Отыграть назад Корелиц Джин
– Глас дьявола, – сказала Наоми, и голос ее вдруг зазвучал весело и бодро. Она вскочила на ноги.
– Я схожу, – вызвался Митчелл.
– Нет, я. – Тут она умолкла. – Лучше объясни-ка все Грейс, – сказала Наоми. Потом наклонилась и поцеловала в щеку свою невестку, которая была слишком ошарашена, чтобы хоть слово сказать. Все смотрели вслед Наоми. Она вышла из кухни в коридор и начала подниматься по лестнице.
– Грейс? – произнес Митчелл.
– Я так понимаю, у вас с женой есть ребенок? Поздравляю.
– Спасибо. Вообще-то мы ждем ребенка. Лори должна родить в июне. Но ребенок у нас все же есть. Сейчас у нас есть общий ребенок, как бы странно это ни выглядело. И, может быть, теперь, когда ты знаешь, что произошло у нас в семье, тебе будет легче понять, почему мы сделали то, что сделали. И что мы делаем теперь.
– Ой! – воскликнул Дэвид и тяжело поднялся на ноги. – Сил нет терпеть! Прямо какая-то Геттисбергская речь.
– Пап, я просто хочу, чтобы Грейс поняла, что у нас все было иначе, чем могло быть в другой семье, где не потеряли ребенка.
– Хочешь еще тортика? – предложил Дэвид. Грейс, из вежливости едва одолевшая половину своего кусочка, покачала головой.
– Мы были – и до сих пор – просто убиты тем, что сотворил Джонатан. Предположительно сотворил. И, конечно же, нам известно, что у убитой женщины было двое детей. Мы решили, как, наверное, и большинство людей, что муж этой женщины заберет детей к себе в Колумбию. Нам и в голову не приходило как-то ввязываться в это дело в большей степени, чем мы уже оказались в него втянутыми – всеми этими разговорами с полицией о Джонатане и обещаниями сообщить им, если он как-то с нами свяжется. Но потом один из детективов позвонил нам перед самым Новым годом, чтобы справиться, как мы тут, и сказал, что парнишка отправился обратно в Колумбию вместе с отцом, но отец отказался взять с собой девочку-младенца.
– Она не его дочь, – объяснил Дэвид, убирая коробку с тортом обратно в холодильник и вынимая оттуда бутылочку с уже приготовленной молочной смесью. Потом принялся энергично ее встряхивать, после чего открыл горячую воду и принялся равномерно разогревать бутылочку под струей.
– В полиции сказали, что ее собираются определить на патронатное воспитание где-то на Манхэттене, но прежде им необходимо связаться со всеми кровными родственниками и вычеркнуть их из списка вероятных попечителей и опекунов. Вот тогда мы это обсудили.
– Недолго обсуждали! – хохотнул Дэвид.
– Нет, недолго.
– О господи, – вырвалось у Грейс.
– Знаю. Извини. Уверен, тебе ужасно обо всем этом слышать и с этим столкнуться.
«Не ужаснее, чем узнать, что твой муж убил любовницу или стал виновником смерти своего младшего брата», – подумала Грейс. Легче от этого не стало.
– Но… она же ни в чем не виновата. Именно вокруг этого все и вертелось. Она прекрасная малышка, которой невероятно не повезло в самом начале жизни. Ей придется многое брать с боем, когда она подрастет. Уверен, что Абигейл в жизни ожидают еще много несчастий. А ведь она, оказывается, моя племянница.
– Моя внучка, – добродушно добавил Дэвид.
– Можно мне стакан воды? – попросила Грейс и протянула за ним руки. Сразу обе. Дэвид открыл шкафчик и нашел стакан. Потом выключил горячую воду, включил холодную и подержал под ней ладонь, ожидая, пока вода остынет. Никто не произнес ни слова, пока Грейс торопливо не выпила воду.
Потом она спросила:
– Абигейл?
– Это в честь Аарона. Вообще-то, это мы с Лори выбрали имя Абигейл. А имя Елена оставим как среднее.
– Мне очень нравится имя Абигейл, – заметил Дэвид. Он снова вращал бутылочку под горячей водой. – В Библии так звали жену царя Давида. Не то чтобы меня никто не спрашивал, – закончил он.
– Но… – Грейс пыталась сформулировать вопрос. – Вы собираетесь… или… ты с женой?
Митчелл на мгновение замешкался, но потом понял, о чем спросила Грейс.
– Мы с Лори занимаемся удочерением девочки. Сейчас этот процесс немного затормозился, потому что мы еще не переехали в новый дом, и у Лори первый триместр проходит довольно тяжело, так что по большей части Абигейл находится здесь, у бабушки с дедушкой, они и ухаживают за ней получше. И не жалуются на неудобства.
– Мы обожаем ее, – признался Дэвид.
Грейс, по-прежнему пытаясь взять себя в руки, кивнула ему с как можно более доброжелательным выражением лица.
– Конечно. Это же ваша внучка.
– Моя внучка. Дочь моего сына. Которого я тоже любил, между прочим, как бы ни трудно было в это поверить.
