного времени, чтобы прийти в себя. Пойдемте кофейку выпьем. Проходите на кухню, – пригласил он Грейс. – Наоми, у нас сладенькое что-нибудь есть?

– Разве мы не на Лонг-Айленде? – с улыбкой поинтересовался Митчелл. – Вот так узнаёшь, что ты на Лонг-Айленде: тебя угощают кофе с чем-то сладеньким. Идем, Грейс. Кофе будешь?

– Буду, – ответила Грейс. – Спасибо.

На кухне, сохранившей популярную в 1970-х годах отделку в золотисто-белых тонах с простым столом со столешницей из прочного пластика, Митчелл выдвинул для нее стул и отправился варить кофе. Следом вошли родители. Дэвид сел напротив Грейс, а Наоми, по-прежнему не говоря ни слова, открыла холодильник и достала молоко и сине-белую коробку. В комнате было очень чисто – поразительно чисто, подумала Грейс, – однако кухней, очевидно, пользовались много и часто. На полке над плитой стояли приправы в маленьких стеклянных банках, каждая с наклейкой и с написанной от руки датой. Кастрюли, висевшие на крючках, закрепленных на декоративной перекладине, были из добротной нержавеющей стали и потускнели от долгого использования. Грейс посмотрела на свою свекровь, когда та поставила коробку на стол. Наоми никак не отреагировала на ее взгляд. Джонатан всегда говорил, какая она холодная и сдержанная. Ужасная мать. По крайней мере в этом он не соврал. Однако он ни словом не обмолвился о ее кулинарных способностях.

Митчелл взял нож и разрезал кофейный торт, украшенный колечками из миндаля и политый белой сахарной глазурью. Не спрашивая, он придвинул кусочек к гостье, и Грейс взяла его, ничего не ответив.

– Наверное, вам трудно пришлось, – начал Дэвид, принимая кусочек торта. – Мы очень, очень часто о вас думали. Хочу, чтобы ты это знала. И пару раз мы пытались позвонить, но к телефону в Нью-Йорке никто не подходил. Мы подумали, что вы уехали, это очень благоразумно.

Грейс кивнула. Казалось так странно разговаривать с ними, тем более на эту тему. Об их родном сыне и том, что он натворил! О том, что он сделал с ней и с Генри. И все же они казались такими… безответственными и ненадежными. Будто бы никак не отвечали за случившееся. Могли ли они даже теперь игнорировать тот факт, что все произошло отчасти из-за них: из-за безразличия к жизни сына, из-за вредных пристрастий (алкоголизм у Наоми, злоупотребление транквилизаторами и снотворным – у Дэвида)? Своим вопиющим и неприкрытым отношением к Митчеллу как к любимчику, который так и не окончил колледж и толком никогда не работал, разве что временно и на простейших работах, где требуется минимальный уровень знаний? Который по-прежнему, в его-то возрасте, живет в родительском доме? Глядя на них, Грейс в какой-то момент ощутила отголосок негодования и обиды самого Джонатана на семью, которая должна была его поддерживать, но этого не делала. Сколько же горя они ему принесли! И это была не его вина.

– Я отвезла Генри в Коннектикут, – минуту спустя сказала она. – У нас там дом. Летний дом.

– Где свадьбу праздновали, – весело откликнулся Митчелл, разливая для всех кофе в коричневые кружки.

– Да. Ты там, конечно, присутствовал.

– Разумеется. Тогда я еще пытался.

– Пытался? – не поняла Грейс. – Пытался – что?

– Наладить отношения с братом, – ответил Митчелл, по-прежнему улыбаясь. Улыбка казалась его привычным и всегдашним выражением лица. – В нашей семье я главный штатный оптимист, – продолжил он. – Ничего не могу с этим поделать. Лучше в жизни ничего не знаю. Я понял, что он женится на умной девушке. Заметил, что она – прекрасный человек. Интересуется психологией и собирается стать психологом. Я прямо задрожал от счастья.