– Нет, нетрудно, – покачала головой Грейс. – Я тоже его любила.
«Или, по крайней мере, – подумала она, – любила человека, каковым он мне представлялся». В этом состояло маленькое, но чрезвычайно важное отличие.
Из коридора раздались шаги Наоми по застеленным ковровой дорожкой ступенькам. С каждым ее шагом у Грейс все сильнее саднило в груди. Она знала, что никогда не будет к этому готова. Впервые с того момента, когда переступила порог этого дома, она подумала о том, чтобы бежать отсюда со всех ног, но сама мысль, что Грейс, взрослая женщина, устыдится от присутствия девочки-младенца, вызывала у нее ужас. Она вцепилась руками в сиденье стула и повернула мрачное и ко всему готовое лицо в сторону кухонной двери.
Наоми с ребенком на руках словно преобразилась. Ее черные волосы мягко обрамляли лицо, походка сделалась быстрее и легче, несмотря на то, что она несла малышку – Абигейл Елену. Она превратилась в женщину, которая, казалось, могла быть счастливой.
– Надеюсь, вы все ей рассказали? – спросила Наоми.
Грейс вскочила на ноги. Никто ее об этом не просил. Она протянула руки к малышке, хотя не собиралась этого делать. Даже толком не знала, хочет ли этого. Но все-таки протянула.
– Можно? – спросила Грейс у Наоми.
Наоми не ответила, но дала подержать ребенка Грейс. Елена больше не напоминала того смуглого младенца, повергшего в жуткий шок собрание женщин – устроительниц благотворительного аукциона тем, что сосал грудь Малаги Альвес – обе груди. Теперь она превратилась в крепенькую малышку с венчиком тоненьких каштановых волосиков на голове, глубокими ямочками на щеках и мускулистыми ножками, проявлявшую неподдельный интерес к уху Грейс. Это то самое дитя – ее биологический отец убил ее мать, отчим от нее отрекся, а брат навсегда исчез из ее жизни. И было ей всего шесть месяцев. Грейс заметила пушистые длинные ресницы, которыми все так восхищались, когда она впервые увидела малышку.
Как ресницы у Генри: тоже красивые, тоже длинные.
– Я, пожалуй, поеду, – сказала Грейс.
Наоми осталась в доме с ребенком, Дэвид с Митчеллом проводили гостью до машины, и оба настояли на том, чтобы снова ее обнять.
– Ты так просто от нас не избавишься, – пошутил Дэвид. – Отныне ты всегда будешь рядом. И Генри тоже.
– Пап, – рассмеялся Митчелл. – Грейс, не слушай ты его. Мы будем ждать от тебя вестей. А если не дождемся, то станем безжалостно тебя преследовать. М-да, как-то несмешно получилось. Я вовсе не собирался тебе угрожать, правда.
– А по-моему – смешно, – возразил Дэвид.
Грейс заверила обоих, что скоро подаст весточку, села в машину и включила зажигание. У нее создалось впечатление, будто она и не просидела здесь несколько часов, и стала гадать, сколько сейчас времени.
Вновь выехав на лонг-айлендскую автостраду, Грейс достала телефон и позвонила отцу на мобильный. Он ответил сразу же, голос у него был обеспокоенный.
– У тебя все нормально? – спросил он. – Ты получила мое сообщение?
– Нет, извини. Вы ужинаете?
– Ужинаем. Хоть и не все мы едим. Мы в «Свинячьем раю».
Грейс не могла удержаться от смеха.
– Как ты уговорил Еву пойти в «Свинячий рай»?
– Генри ей сказал, что «свинячий» – это метафора. Так и выразился – «метафора».
– Впечатляет, – сказала Грейс.
– Когда мы сюда пришли и она увидела меню, я заказал ей коктейль «Май Тай». Теперь она не в обиде. А твой сын ест что-то под названием «молочный поросенок». Он и вправду в «Свинячьем раю».
– Можно мне с ним поговорить? – спросила Грейс. Потом попросила заказать домой салат с уткой.
Генри откликнулся восторженным голосом, каким только может говорить двенадцатилетний мальчишка в своем любимом ресторане.
– Ты где? – спросил он.
– Мы возьмем собаку, – ответила Грейс.
Глава двадцать вторая
Первое, что скажут обо мне, когда я выйду из комнаты
Генри хотел умную собаку. Лучше всего – бордер-колли, самую умную из всех, согласно его тщательному исследованию. Но таких в приютах для животных в западном Коннектикуте не нашлось. Вообще, кроме питбулей, чистокровных и с примесью других пород, там мало кто еще был. Себе собаку они нашли в муниципальном приюте Денбери – неясно, какой породы пес, но с паспортом. Это был единственный «не-питбуль» в тот день, когда Грейс и Генри ехали по шоссе 7, готовые (в случае Грейс – окончательно и бесповоротно) стать владельцами собаки. Волею судьбы пес оказался веселым и ласковым однолетком средних размеров с черными и с коричневыми пятнами и забавными «зеркальными» разводами на задней части туловища, очень напоминающими «пятна Роршаха». По дороге домой пес сразу улегся к Генри на колени, глубоко вздохнул и мирно заснул. Генри, убедившись в том, что предполагаемая гениальность пса теперь полностью подтвердилась, решил назвать его Шерлоком.
– Ты уверен? – спросила Грейс с водительского места. – Это же большая ответственность для такой небольшой собаки.
– Он справится, – ответил Генри. – Это же гениальный пес.
Похоже, Шерлок был еще и южанином. Работник приюта, оформлявший бумаги на пса, объяснил, что когда «фабрики смерти» в южных штатах совсем уж переполнялись, то собак и кошек, которых еще можно было куда-то пристроить, отправляли в приюты на северо-востоке. В частности, Шерлок был родом из Теннесси. Наверное, и лаять станет с тамошним гнусавым акцентом.
– Может, остановимся у магазина кормов для животных?
– У нас уже есть собачий корм.
– Знаю, но я хочу для него особую миску. И у Шерлока должен быть именной ошейник. Вот у пса Дэнни, Герхарда, на ошейнике прикреплена его кличка – «Герхард».
Герхард был чистокровным шнауцером, которого круглый год возили по собачьим выставкам. Родители Дэнни (его мать по имени Матильда настояла, чтобы Грейс и Генри называли ее «Тиль», потому что «меня все так зовут») оказались людьми чрезвычайно гостеприимными и, в общем-то, довольно надоедливыми. Однажды вечером Грейс, приехав за Генри, приняла неожиданное приглашение на ужин, в течение которого наслаждалась непрекращавшейся веселой и восторженной болтовней о «кухне» собачьих выставок с подробнейшим описанием приготовлений собак к выходу. Грейс, к своему удивлению, обнаружила, что во время всего ужина смеялась как ненормальная.
И все же теперь она сказала Генри, что они не смогут держаться наравне с Герхардом и его семейством.
– А что это значит? – неподдельно озадаченным тоном спросил Генри.
Грейс ему объяснила.
Просто чудеса какие-то, поразилась Грейс, глянув на сына в зеркало заднего вида и заметив упавшую ему на лицо длинную прядь волос. Когда Генри был совсем маленьким, врач-педиатр сказала, что дети растут как бы внезапно и неожиданно. Встанешь утром, посмотришь на ребенка, а у него уже и ноги длиннее, и голова больше. Так, собственно, и было. И с течением лет у Грейс не раз появлялись причины вспомнить слова того доктора. Тем днем, когда Генри во втором классе раз и навсегда расстался с детством, все произошло именно так! Летом два года назад, когда Грейс отправилась в Грейт-Баррингтон, чтобы купить ему кроссовки. Те оказались ему даже чуть великоваты, но не прошло и недели, как Генри стал жаловаться, что обувь жмет ему пальцы. Потом, когда они уже вместе отправились в магазин, то купили кроссовки на целых два размера больше. И вот теперь это произошло снова, но немного иначе. Пока Грейс занималась другими делами, пока переживала и боролась с обрушившейся на их семью катастрофой, Генри сбросил большую часть своей прежней «детскости». Теперь та уступила место едва заметным признакам отрочества. Ее сын вступил в пору подросткового возраста, когда мальчики, пренебрегавшие стрижкой и личной гигиеной, наконец замечают, что девочки сильно отличаются от них. И выглядел он хорошо. Он выглядел… возможно ли это? Очень хорошо, не сломленным и не подавленным. На самом деле Генри выглядел во всех отношениях нормальным парнем, у которого в школе друзья, а в понедельник утром – контрольная по природоведению. Еще – обязательные репетиции и выступления со школьным оркестром плюс совершенно новое поручение – играть аутфилдером в дальней части поля за бейсбольную команду «Лейквилл Лайонз», спонсором которой выступал не кто иной, как ресторанчик «Смиттиз Пицца», где вечером, как она его называла, «побега» они впервые отведали тамошнее лоснящееся от жира блюдо. Иными словами, не как парнишка, отца которого миллионы людей, пусть и в другом штате, знали как «Дока-убийцу». Или даже (она задумалась над формулировкой) не как паренек, на глазах у которого родители заурядно разошлись, и мать в один прекрасный день перевез его совсем в другую жизнь – с другим домом, с другой школой, с другими друзьями. «И с собакой», – подумала Грейс. Возможно ли, что… с ним… и вправду все нормально?
– Может, стоит купить вольер, о котором нам говорили? – спросила она. Ей только что пришло в голову, что пес Шерлок, собака, которая зайдет в дом у озера впервые по крайней мере за тридцать лет, может в какой-то момент решить опорожняться прямо в комнатах.
– Нет. Я хочу, чтобы он спал рядом со мной, – ответил Генри с заднего сиденья. – А если он что-то и наделает, я тут же уберу. Это мой пес. И я за него в ответе.
У Грейс перехватило дыхание. Она никогда не слышала от сына таких слов – «я в ответе», – и в его устах прозвучали они как нечто невероятное. Его новый голос – чуть более мягкий и более глубокий – больше не был голосом Генри-мальчишки. Вот еще одна перемена в ее сыне, которую она не заметила за другими заботами. Когда Грейс это поняла, у нее от огорчения закружилась голова.