«Задрожал от счастья», – подумала Грейс, стараясь оценить и вникнуть в эти слова.

– Я подумал: «Грейс поспособствует тому, чтобы он восстановил отношения с мамой и папой». Разумеется, он попросил нас не приезжать на свадьбу.

– Вас же пригласили, – удивилась Грейс. Она лично писала и рассылала приглашения.

– Да, знаю, но он позвонил и попросил нас не приезжать. Однако я, главный штатный оптимист, все равно поехал. Я очень переживал, что пришлось уехать в разгар праздника. Надеюсь, тебе это известно.

Естественно, ей это было неизвестно. Откуда ей вообще было знать о его переживаниях. Грейс пробормотала что-то нечленораздельное и сделала глоток кофе. Тот был с ароматом фундука, отчего ее немного затошнило.

– Знаешь, это он велел мне уехать.

Грейс поставила кружку на стол.

– Кто? Джонатан?

Митчелл кивнул.

– Конечно. Сразу после официальной церемонии. Подошел ко мне и сказал: «Супер. Ты заявил о своем присутствии. А теперь вали». А мне не хотелось никому доставлять беспокойство. Так что я по-тихому слинял. – Он положил себе в кофе сахар и принялся его размешивать. – Кстати, сама церемония показалась мне очень красивой. Как твоя подруга о твоей маме говорила. Я даже немного всплакнул. Я с тобой был едва знаком, а маму твою вообще никогда не видел. По словам твоей подруги чувствовалось, как сильно ты любила не только маму, но и подругу.

– Виту, – сказала Грейс. Она много лет не вспоминала теплые слова Виты о своей маме. Впоследствии огромная боль от одной утраты только усилилась другой болью – от потери подруги. – Да, говорила она прекрасно.

– Так, значит, ты теперь живешь в Коннектикуте? С Генри? А как у него со школой?

– Он ходит в местную среднюю школу, – ответила Грейс. – Вообще-то в этом плане все устроилось просто прекрасно. Мне кажется, он, доволен новой школой даже больше, чем прежней. Он подружился с хорошими ребятами. Играет в школьном оркестре.

– И на каком инструменте играет? – спросила Наоми. Это были ее первые слова с той минуты, как они сели за стол.

– На скрипке. Он занимался музыкой в Нью-Йорке до нашего отъезда. Причем довольно серьезно, – зачем-то добавила Грейс.

– Ага! – воскликнул Дэвид. – Еще один скрипач из Саксов. Мой дед играл в Кракове клезмерскую музыку. А дядя до сих пор ее играет. Ему уже за девяносто.

– Нет, нет, – покачала головой Грейс. – Он играет на академической скрипке. Преподаватель у него очень строгий. Набирает учеников только из тех, кого считает… – Но тут Грейс прислушалась к своим словам и осеклась. – Ну, надеюсь, он продолжит играть. Он у меня талантливый. На самом деле, – продолжила она, – у нас в Коннектикуте есть сосед, который предложил учить его народной скрипке. Играть какую-то шотландскую музыку. Наподобие кантри.

– Троюродная сестра клезмера! – восторженно воскликнул Дэвид. – Именно это я и хотел сказать. А у Генри будет бар-мицва?

Грейс поглядела на Дэвида. Да разве можно сейчас говорить об этом? Именно об этом? Как будто их сын, которого они не видели много лет, не убил женщину и не сбежал, бросив их всех. И теперь они, случайно встретившись, сидели за одним столом и вели непринужденные разговоры.

– Нет. Не теперь. По правде сказать, я об этом особо никогда не задумывалась. Особенно сейчас.

– Пап, – покачал головой Митчелл, – перестань. Ей нужно выкроить время посреди конца света и запланировать бар-мицву? Грейс, это очень хорошо, что ты увезла Генри в Коннектикут. И сама туда уехала. Но как же твоя работа?