Потому что именно она была (и должна была быть) за все в ответе. Впервые Грейс осознала это всего несколько недель назад, когда немного улеглась ее безумная ярость, отпустила нестерпимая горечь и поутихла всеобъемлющая, почти безграничная боль оттого, что рядом не было Джонатана (что ее семьи с Джонатаном – ее жизни, которую она по какой-то законной и оправданной причине считала жизнью, – тоже больше не было). Укутанная густой пеленой ужаса, Грейс увидела грозный указующий перст, упершийся прямо в нее. Ведь всего этого могло бы и не быть, или хотя бы могло быть как-то полегче. А произошло во всей своей полноте следующее: убийство Малаги Альвес, ее осиротевшие дети, невыносимый позор публичного поношения и осмеяния самой Грейс, стремительный крах ее профессиональных достижений и амбиций. И, продолжая список, еще больше, гораздо больше: размолвки и трения между ней и Витой, между Генри и его дедушкой и бабушкой, между ее надменно-пресыщенным представлением о себе и грубой, жесткой реальностью. Да, все это дело рук Джонатана, но именно она ему это позволяла. И даже после долгих недель горестных раздумий в кровати под одеялом, после вылавливания и «прочесывания» статей в Интернете о том, что она все знала о преступлении, если вообще не сама его совершила, после долгих часов на причале и выпускания табачного дыма к звездам, словно те могли дать ей объяснение, – даже теперь она понятия не имела, как же это все произошло.
Грейс вцепилась в руль, пытаясь снова взять себя в руки, стараясь скрыть от Генри свое смятение.
Выходит, она предпочла верить в предоставляемую, показываемую ей реальность, в не изученную ею реальность жизни с Джонатаном? Почему она должна этого стыдиться? День за днем в ее кабинете, на бежевой кушетке чередой сменяли друг дружку истории одна ужаснее другой, разбитые семьи и полные отчаяния мужья и жены – кто бы не благодарил судьбу за тот домашний очаг, к которому она возвращалась каждый вечер? Джонатан обожал ее, ценил, ободрял и поддерживал. Давал ей беспрестанную заботу и привязанность, дал ей Генри. Он был – господи, какое затертое клише – ее лучшим другом. На самом деле, подумала Грейс с вновь объявшей ее грустью, он был ее единственным другом. Ведь именно он прогнал Виту из ее жизни, как прогонял каждого, кто осмелился к ним приблизиться. Никто не был достоин Грейс – вот в чем состоял главный посыл. Никто не заслуживал ее внимания, кроме Джонатана.
Грейс твердила себе, что подметила бы подобное в любом другом человеке. И она подмечала это бесчисленное количество раз в мужчинах, сидевших на кушетке в ее кабинете. Это были мужья и бойфренды, которые деликатно или жестко разорвали свои связи с женами, подругами, родителями, братьями или сестрами, друзьями, даже с детьми, чтобы женщины никогда не смогли к ним вернуться по выжженной земле. Или чтобы те оказались слишком деморализованы, чтобы даже попытаться это сделать. Эти мужчины походили на бордер-колли, которые отсекают выбранную ими овцу от остального стада и не позволяют ей приблизиться к нему. Бордер-колли – чрезвычайно умные собаки.
– По-моему, он есть хочет, – сказал Генри.
Шерлок, чуть пошатываясь, привстал на лапы, потянулся и прижался носом к окну, оставляя на стекле мутные разводы.
– Скоро будем дома.
Доехав до места, они провели пса через переднюю дверь и медленно обошли все комнаты, ведя его на поводке. Один раз, оказавшись у дивана в гостиной, Шерлок принял такой вид, словно подумывал задрать там лапу, и Генри потащил его к выходу, пытаясь что-то на ходу объяснить, как будто пес мог его понять:
– Нет-нет, Шерлок, все дела делаются на улице. В твоем распоряжении весь задний двор.
Грейс открыла дверь на веранду, и они спустились по ступенькам к берегу озера. Она наблюдала, как Генри надевал псу именной ошейник, потом затягивал его, пока тот ровно не сел на собачью шею.
– Готов к тренировке? – спросила Грейс.
Генри кивнул, но по виду готов он не был. Пару дней назад приходил мастер из компании «Невидимый забор». Он проложил по всему периметру участка проволоку, специальным инструментом разрыхляя твердую землю. Потом поставил белые флажки вдоль разграничительных линий, спускавшихся к воде от обеих крайних стен дома. Как только эта процедура завершится, пес будет в полном порядке.
– Не хочу, – ответил Генри. Пес буквально рвался с поводка, ему явно не терпелось осмотреться и освоиться на новом месте.
– Знаю, – сказала Грейс. – Но надо. Пес должен знать, что случится, если он попытается пересечь черту. Один удар током – этого достаточно. Если он, конечно, такой умный, как мы думаем.
– Но я не хочу, чтобы ему было больно.
– Генри, ему будет куда больнее, если он выскочит на дорогу, и там его собьет машина.
Генри с печальным видом пожал плечами.
– Помнишь, что сказал мастер? – спросила Грейс.
– А ты мне поможешь?
– Конечно.
Они подвели пса поближе к периметру. За пару метров от белого флажка Грейс услышала, как из ошейника раздался громкий предупредительный писк. Шерлок наклонил голову, но в остальном, казалось, никак не проявил своего удивления или страха.
– Нет! – резко прикрикнула на пса Грейс. – Нет! Нет! Нельзя!
Генри довольно нерешительно потянул поводок обратно к себе.
– Нельзя, Шерлок. Не ходи туда.
Шерлок спокойно поглядел на них и сделал еще один шаг к черте.
– Извини, дорогой, – проговорила Грейс. – Другого выхода нет.
Генри кивнул и позволил псу потянуть себя вперед. Он очень храбрый, подумала Грейс. Еще один шаг – и снова предупредительный сигнал. Затем, сделав еще два шага, Шерлок взвизгнул и отпрыгнул назад. Взвизгнул пронзительно и, как показалось Грейс, даже душераздирающе. Ему явно было очень больно.
– Прости меня, – сказал Генри Шерлоку, опускаясь на колени. – Прости, малыш. Это больше не повторится.
«Очень надеюсь, – подумала Грейс. – Если ты в остальном такой же смышленый».
– Давай посмотрим, как пойдет дальше, – предложила она. – Постарайся снова подвести его к черте.
Генри потащил пса, но на этот раз Шерлок был настороже. Он останавливался и пятился назад еще до предупредительного сигнала. В его глазах читался ужас.
– Хороший песик, – сказала Грейс.
– Просто молодчина! – похвалил его Генри.
Они провели пса по всему периметру, дав ему услышать сигнал еще в нескольких местах, поглаживая и нахваливая Шерлока, когда тот отскакивал назад. На берегу пес зашел в холодную воду почти по самое брюхо и пристально оглядел гладь озера. Потом поднял морду к дневному небу и издал такой громкий вой, который, казалось, разнесся по лесу на много километров вокруг.
– Вот это да! – ахнул Генри.
– Ну, – рассмеялась Грейс, – по-моему, он окончательно дома.
Генри отцепил поводок от ошейника и осторожно отступил назад. Ничего не произошло. Шерлок не рванулся обратно на свободу, а остался стоять на месте со скрытыми под черной водой лапами, пристально всматриваясь во что-то на другом берегу. Грейс и Генри вернулись на заднее крыльцо и присели на несколько минут, наблюдая за псом. Грейс обняла сына за плечи.
– Хороший у нас пес, – сказала она.
Генри кивнул.
– Извини, что пришлось так долго ждать. По-моему, мне понравится быть собачницей.
Генри ничего не ответил, лишь плечами пожал. Похоже, он как-то ушел в себя.
– Что такое? – забеспокоилась Грейс.
– Я хочу об этом поговорить, – ответил Генри, – В смысле – мы хоть когда-нибудь поговорим об этом?
Грейс осторожно вдохнула.
– Конечно, – ответила она.
– Но когда? Мне все это не нравится. Терпеть не могу, когда мы об этом молчим. Не хочу, чтобы ты переживала.
– Не твоя обязанность меня защищать, Генри. А сейчас – самое время. Самый подходящий момент, если хочешь – поговорим. Хочешь, начнем прямо сейчас?
Он усмехнулся, но как-то невесело и безрадостно.
– Сейчас вроде самое время. Только попрошу свою секретаршу связаться с твоей, чтобы уточнила.
Грейс повернулась к сыну. За последнюю неделю немного потеплело, и они сменили куртки на более легкую одежду. Кудрявые волосы Генри выбивались из-под капюшона черного балахона. Поверх него он надел плотную джинсовую куртку из шкафа наверху. Когда-то ее носил Джонатан.
– Я знал об этом, – начал Генри.
– О… чем?
– О папе. Я видел его с мамой Мигеля. Один раз. В сентябре. Или в октябре. Я знаю, надо было все тебе рассказать. Если бы я рассказал, ничего бы не случилось. – Он выпалил это одним махом, потом отвел глаза.
«Осторожно, – тотчас же подумала Грейс. – Сейчас надо вести себя очень, очень осторожно. Это чрезвычайно важно».
– Мне очень жаль, что ты это видел. – Она изо всех сил пыталась говорить ровным голосом. – Очень жаль. Но нет, ты не обязан был мне об этом докладывать.
– Они ничего такого не делали, – снова затараторил Генри. – В смысле… они не… Я не видел ничего такого, ну, вроде поцелуев. Но вот не знаю. Я просто все понял, когда их увидел. Они стояли на улице, на ступеньках. Вокруг ходили люди. Но я их увидел и сразу все понял. Ну, почему-то смог понять. Но когда папа заметил меня, он, ну, знаешь, повел себя совершенно нормально. Отошел чуть в сторону оттуда, где с ней стоял, не представил меня ей, вообще ничего. И я ничего не сказал.
Грейс покачала головой.
– Генри, такого ни один сын не должен видеть.
– А по пути домой он вел себя как обычно, нормальный папа. Спрашивал что-то вроде: «Как в школе дела?», или «Джона с тобой сегодня разговаривал?». Но он ведь знал, что я все видел.