– Я временно перестала практиковать. Может быть… возможно, я открою новую практику. Я об этом подумываю. Но не в Нью-Йорке – нет, там все кончено.

– И вы живете в летнем доме.

– Да. И да, там очень холодно, если вы собирались об этом спросить, – сказала она, окидывая их взглядом.

– В неутепленном? – озабоченно спросила Наоми. – А для Генри это не опасно?

– Мы надеваем несколько свитеров. И спим под несколькими одеялами. – Грейс вздохнула. – Мой сын хочет собаку. Он говорит, что эскимосы согреваются, когда спят, прижавшись к собакам.

– Ну, а почему бы и нет? – спросил Дэвид. – Разве ему нельзя завести собаку?

Она чуть было не сказала: «У Джонатана была аллергия, вот почему». Но тут Грейс вспомнила еще одно «почему»: детство мужа и пса по кличке Ворон, каким-то образом сбежавшего из этого самого дома, а потом исчезнувшего. И как эти самые родители обвиняли Джонатана в том, что все это каким-то образом случилось из-за него, хотя собака была Митчелла, даже не Джонатана. После этого Джонатан поставил на собаках крест. Семья сотворила с ним нечто ужасное. Одна ужасная пощечина из многих – и кто знал, сколько было подобных ужасных поступков?

– У вас была собака, – сообщила она им, словно именно это и нужно было сказать. – Джонатан мне рассказывал, что с ней случилось.

Они дружно уставились на нее. Мать Джонатана повернулась к мужу и недоуменно спросила:

– Что она сказала?

– Погодите, – вмешался Митчелл, вытянув руку, как иногда непроизвольно делаешь в машине, внезапно ударяя по тормозам и желая остановить лезущего прямо под колеса пешехода. – Обождите минутку. Дайте я спрошу.

– Никогда у нас не было собаки, – твердо заявила Наоми. – Он тебе говорил, что мы держали собаку? И с ней что-то случилось?

– Ты этого не знаешь, – произнес Дэвид, посмотрев на Грейс. – Собаки у нас никогда не было. Нам бы хотелось ее завести, но у ребят была на них аллергия.

«Выходит, это правда», – подумала Грейс, ощутив какое – то странное облегчение. Джонатан всегда говорил, что у него аллергия на собак.

– И что он говорил? – строго спросила Наоми. – Ну, об этой выдуманной собаке.

– Что… – Грейс пыталась припомнить подробности. Теперь они представлялись очень важными. – Был такой пес по кличке Ворон. Принадлежал Митчеллу. И однажды, когда Джонатан был дома один, пес вдруг исчез. Может, выскочил за ворота или еще что, но больше его никто никогда не видел. А вы обвинили во всем Джонатана, потому что только он был дома. – Она задумалась, пытаясь вспомнить, не упустила ли чего. – Вот и все.

После долгой и очень неприятной паузы вдруг раздался голос Наоми.

– Это не все, – сдавлено проговорила она. – Далеко не все.

– Дорогая, – вмешался Дэвид. – Не сердись. Очевидно, Грейс только это и слышала.

– Прошу вас, – произнесла Грейс. Сердце у нее выпрыгивало из груди. Оно колотилось так, что Грейс слышала удары. Она не понимала, что происходит, но творившееся вокруг повергало ее в ужас. – Пожалуйста, скажите мне правду.

– Не собака, – ответила Наоми и расплакалась. Из оттененных темными кругами глаз потекли слезы. – Не было никакой собаки. Был братик. Собаки у него никогда не было, а вот братик был. И я думаю, он и словом не обмолвился об этом братике.

– Конечно, был. Митчелл! – откликнулась Грейс. Она никак не могла уловить нить разговора.

– Нет, не Митчелл, – злобно отрезала Наоми.