Генри умолк. Казалось, он над чем-то напряженно размышляет.
– И еще один раз было.
– С… – растерянно поглядела на него Грейс – С миссис… С мамой Мигеля?
– Нет, это давно было. С какой-то другой.
Грейс заставила себя никак не реагировать. Это к ней не относится. Больше не относится.
– Хочешь об этом поговорить? – спросила она у Генри. – Если не хочешь, то, конечно, не надо.
– Нет, я знаю. Я был с Джоной рядом с его домом. Мы стояли на тротуаре и ждали его маму, потому что она зашла в магазин, а мы остались на улице. Это было недалеко от больницы.
Грейс кивнула. Пока ребята не перешли в шестой класс, Хартманы жили в районе Восточных шестидесятых улиц за несколько кварталов от Мемориала. Потом Дженнифер и Гэри разошлись, Дженнифер с Джоной и его сестренкой переехала куда-то в Вест-Сайд. Именно тогда в дружбе Генри и Джоны произошел разлад. Однако до него Генри много лет ходил играть в район, где жил Джона, по соседству с Мемориалом.
– Ну вот, я увидел, как он шел по улице, где мы стояли и ждали. Папа проходил мимо игровой площадки. Знаешь площадку на Шестьдесят седьмой улице, куда мы ходили?
Грейс кивнула.
– Он был с кем-то. С другим врачом. И они просто… ну, в том смысле, что опять ничего. Типа он ничего не делал, так что я сразу-то и не понял. Они просто шли рядом и разговаривали. Она тоже была врач. В таком же хирургическом халате. Он меня не сразу заметил. И когда перешел улицу, тоже меня не видел. Он проходил прямо мимо нас с… ней. И тут я крикнул: «Папа!» А он как будто подпрыгнул, посмотрел на меня и начал, ну, знаешь: «Привет, дружище!» и «Привет, Джона!», потом обнял меня и заговорил о чем-то, уже не помню. Но я развернулся, потому что врач, с которой он шел, пошла дальше. Она не остановилась, а папа ни разу на нее не взглянул. Я просто подумал, что это странно. Это было… Сам не знаю, как описать, но типа как с мамой Мигеля. Я просто все понял. Ну, – поправился он, – я не то чтобы понял. Вот только в том, что я увидел, что-то было… ну, не так, что ли. Понимаешь, о чем я?
Грейс грустно кивнула.
– Может, о том разе мне тоже надо было все рассказать.
– Нет, дорогой.
– Но вы могли бы развестись.
– Там не было ничего правильного и ничего неправильного. Ты за это не отвечаешь.
– Ну, ладно, – печально проговорил Генри, – а кто тогда отвечает?
Пес, которому надоело стоять в ледяной воде, медленно потрусил в горку обратно к дому.
– Отвечают взрослые, – сказала Грейс. – Папа и я. По-моему, с папой долгое время что-то происходило. Но… – Грейс сосредоточилась. Ей ужасно не хотелось этого говорить, но все-таки пришлось. – Что бы и почему он ни сделал, надеюсь, ты знаешь, что он тебя любил. Думаю, к тебе это никакого отношения не имело. Ко мне – возможно, но не к тебе.
– Но ведь ты не делала ничего плохого, – возразил Генри, и Грейс с болью в душе заметила, что сын плачет. Возможно, заплакал он уже давно.
Она обняла его и крепко прижала к себе. Он по-прежнему еще совсем мальчишка, подумала она, хотя ее раздирало от ярости оттого, что для того, чтобы сын снова ее обнял, пришлось пережить весь этот ужас. Она прижимала Генри к себе, вдыхая запах его несвежих волос.
– Может, в этой ситуации не стоит делить все на черное и белое. Наверное, тут все гораздо сложнее, – вздохнула Грейс. – Уверена, я тоже не идеальна. И могла не знать, что происходило с папой, но, по-моему, должна была знать. Это моя половинка, за которую я в ответе.
Пес по кличке Шерлок подошел к ступенькам веранды и бросил на них жалобный взгляд. Но Грейс не отпускала Генри.
– Я много ночей обо всем этом думала, – сказала она. – Ночей и дней, – поправилась Грейс, вспомнив те долгие часы, когда Генри был в школе, а она, раздираемая болью, лежала, свернувшись калачиком, под пуховым одеялом в спальне на втором этаже. – Я могла бы годами думать о папе и о том, что могло бы с ним произойти. И о миссис Альвес. И бедняжке Мигеле. И о несчастной малышке. Но, по-моему… не стану я этого делать. Есть другие дела, которыми нужно заняться. И я не желаю, чтобы моя жизнь крутилась вокруг одного этого дела. И мне очень, очень хочется, чтобы и твоя жизнь не вертелась вокруг него. Генри, ты заслуживаешь куда большего, чем эти бесконечные раздумья.
Генри отстранился. Тепло его тела сменил холодный ветерок. Почуяв свой шанс, пес осторожно взобрался вверх по ступенькам. Подошел к Генри, который почесал ему за ушами.