– Не я, – почти одновременно добавил Митчелл. Грейс заметила, что он больше не улыбался. Даже его признанному оптимизму такое было не под силу. – Был еще один брат. Аарон. Ему было четыре годика.

Грейс покачала головой, сама не зная зачем.

– Он и вправду никогда тебе об этом не рассказывал? – спросил Дэвид.

Грейс думала: «Я могу прямо сейчас встать и уйти. Если я это сделаю, мне не надо будет ничего выслушивать. Но если я останусь, придется выслушать все до конца. И то, что я узнаю, останется со мной навсегда. И что бы это ни было, мне придется до конца дней жить с этим знанием».

На самом же деле ничего решить она не могла. Эти слова, их слова – словно зажали Грейс в тиски. Что в них правда, выяснится потом. К настоящему моменту она, разумеется, стала совершенно другим человеком.

Субботним зимним утром в тот год, когда Джонатану было пятнадцать, а Митчеллу – тринадцать, четырехлетний Аарон Рувим Сакс, получивший у мамы прозвище «Вагага», а у папы – «Вагончик» (братья его никак не прозвали, поскольку были гораздо старше его и жили своей жизнью), сильно простудился и начал температурить. Это случилось в тот день, когда дочь старинных друзей Дэвида и Наоми должна была пройти обряд бар-мицвы, и все семейство Сакс ожидали в синагоге и на обязательной после такого обряда трапезе. Но Джонатан идти отказался. Ему не нравились ни старинные друзья Дэвида и Наоми, ни их дочка, в школе учившаяся на два класса младше его и не отличавшаяся ни малейшей привлекательностью. Так что Джонатан вознамерился остаться дома и заняться тем, чем он занимался у себя в комнате за запертой дверью. Накануне по этому поводу разыгрался скандал, кончившийся настойчивым требованием Дэвида: нравится что-то там Джонатану или не нравится, он отправится на бат-мицву вместе со всей семьей. Однако следующее утро началось так, будто бы ничего сказано не было. Джонатан сидел у себя в комнате и наотрез отказывался выходить.

Но Аарон температурил. И Наоми нашла решение. Во-первых, да, сохранить лицо, а во-вторых, все-таки дать Джонатану шанс провести время с братиком. Может, Джонатану еще не поздно найти какую-то связующую нить, обрести узы, которые, возможно, переживут все последствия переходного возраста и взросления в родительском доме. Наоми надеялась, что он примет младшего братика, и неважно, что даже Митчелла, который всего на два года младше, Джонатан никогда не любил. Рождение Аарона, хоть и удивило всех их, однако еще больше отдалило старшего сына от остальных членов семьи.

Именно так она себе и говорила, пока одевалась для посещения синагоги. Перед выходом Наоми померила температуру у малыша (тридцать восемь и три). Затем уложила его в кроватку и поставила кассету со «Сказками зеленого леса».

Когда она через несколько часов позвонила домой с праздничной трапезы, Джонатан ответил, что все прекрасно.

– Он сказал, что Аарон хочет поиграть на улице, – рассказывал Митчелл. – Какое-то время он так нам говорил, а потом, видимо, сообразил, что эта версия не срабатывает. Ведь неправильно разрешать младшему братику играть на улице, когда захочется. Особенно когда ему всего четыре годика, он температурит, а ты должен за ним присматривать и ухаживать. За это по головке не погладят. Так что потом Джонатан всем твердил, что понятия не имел о том, что Аарон находился на улице. Он думал, что Аарон все время лежал у себя в комнате. Врачу Джонатан сказал, что несколько раз к нему заглядывал, но нам он этого никогда не говорил. Джонатан знал, что мама с папой в это никогда не поверят, так что даже и не пытался оправдываться.

– Погодите, – прервала его Грейс, подняв вверх обе руки, чтобы как-то их остановить. – Обождите, вы хотите сказать… Хотите сказать, что Джонатан в ответе за то, что произошло с Аароном?

– Да, – грустно кивнул Дэвид. – Я гнал от себя эти мысли, но не так долго, как Наоми. Она ужасно не хотела верить в то, что это правда.

Наоми смотрела куда-то поверх головы Грейс. В лице ее было столько боли.

Митчелл вздохнул.

– Аарон однозначно выходил на улицу. Однозначно. Мы не знаем точно, долго ли он там находился, по своей ли воле пошел, или же ему велели выйти из дома. Очень трудно представить развитие событий. И, конечно же, человеческий разум – просто мастер выдумывать всякие истории, способные хоть как-то оправдать случившееся. Так что у меня всегда наготове рассказ о том, что Аарону стало лучше, и ему захотелось поиграть на улице, потому что на заднем дворе стояли его любимые качели, сооруженные из высокой стремянки и веревки. Он просто выбирается наружу, идет на задний двор, весело качается там на качелях, а когда возвращается в дом, просто ложится обратно в кроватку и засыпает. Именно там он и лежит, когда мы все возвращаемся с праздника.

– Но тогда температура у него уже сорок и пять. Мы сразу же повезли его в больницу, – монотонно проговорила Наоми. – В отделение скорой помощи. Но помочь они не смогли. Было уже слишком поздно.

– К тому же все произошло совсем не так, – продолжил Митчелл. – Мне хотелось, чтобы вся история выглядела именно таким образом, но на самом деле все было по-другому. И полиция это тоже знала. Его допрашивали, и не раз. В смысле – Джонатана. И каждый раз он менял показания. То он знал, где находился Аарон. То не знал. То он, возможно, знал. То думал, что знал, но ошибался. Никаких эмоций. Никаких душевных страданий. Но с его стороны не было и никаких реальных действий. Не было ничего, что позволило бы полиции сказать: он это точно сделал. И знаешь, мне кажется, что в полиции больше думали о том, как мы, его семья, все это переживем, и что от возложения ответственности на Джонатана по закону нам всем станет еще хуже. Думаю, в полиции поверили, что Джонатан и так станет сильно страдать из-за своей вины. А если предъявить ему обвинение и вывести на суд – это не поможет ни ему, ни всем нам. Но в полиции ошибались насчет его страданий. Он не умел страдать. Не знал, что это такое.

Грейс старалась дышать, ей казалось, что все поплыло перед глазами. Плыли стол и стул под нею. Завертелась кухня, превратившись в размазанное золотисто-белое пятно. Но… И тут ее озарило, пока она глядела на крутящиеся мутные разводы: все не так. Это не кухня вертится, а она. Она, Грейс, наконец-то расстается со своей прошлой жизнью, расстается окончательно и бесповоротно. Больше никаких объяснений. Больше никаких оправданий и поисков смягчающих обстоятельств. Больше никаких попыток просто понять его и то, что с ним случилось. Просто больше не к чему возвращаться после всего этого, после Аарона Сакса по прозвищу «Вагончик», не дожившего и до пяти лет. Нечего трактовать или превратно понимать. Все ясно и очевидно, очень жестоко и наглядно, и все это – никоим образом – не связано с ней и не имеет к ней ровным счетом никакого отношения. Это был Джонатан в пятнадцать лет, которому не хотелось ни идти на бат-мицву, ни нянчиться с больным братиком.

– Он ни разу не сказал, что ему горько, – обратился к ней Дэвид. – Ни разу. Ни единого словечка. Даже если все и произошло именно так, как он заявлял, все равно должен же он был пожалеть братика. Но он ничего не сказал.

– Да ни о чем он не жалел, – добавила Наоми, вытерев лицо тыльной стороной ладони. – С чего ему так говорить? Он ни разу и словом об этом не обмолвился. Просто жил здесь, когда смог – уехал, и больше не вернулся. Никогда нам не звонил, а если мы ему звонили, то в разговорах никогда не касался личных тем. Он позволил нам платить за его обучение. Выставлял каким-то достижением то, что разрешает нам платить за его учебу. Потом начал жить с той женщиной много старше его, и за его учебу платила она. И машину ему купила.