– Его называют «Док-убийца», – сообщил ей Генри. – Мы с Дэнни «нагуглили» это у него дома.
– Ну да, – с болью в сердце кивнула Грейс.
– Там еще и твои фотографии есть. Из твоей книжки. И много чего о тебе написано. – Он внимательно поглядел на нее. – Ты об этом знала?
Грейс кивнула. Она знала. Знала уже пару недель. Однажды утром она, как обычно, отвезла Генри в школу, потом, как обычно, отправилась в библиотеку и, как обычно, села за компьютер. Но в этот раз, как ни странно, вдруг поняла, что готова. И потом взглянула на себя сквозь неровную и искривленную в разные стороны пелену глобального сообщества совершенно чужих людей. Ее подхватил какой-то бесконечный стремительный поток. Сами по себе статьи были не из приятных, но комментарии под ними являлись воплощением нелепицы и полного абсурда. Ее выставляли этакой снежной королевой, застывшей в равнодушной позе, пока ее муж использовал, бросил и, наконец, зверски зарезал женщину, которая его любила. Грейс выставляли лицемеркой, у которой хватало наглости судить других и выдавать им «наставления» касательно их отношений, написать книгу – больше всего ярости вызывало написание книги – с подробным изложением ее так называемой мудрости. Ее фото с обложки мелькало везде и всюду. И градом сыпались цитаты из книги – простое и неприкрытое переворачивание с ног на голову того, что она хотела передать.
Все это было ужасно именно в той степени, какой она и боялась. Но хоть, по крайней мере, не ужаснее того.
– И долго это будет продолжаться? – спросил у нее Генри.
«А долго пряжа прядется?»
– Все у нас образуется. Это главное.
– Ладно, – ответил Генри. Голос его звучал храбро, но она его как будто не убедила.
– Когда-то у меня была пациентка, – начала Грейс, – с которой произошло действительно нечто ужасное…
– И что именно? – спросил Генри отнюдь не из праздного любопытства.
– Ну, у нее сын был очень тяжело болен. Шизофрения. Ты знаешь, что это такое.
Шерлок воспользовался моментом, чтобы попытаться одолеть последнюю ступеньку и пристроиться на коленях у Генри. Генри рассмеялся и притянул пса к его цели.
– М-м… Он был душевнобольным?
– Да. Ну, «душевнобольной» – это юридический термин. Он был очень болен. Страдал тяжелым психическим расстройством.
– Это и было «нечто ужасное»?
– Это и вправду было ужасно, но под ужасным она подразумевала совсем не это. На самом деле случилось так, что он умер из-за своей болезни. Ему было лет девятнадцать или двадцать.
– А я не знал, что можно умереть от психического расстройства.
Грейс вздохнула. Ей не хотелось вдаваться в подробности, но казалось, этого не избежать.
– Вообще-то из-за своей болезни он покончил с собой. Вот что произошло. И его мать, моя пациентка, как сам представляешь, была вне себя от горя. И ей необходимо было найти какой-то способ отвлечься, хоть как-то успокоиться после этой жуткой утраты. И однажды она мне сказала: «До конца моих дней это будет первым, что обо мне скажут, когда я выйду из комнаты». Я, помнится, еще подумала: «Да, верно, так и будет». Но мы никак не можем повлиять на то, что о нас скажут, когда мы выйдем из комнаты. Никак и никогда. Даже и пытаться не нужно. Наша задача просто в том… ну, находиться в комнате, пока мы там, и стараться не думать слишком много о том, где нас нет. В какой бы комнате мы ни оказались, надо просто там быть, – сбивчиво закончила Грейс.
Кажется, сын не до конца ее понял, но с чего бы ему все это осознать? Это очень абстрактно. Возможно, для двенадцатилетнего парня слова Грейс прозвучали немного по-женски. А правда заключалась в том, что Грейс и сама все это время очень смутно себе представляла, как просто быть там, где находишься. До недавних пор она слишком много размышляла над тем, что она думала, говорила и делала, и совсем не задумывалась о том, как ей… просто… быть. Но именно в этот момент она сидела на крыльце веранды, глядя на озеро и оглядываясь на всю свою жизнь, рядом устроился Генри, и они оба гладили не очень-то чистого пса из штата Теннесси. И это не было ужасным. Значит, и она не была ужасной, по крайней мере, в эту минуту. А Генри… он тоже не казался ужасным? Не казался. В сложившихся отвратительных и страшных обстоятельствах – нет, не казался. Выходит, это и станет первым, что о них скажут, когда они выйдут из комнаты. И станет навсегда, пока они оба живы. Это, вне всякого сомнения, довольно жестоко. Но ни Грейс, ни Генри никогда не смогут этого изменить, и от того факта, что не стоило и пытаться, становилось как-то легче.
Генри прижался лицом к собачьей морде. Шерлок принялся преданно облизывать его щеки. Грейс попыталась на это не реагировать.
– А папа душевнобольной? – вдруг спросил Генри.
– Нет. По крайней мере, не в этом смысле. Себе он вреда не причинит, Генри. В этом я уверена.
Снова стало холодать, и почти совсем стемнело. Грейс придвинулась ближе к сыну и к собаке. От пса веяло теплом.