– «БМВ», – добавил Дэвид, качая головой. – Это меня просто убило. Ни один еврей не должен ездить на «БМВ». Я всегда это говорил.

– Да без разницы, какую машину! – раздраженно бросила Наоми.

Дэвид хотел было возразить, а потом передумал и решил не отвечать.

– Знаешь, – сказал Митчелл, – когда Джонатан отправился учиться в медицинскую школу, я подумал: «Ну, ладно, так он выразит свои чувства по тому, что произошло с Аароном. Еще немного, и в какой-то момент он, возможно, даст нам еще один шанс». Особенно мне, – снова улыбнулся он. – Потому что я и вправду брал с него пример, когда мы были детьми. Так что я продержался чуть дольше. Я сдался последним. Папа сдался давным-давно, может, через год или два после смерти Аарона. Мама держалась годами.

Он взглянул на сидевшую напротив мать. Та отвернулась.

– Потом он стал педиатром. Я подумал: «Все это время ему не давало покоя чувство вины за случившееся. Вот почему он не может на нас смотреть или сидеть рядом с нами, просто ему слишком больно. Но он сможет сбросить это бремя, когда начнет спасать других детей от смерти, а родителей – от потери их малышей». И я вроде бы действительно его зауважал, пусть даже он все так же был далек от нашей жизни, да и вы с Генри тоже. Но на самом деле я так больше не считаю. Я его не понимаю. По-моему, я никогда его не понимал.

– Нет, – ответила Грейс и поразилась своим словам, тому, что высказывает свою точку зрения. Но решила, что должна говорить как профессионал. – Нет, не мог ты его понять. У людей вроде Джонатана мозг работает иначе. И вы в этом не виноваты, – продолжила она, повернувшись к Наоми. – Вы не смогли бы это исправить. Никто не понимает, почему люди начинают себя так вести.

«Что и вправду поразительно», – думала она, пока говорила с Наоми таким успокаивающим и поучительным тоном. То, что Джонатан вышел из какой-то жуткой и неадекватной семейки и стал исцелителем детей, профессионалом, гражданином мира, – это просто легенда. И удивительно, что он столько лет играл эту роль. Наверное, было нелегко. Наверное, это жутко выматывало. Но он наверняка что-то из этого извлекал или получал. Грейс не хотелось даже думать о том, что именно.

– Знаете, специалисты, изучающие этот феномен, сами до конца его не понимают, – закончила она, окончательно выдохшись.

Наоми, к удивлению Грейс, согласно кивала.

– Знаю. Все я знаю. Просто не всегда могу вникнуть. Все время возвращаюсь к мыслям о том, что, наверное, я что-то не так сделала, может, вся загвоздка в нашей здешней жизни, или в том, какой я была матерью. Но матерью я была хорошей. Да, хорошей. Старалась быть хорошей, – говорила она. Голос ее снова надломился, и она заплакала. Митчелл обнял мать за плечи. Наконец она немного успокоилась. – Все-таки спасибо тебе, что объяснила.

– Моя жена говорит: единственное, что можно сделать в ситуации, когда в твоей жизни появляется кто-то вроде моего брата, – просто бежать от него подальше, – сказал Митчелл, обращаясь к Грейс. – Она много и долго занималась этим вопросом. Хотя это не ее профиль.

– Твоя жена? – спросила Грейс. – Ты женат?

– Мы целых двенадцать лет ждали этой свадьбы! – рассмеялся Дэвид. – Сама подумай, ну как можно решаться столько времени?

– Но… Я думала… – Она снова, в который раз, припомнила все, что думала и во что верила. Кто ей говорил, что Митчелл, инфантильный и избалованный младший брат, все так же живет в подвале родительского дома и целиком зависит от отца и матери. – А где ты живешь?

Митчелл посмотрел на нее вопросительным и несколько удивленным взглядом.

– Недалеко. Мы жили в Грейт-Неке, но теперь собираемся переехать в дом в Хампстеде. Моя жена работает физиотерапевтом в больнице Святого Франциска, это очень близко отсюда. Ты должна с ней познакомиться, Грейс. По-моему, вы друг другу понравитесь. Она, кстати, тоже единственный ребенок в семье, – улыбнулся он.

Грейс кивнула. Она буквально оцепенела.

– А что ты… Ты уж извини меня, Митчелл, но я не знаю, чем и как ты на жизнь зарабатываешь.

Похоже, этот вопрос его развеселил.

– Ничего страшного. Я директор школы первой ступени в Хампстеде. Почти все время руководил средней школой, но в прошлом году перешел на начальную. И очень доволен этой переменой. Просто обожаю быть среди детей. По-моему, причиной тому все случившееся с нами, если это имеет какой-то смысл. Я не слишком общался с Аароном, пока он был жив, и очень тяжело переживал его смерть. Но потом я сильно привязался к детям и стал их учить. – Он забрал со стола свою кружку и кружку Наоми. – Еще кофейку? – спросил он, вставая.

Наоми поблагодарила его, но покачала головой.

– Грейс? – обратилась она к невестке. – Мы бы очень, очень хотели повидаться с нашим внуком. Как ты думаешь, теперь это возможно?

Говорила она очень медленно и отчетливо. Видимо, опасалась сказать что-то неприятное или что ее неправильно поймут.

– Конечно, – ответила Грейс. – Разумеется. Я… Мы что-нибудь организуем. Я привезу его сюда. Или… Мы как-нибудь сможем встретиться в Нью-Йорке. Вы уж меня простите. Мне просто жутко оттого, что я ничего этого не знала. Никогда не знала.

Дэвид покачал головой.

– Не надо так говорить. Джонатан не хотел, чтобы мы присутствовали в твоей жизни и в жизни Генри. Принять это и смириться с этим было нелегко, особенно после рождения Генри. Мне не хотелось ехать в роддом так, как мы планировали, но Наоми чувствовала себя просто обязанной там побывать. По-моему, то был последний раз, когда она еще надеялась, что Джонатан изменится. Она надеялась, что появление ребенка изменит его. Наоми думала, что еще оставался маленький шанс на то, что он пустит нас в свою жизнь.

Грейс закрыла глаза, представив себя в подобных невыносимых обстоятельствах. И она бы тоже хваталась и цеплялась за малейшую возможность.

– Я заставила Дэвида отвезти меня в роддом, – добавила Наоми. Она улыбалась или пыталась улыбаться впервые после появления Грейс. – Почти силком. Сказала: «Это наш внук, мы должны его увидеть, и точка». И я хотела подарить ему стеганое ватное одеяло, помнишь? Которое мы привезли для Генри?

Грейс кивнула, внутренне сгорая от стыда.

– Вы сами его сшили?

– О нет. Мама сшила его для меня. Я укрывала им всех мальчишек. И Джонатана, конечно, тоже. Мне хотелось, чтобы Генри получил его от нас, пусть даже это единственное, что я могла ему подарить. Оно по-прежнему у вас? – с болезненным любопытством и нетерпением спросила она.

– Не уверена, – только и смогла ответить Грейс. – Если честно, я очень давно его не видела.

Лицо Наоми сделалось скорбным, но она быстро пришла в себя.

– Ну, теперь это не имеет значения. Куда важнее увидеть Генри, чем хранить старое одеяло. В любом случае, сейчас я шью еще одно.

И тут из угла кухни раздался почти электронный писк. Грейс огляделась. В розетку был вставлен белый пластиковый монитор, похожий на тот, которым она пользовалась, когда Генри был совсем маленьким.