Потом Генри спросил:
– Как ты думаешь, где он?
Грейс покачала головой.
– Не знаю. Понятия не имею. Иногда я надеюсь, что его найдут, потому что я жутко на него злюсь и хочу, чтобы его наказали. А иногда надеюсь, что не найдут, поскольку пока его не поймают, мне не придется узнать наверняка, он это сделал или нет.
Тут Грейс поняла, что сказала эти слова вслух, да еще сыну, и пришла в ужас.
– А ты думаешь, это его рук дело? – спросил Генри.
Грейс закрыла глаза. Она выжидала, сколько смогла – не очень долго. Потому что он спросил прямо, и от ответа ей не уйти.
Глава двадцать третья
Край света
Вита приезжала в Грейт-Баррингтон каждый вторник на собрания сотрудников в филиал клиники Портера и, невзирая на сложную ситуацию, оставалась там, и они вместе с Грейс обедали вместе в каком-нибудь ресторане в городе. Снова проводить время с Витой было для Грейс все равно что восстановить огромную часть своей пропавшей когда-то жизни. К ней вернулись воспоминания, которые почти атрофировались и были забыты, поскольку, не имея больше рядом подруги, Грейс считала, что возвращаться к ним было бы мучительно больно. И очень грустно. И вот теперь, в самые неожиданные моменты, все эти мелочи возрождались в ее памяти, как, например, пока она вела машину по автостраде 7 или ждала возле спортзала, когда у Генри закончатся зимние командные тренировки. Грейс вспоминала книги, которые они читали вместе с Витой, одежду, которую вместе выбирали в магазинах, потом носили по очереди, а иногда чуть ли и не дрались из-за нее. Она вспомнила мать и тетушку Виты, весьма эксцентричную женщину. Сейчас Грейс понимала, что у той, скорее всего, было биполярное расстройство в легкой степени, но все же она иногда присматривала за девочками, как нянька, в доме у Виты, и тайком подкармливала их сладостями, когда родители Виты уходили куда-нибудь на весь вечер. Все эти эпизоды, да и многие другие, такие непоследовательные сами по себе, вместе напоминали некое безумное лоскутное одеяло Викторианской эпохи, только сшитое из кусочков ее собственной жизни.
После обеда они шли в местный магазин деликатесов «Гуидо», и Вита запасалась продуктами, которые невозможно было достать в Питтсфилде (сплошная пустошь для истинных гурманов, как она называла этот город). Именно здесь Грейс открыла для себя курицу «Марбелья», образец совершенства кулинарного искусства. Грейс сама неоднократно готовила курицу «Марбелья» на своей кухне, и каждый раз искренне полагала, что блюдо у нее получается просто фантастическое. Но местные куры в «Гуидо» были лучше. Причем значительно лучше. Вскоре они вместе с Генри почти каждый вечер по вторникам наслаждались курочкой «Марбелья» из «Гуидо».
Грейс честно пыталась выяснить, почему блюдо из «Гуидо» намного вкуснее ее стряпни, но ничего не получалось, и это стало раздражать ее. Правда, не настолько, чтобы она совсем от него отказалась. Итак, теперь вторник для Грейс стал самым любимым днем недели.
Как-то вечером в пятницу, в конце февраля, Грейс привезла Генри в кирпичный дом, чтобы познакомить его с группой «Дом на ветру». К тому времени они с Лео встречались уже через день. При этом не всегда случайно, якобы просто столкнувшись друг с другом в библиотеке. Лео рассказывал ей, как здорово движется у него работа над книгой об Ашере Леви. Он надеялся закончить черновик своей работы до июня, когда заканчивался его творческий отпуск, правда, пока что ему так и не удалось доказать, что Леви и его корабль переселенцев из Ресифи являлись самыми первыми евреями в Америке. Похоже, какой-то купец из Бостона прибыл туда в 1649 году, то есть, на пять лет раньше. «Горькая, очень горькая пилюля», – с усмешкой прокомментировал это Лео.
Грейс собиралась что-нибудь приготовить на ужин с музыкантами, но в назначенный день ей пришлось встретиться с агентом по аренде помещений, который подыскивал место для ее будущей работы. Появилось новое предложение – ряд комнат в длинном строении, похожем на сарай, но переоборудованном под офисы. Здесь уже снимали кабинеты адвокаты, консультанты и врачи всех мастей. Окна здания выходили на зимнее поле (агент сообщил, что здесь один фермер выращивал кукурузу и траву под корма для скота). Даже в такое неблагоприятное время года в комнатах оставалось тепло и было много света. Грейс попыталась представить здесь свою кушетку из кабинета в Нью-Йорке, письменный стол и кресло на колесиках, а потом еще коробку для салфеток и коврик килим, но тут же поняла, что ей не хочется видеть все это в таком милом месте.
Новая кушетка. Новая коробка для салфеток. Вот белую керамическую кружку, которую Генри слепил в лагере, она оставит. Ей нравилась эта кружка. И она, наконец-то, избавится от картины Элиота Портера. Пора бы уже!
Читать бесплатно другие книги:
