Дорогой широкой Логинов Святослав

И всё же Москва приближалась. Была бы у путешественников хоть какая ни на есть карта, поглядели бы и поняли: сейчас, главное, никуда не сворачивая, добраться в Кашин (даже катку всего день езды!), там мост через Волгу и город Калязин, а ещё через день — Сергиев Посад. А это уже только по названию отдельный город, а на самом деле — Москва.

Главное — никуда не сворачивать.

* * *

— Слушай, тебя, как зовут?

Почему-то русский человек стесняется задать этот простой вопрос и придумывает массу безличных обращений, начиная от хамоватого «Мущина!», бытующего на юге России, и заканчивая по-домашнему ласковым «Жаланненькой!», которое только от новгородских старушек услышать можно. Но все эти добрые и не очень слова преследуют одну цель — обратиться к человеку, никак его не назвав. Боимся мы, что ли, узнать имя минутного знакомого, опасаемся, что произнесённое имя привяжет нас к нему, или ещё какое мистическое значение вкладываем в стремление не знать, с кем имеем дело? Ответить на эти вопросы могут разве что мудрые знатоки семиотики. Во всяком случае, инородцы, которых много теперь стало в российских городах, с лёгкостью свои имена называют и с той же небрежной лёгкостью спрашивают, как зовут собеседника.

Вот и лицо кавказской национальности, обратившееся к Юре, прежде всего поинтересовалось, как того зовут.

— Меня? — переспросил Юра. — Юрий меня зовут.

— А меня Ашур, — представилось лицо. — Слушай, Юра, помощь нужна, очень. У меня лук пропадает, а машина не пришла. Двадцать мешков лука, довези, а? Тут близко, десять минут ехать…

— Если машине десять минут, то мне три часа, — предупредил Юра.

— Тебе десять минут, машине и вовсе было бы минута, а где та машина?..

— Куда ж я тут загружу двадцать мешков? — отбивался Юрий от нового и такого неожиданного бремени. — Не поместится тут двадцать мешков.

— Поместится… я сам загружу. Смотри, сейчас дождь пойдёт, а машина заказанная не пришла. Сгниёт лук, кому от этого хорошо будет? Выручай, друг.

Юра и Богородица только что подвезли на сонковский вокзал очередную нагруженную котомками бабку и теперь намеревались потолкаться среди людей, послушать чужие разговоры, быть может, газету купить в киоске «Роспечати». Городок может быть совсем крошечный, но если есть вокзал, то на нём непременно будет киоск, иногда единственный на весь город. В киоске этом всегда можно купить тонкие сборнички анекдотов и любимую газету железнодорожных путешественников «Не скучай!». Потом малость одичавшие странники хотели зайти в кафе «Лилия», переназванное из бывшей столовой «Общепита», вдарить по шницелям и компоту, а в конце культурной программы посидеть на лавочке в городском сквере. Короче, возить лук в планы не входило. Однако против последнего довода устоять было невозможно. «Выручай, друг!» — кому ещё выручать человека, если не другу? И есть ли на свете дело важнее, чем выручить человека? Во всяком случае, это важнее шницеля и даже газеты «Не скучай!».

Юра с Богородицей опустили сиденья, увеличив таким образом полезный объём кабины, и принялись закидывать туда сухо шуршащие пластиковые сетки с луком. Каток терпеливо сносил столь вопиющее нарушение правил эксплуатации. Коренастый Ашур споро подавал сетки, сложенные у самого края платформы, и успевал обсуждать нехороший поступок владельца неприехавшего грузовика.

— Ты мне скажи, это по-мужски? Я ему неделю назад звонил, что сегодня приеду с луком. Он мне что ответил? Не беспокойся, Ашур, всё будет в порядке! Я утром из поезда звоню, что через час буду, он говорит, что уже ждёт. Я приехал, а его нет. Я лук выгрузил — его нет. Я звоню, а он, оказывается, халтуру подцепил и будет через три часа. Три часа, четыре… дождь пойдёт, лук промокнет… так люди поступают, скажи, Юра?

— Всякое бывает, — уклончиво ответил Юра.

— У настоящих людей так не бывает! — убеждённо возразил Ашур.

Загрузили лук, который занял почти всю кабину до самого потолка. Юра втиснулся к рычагам, Ашур встал рядом, упёршись руками в потолок, а спиной в сетки с луком, чтобы они не свалились на голову водителю. Тронулись с места с первыми каплями ожидаемого дождя. Богородица пошёл было рядом, но ему крикнули, чтобы сидел на вокзале и не мокнул зря.

Ехать и впрямь оказалось недалеко, но к тому времени, когда добрались к лабазу, арендованному под склад, ливень как раз вошёл в полную силу. Вроде бы вот они, двери склада, но решили переждать: самим не мочиться и лук не гноить.

Ашур продолжал говорить о накипевшем; со своими-то об этом говорено-переговорено, а тут русскому можно сказать, выплеснуть душу, задать неудобные вопросы.

— Ведь он приедет, заявится как ни в чём не бывало. Он думает, я подряжу его лук по точкам развозить? Нет, я уже другого шофёра найду, вон их сколько без работы! А он, если хочет, пусть обижается. Вот ты мне скажи, почему у вас столько людей без работы сидит? Машина есть грузовая, две руки, голова, всё на месте, а работы нет. Почему у меня в селе все работают?

— Я не знаю, — попытался отвертеться Юра. — Я у вас в Грузии не был.

— Слушай, почему грузин? Чуть что — грузин приехал! Я не грузин, я карачай, есть такая Карачаево-Черкесская республика — слыхал?

Название Юра слыхал, но почему-то представлялось, что первое слово в нём — нечто прилагательное и не имеет отношения ни к какому народу. Оказывается, вот он, карачай, живой. А поглядеть, так от грузина не отличишь. Впрочем, на русский взгляд они там в Чечне все на одно лицо.

На всякий случай Юра кивнул, но от своего не отступился.

— В вашей стране я тоже не был.

— В какой стране? Ты совсем глупый, да? Мы в одной стране живём, в Российской Федерации. Мы ни от кого не отделялись, а как сюда приеду, так хуже, чем за границей. Милиция каждый день проверяет, люди косо глядят. Ты зачем, говорят, к нам в Россию приехал?

— Это всё из-за Чечни, — вздохнул Юра.

— А чеченец, он не человек? Ты скажи, он человек?

— Если работает честно, то почему же? Человек.

— А у вас тут, русские, много работают? Мне чуть не каждый день говорят: понаехали тут, наживаться на нас! Я приехал наживаться, да? Я лук привёз продавать, так я этот лук сам вырастил. Вот смотри, видишь, — Ашур протянул тёмные в мозолях руки. — Сам вырастил, сам привёз, перекупщику не отдал. Ты мне другое скажи, почему я сюда лук с Кавказа везу? У вас своего лука нет? Не растёт, да?

— Растёт, но хуже, чем у вас. У вас там тепло, а тут поливать надо.

— А у нас он, значит, сам по себе растёт? Поливать не надо? Женщины вёдрами все руки оттянули, потому что, кроме наших женщин, никто с водой по горной тропе не пройдёт. У меня поле в горах, я туда землю в мешках таскаю, и отец таскал, и дед. Потому и растёт всё. А у вас вон сколько земли — бери не хочу! Ты мне ответь, почему у вас земля не распахана? Почему даже не косите? У меня семья пять коров держит, больше никак, травы не хватает. А у вас вон сколько этой травы! Почему не косите? Почему, если видишь трёх русских мужчин, значит, там пьют пиво? Когда чеченец не работает, он бандит. А когда русский не работает, он кто?

— Я работаю, — угрюмо сказал Юра, некстати вспомнив, что свой объект, недостроенную развязку, он бросил два месяца назад и каток угнал…

— Ты работаешь, потому я тебя и спрашиваю, что остальные делают?

— Они бы тоже работали, да негде.

— Земля пустая стоит, а ему работать негде? Глаза раскрой, так найдёшь работу!

— Вон твой шофёр принялся работу искать, а ты что о нём говорил только что?

— Он не работу искал, а башлей сбить хотел. Башли сбивать вы умеете: схватить кусок да убежать, пока никто не отнял. А работа — это другое, она всегда кормит. Его бабушкина пенсия кормит, а что он сам заработает, на вино уходит. Так можно, ты мне скажи?

— Так нельзя, — совершенно искренне сказал трезвенник Юра, не любивший вспоминать своё недавнее прошлое.

— Может быть, ты скажешь, что я плохой человек, но я так считаю: старикам пенсия должна быть совсем немножко — только правнукам на подарки. Стариков должны дети кормить, а у вас большие мужики мамину пенсию пропивают! Вот у меня дедушка жив, совсем старый, так я с братьями ссорился, кто его кормить будет. Он мой дом выбрал, это мне честь!

— Бывает, что нет детей, умерли. Кто тогда кормить будет?

— У меня пятеро детей. Вот так все сразу возьмут и умрут? Тогда я тоже умру.

— Это у тебя, а у большинства — по одному ребёнку, — возразил Юра, вспомнив отчего-то Надьку, которая, поди, и не заметила, что отец из дому исчез. Как же, будет она его на старости лет кормить!

— Не у большинства, а у вас! У нас в каждой семье много детей, а у вас один — и тот непутёвый. Говорят, что малые народы вымирают. Неправда это! Мой народ не слишком большой, но мы не вымираем. Это вы, русские, вымираете! Работать разучились, даже детей делать разучились. Землю забросили, лука себе вырастить не можете! Скажи, я не прав, да?

Возразить было нечего, но Юра упрямо сказал:

— Не прав. То есть прав, конечно, но должны же мы когда-то за ум взяться? У нас, у русских, всегда так: сначала развалим, что только можно, а потом за ум берёмся и всё делаем как надо.

Ашур с сомнением пожевал губами и ничего не сказал, понимая, что можно ругать настоящее другого народа, но нельзя, если ты не враг, подвергать сомнению его надежды на лучшее будущее.

Разговор как-то сам собой стих, начал стихать и дождь. В конце улочки показался вымокший до нитки Богородица.

— Ты-то куда? — крикнул Юра, высунувшись из кабины.

— Да я подумал, вы там с мешками корячитесь, а я на лавочке сижу… Вот и пришёл.

— Ладно, — сказал Юра. — Это уже не дождь, а слезы. Давайте разгружать.

Сетки перетаскали живой рукой, уложили на поддоны, заранее подготовленные рачительным Ашуром. Оглядели плоды своего труда: луковицы жёлтые, нарядные, в шуршащей чистой шелухе, которой так хорошо красить яйца на Пасху. Ни одна не подмочена и не помята. Конечно, по совести говоря, это плоды труда Ашура и его большой семьи, но всё-таки и Юра с Богородицей приложили к ним свои руки, и карачаевский лук это запомнил. Всякий плод помнит прикосновение любых рук и, как сказал бы экономист, доносит его до потребителя. Бывает, разрежешь луковицу, а она слаще яблока! И, плача от жгучей сладости, принимаешься есть искрящиеся кольца и не можешь оторваться от этакой вкусноты. Это значит, заботливые руки растили лук, везли и укладывали тебе в кошёлку. А если ты для растившего лук не человек, а безликий потребитель, такой лук лучше не покупать.

Строго говоря, вышесказанное относится не только к луку.

Подошёл Ашур, протянул две сотенные бумажки.

— Так хорошо?

— Что ты!.. — испугался Юра. — Мы же не за деньги, мы так помогли. Ведь лук бы и вправду пропал!

— Ты меня слушай! — в голосе Ашура послышалась неожиданная твёрдость. — Вы хорошие люди, вы мне сильно помогли, за это вам спасибо! Но за работу нужно деньги. Это тоже у вас, у русских, неправильно. Я плохо говорил, что вы все бездельники. У вас есть люди, которые умеют работать и любят работать. Но почему вы считаете стыдным брать деньги за хорошую работу? Почему у вас стыдно быть богатым? Вы же деньги не украли, вы их заработали! Вот ты будешь работать бесплатно, жить как нищий и чувствовать себя духовно богатым. А другой, глядя на тебя, подумает: брать деньги за работу стьдно, а работать за просто так я не хочу. И он вообще не станет работать. Ты подумай, может быть, у вас потому и работают мало, что зарабатывать считается стыдным?

— Ну… — протянул Юра.

— Не надо «ну». Бери деньги и никогда больше не отказывайся от того, что честно заработал.

Двести рублей очень вовремя пополнили изрядно прохудившийся бюджет странников. Но главное, они посеяли сомнение в их бескорыстных душах. Оно ведь и вправду получается: если нехорошо получать деньги за работу, то и работать нехорошо. А это значит, что работать за бесплатно — глупо и безнравственно. Такая работа, вопреки кажущейся очевидности, никого не воспитывает, а напротив, служит дурным примером. Вот как тут быть?

— Неладно что-то в Датском королевстве… — вздохнул Юра. При чём тут Датское королевство, он и сам не мог сказать, но так говаривала его первая учительница, Клавдия Степановна, когда разбирала Юрины ошибки, и слова эти пришлись к месту очень кстати.

— Родненькие, а вы, случаем, не в Савелово едете? У нас там как раз дорогу ремонтируют. Подкинули бы меня, а?

Опять тётка, словно списанная с предыдущих, и мешки при ней. Не двадцать, конечно, но для женских плеч и двух более чем достаточно. Смотрит с надеждой: вдруг мужики и впрямь едут в это неведомое Савелово? И как, скажите, брать с такой деньги? Но главное… ведь собирались ни в коем случае в сторону не сворачивать, покуда в Москву не въедут. А теперь посудите сами: где Москва и где Савелово?

* * *

Так и ползли, на судьбу не жалуясь, радуясь, что места пошли сухие, и не думая, что Тверь стоит на окраине огромнейших болот, питающих истоки Волги, а само название «Москва» в переводе со старых угорских языков означает «болотистая речка». И таким манером заехали в Ярославскую область.

Оно бы и ничего, Ярославль тоже граничит с Москвой, и Волгу удалось форсировать, правда не в Кашине, а в Угличе — криминальной столице русского царства времён богобоязненного Фёдора Иоанновича.

Места были свои, лесные, только древнеславянский протяжный говор, где до сих пор слыхать отмершие гласные ер и ять, сменился бойкой ярославской скороговоркою с проглатыванием всех, кажется, букв, что отмерших, что живых. И ласковое новгородское «жаланненькой» сменилось на такое же ласковое, но куда более краткое «милок».

— Далёко, милок, едете?

— В Москву.

— Ишь, куда… Токо так вы к Москве не попадёте. Тудой дорога к Ростову.

— Нам говорили, можно и так…

— Можно-то можно, токо осторожно. Поезда ходят хорошо, а вашей машине неделя ходу.

— Ладно, разберёмся. Переночевать-то у вас есть где?

— Не знаю, милок, что и сказать. Эт' дело такое, многие боятся. У Нинки можно бы, тока у ей мужик параличный лежит, расслабило его. А сын в запое. Трактор купил, вот и обмывает, месяц уже. Сейчас и вовсе кудой-то убрёл, так что Нина вас не пустит. Вот у Васи Фёдорова можно, ён разведённый, живёт один, ему бояться нечего. Жена в Киеве осталась, и дочка взрослая. Прежде-то Вася офицером был во флоте. А спился, водка его сборола. Их на Севере как зашлют на дальний остров на всю зиму, то им и делать нечего, как водку пить. Вот и спортился мужик. А так ён добрый, вы ему бутылочку поставьте, и ён пустит.

— Не-е, мы сами не пьём и бутылочки у нас нет.

— Тогда и не знаю…

— А у вас-то можно?

— Ой, что вы! Я боюсь, да и места в избе нету…

Юра хотел сказать, что уж их-то бояться не надо, но потом вспомнил про досрочно освобождённого Саню Голубева (сбитые костяшки на кулаке ещё не вполне зажили) и не стал настаивать. Народ по деревням живёт пуганый, незачем пугать его сильней.

— Нам бы хоть на сене пристроиться, — попросил Богородица.

— Так эт', милки, сколько угодно! — сразу оживилась старушка. — Вона сараи за деревней — выбирай любой. И тоголетнее сено есть, и свежее… И хорошо там, никто не потревожит!

— Поехали, — обречённо сказал Юра, которому очень не хотелось ночевать на улице. Ночи уже были прохладные, хотя если зарыться в сено как следует, то утренник пройдёт незамеченным.

Подъехали к сараям, выбрали тот, что с сеголетним сеном. С виду сено было одинаковым, но запах сразу сказался.

— Ты на бабку-то не серчай, — сказал Богородица. — Откуда ей знать, что мы за люди?

— Я и не серчаю, но всё равно обидно. Кинули куртки на сено, достали немудрящую снедь, приготовились ужинать. Почему-то вдруг подумалось, что поприелся за последние два месяца копчёный сыр и частик в томате. А спецовка и цивильный костюм, такие жаркие в июне, даже в первые августовские ночи уже не кажутся надёжной защитой.

Нет, решимость доехать и повидать Москву ничуть не уменьшилась, просто тоска взяла, что опять никто не пустил переночевать. В прошлые века народ как-то ходил по земле и не пропадал подчистую. Конечно, тогда всяких постоялых дворов было побольше, чем сегодня колхозных гостиниц, но ведь и в избы пускали. И куда растратилось знаменитое русское гостеприимство? Каждый сам по себе, каждый сам за себя, один Богородица за всех. Потому и бродит по миру бомжом.

— Эй, милки? — раздался снаружи голос давешней негостеприимной бабки. — Как вы там, живы? Нате, я вам покушать принесла.

Всё-таки мало надо для счастья! Горячая картошка, зелёный лук и благоухающее жареными семечками подсолнечное масло. Самые прекрасные русские ароматы. Навязшую в зубах рекламу: «Запах еды, а не масла!» — иначе как вражеской диверсией нельзя назвать. Какой может быть запах еды без масла? Тогда уж лучше касторкой картошку поливать, тоже пахнуть не будет.

Когда сидишь над миской, источающей картофельный пар, совершенно невозможно поверить, что каких-то двести лет назад ничего этого на Руси не было. Лопали пареную репу, гороховую и ячную кашу с конопляным маслицем. Крестьянин Бокарёв, что первым среди людей отжал масло из семян подсолнечника, двести лет назад уже родился, но бегал без порток, в одной рубашонке. А впереди ещё были картофельные бунты и злое прозвище «чёртово яблоко», данное административно вводимой картошке. Недаром сказано: «Насильно мил не будешь». И в то же время тот же народ объявил: «Стерпится — слюбится». Кто-то подумает: «Неувязка!» — а на деле никакого противоречия нет, есть правда жизни. Холоп опричных времён в нынешней стране Россию, поди, и не узнал бы, а она та же самая. И сколько бы ни стонали профессиональные плакальщики о гибели русской земли, «Сникерсом» Русь не задавишь — она и не такое видывала.

Столь возвышенные мысли рождает запах горячей картошки с подсолнечным маслом.

Отдаривать бабку Нюшу было нечем, так что поблагодарили на словах и устроились на сене, пообещавши, что огня жечь не будут.

— Мы и не курим, — пояснил Богородица, — прежде случалось, а теперь бросили. И без того на земле дышится трудно.

— Эт' хорошо, — похвалила хозяйка, — а вот Васенька, сосед мой, с этим беда… Как выпьет, то ляжет в постелю и давай дымить. За два года у него трижды тюфяк горел. Я уж его ругала-ругала!.. Сам сгоришь — туда тебе и дорога, так ведь и нас спалишь заодно! А ён смеётся, охальник, ничем его не прошибешь. Ён младшенький в семье был, балованный и потому неслух. Теперь уж от семьи никого не осталось, а баловство осталось. Вот ведь как бывает.

— Совсем никого? — спросил Богородица.

— Сестра есть, старшая, в нашей же деревне. Вася-то, как его жена выгнала, приехал и в мамином доме поселился. А у Маши, сестры евонной, свой дом на том конце. Только они друг к другу не ходят; пьёт Васенька сильно. Пенсия у него большая, денег девать некуда.

— А маленькая была бы, так он и пить бы бросил?

— Ещё больше бы запил! — убеждённо произнесла бабка. — Пьют не от денег, а от баловства. Я ж говорю, пороли его мало. У нас про куряжек такую сказку говорят:

Поехали старик со взрослым сыном рыбку ловить. Выгребли посредь озера, сидят, ловят, и захотелось им покурить. Отец покурил, на окурочек поплевал и в кисет спрятал, а сын — в воду бросил. Тут-от старик как даст ему подзатыльника!

— За что, папаня? А старик отвечает:

— Ты что, пожар хочешь устроить?

— Какой пожар посредь озера ? Я же в воду кинул!

— Да ? Вот ты так приобыкнешь окурки непогашенными кидать сначала в воду, а там и в сено кинешь. Вот тебе и пожар!

Слушатели покивали сказке, потом Юра повторил:

— У нас никаких окурков не будет, некурящие мы.

— Тогда спите спокойно, — старуха забрала опустевшую миску, распрощалась и уковыляла в свою избу.

Спать устроились там же, где ужинали: зарылись в сено — и все дела. Только что были люди, и вот уже сарай пуст, лишь глухие голоса доносятся из глубины:

— А хорошую сказку рассказала хозяйка…

— Хорошую-то хорошую, да кто ж её слушает? Как кидал народ незатушенные хабарики, так и кидает. Особенно в городе.

— Верно. В городах народ избалованный. Привыкли на мостовую что ни попадя бросать, мол, не загорится. А что сами среди грязи живут, о том они не думают. Когда кругом тебя мусор, то и в душе мусор. А с грязной душой чисто не проживёшь.

— Можно подумать, асфальт им вместо пепельницы кладут. Ничего не ценят. Свежий асфальт — красивый, гладкий, чистый, прямо душа поёт. А через день глянешь — всё загажено. Одно слово — гады.

— Не сердись, это они не со зла, просто учили их не тому, что надо. Сейчас детям сказок никто не рассказывает, а только по книжкам читают. «Колобок, колобок, я тебя съем!» — вот они и гоняют всю жизнь за колобками, кто больше съест. Всю землю упаковками усыпали от съеденных колобков. И на душе у них тот же упаковочный мусор, хоть дворника с метлой запускай.

— Ага! На уме — фантики, в сердце обёртки. Тебя послушать — не люди кругом, а мусорные урны ходят… Не, тут не в грязи дело, а просто народишко пустой. А что грязь кругом, так свинья грязи найдёт. Пороть их надо было больше, а не сказки рассказывать.

Голоса доносятся неразличимо, а прислушаешься — сразу понятно, кто какие слова сказал.

Беседа затихла сама собой, спор сменился дружным похрапыванием.

Сон Юре приснился скверный. Снилось, будто бы спит он на сеновале, но не в далёкой ярославской деревне, а в родной Найдёнке, куда ни с того ни с сего прикатили на иномарках «новые русские» и среди них — битый Саня Баклан. Незваные гости шумят без толку, тревожа старух, которые не спят давно, но света зажечь боятся, чтобы не привлечь ненужного внимания. Дрожат за огороды: а ну как понаехавшие выкопают всю картошку и увезут на своих «мерседесах»? А городским до картошки дела нет, они празднуют что-то своё, новорусское. Изоравшись вдоволь, принялись фейерверк пускать; ракеты с сухим треском рвутся в тёмном небе, рассыпая цветные искры. Никак день рождения у кого или очередное досрочное освобождение…

От злости Юра даже проснулся и с полминуты лежал, прислушиваясь к характерному салютному треску, который и впрямь раздирал ночную тишь.

Кому понадобилось палить из ракетниц в здешней-то тмутаракани?

С кряхтением Юра выбрался на волю, проваливаясь по колено в свежее, неулежавшееся сено, подошёл к выходу из сарая, выглянул наружу. Пляшущие отсветы играли на верхушках посаженных вдоль деревенской улицы берёз и старых дубов. Горел один из домов — никак тот самый, в котором, по словам вчерашней бабушки, обитал спившийся офицер Северного флота.

Накаркала, старая!

Юра метнулся обратно в сарай, принялся на ощупь искать сапоги.

— Манька, вставай! Пожар!

Слово это не способно разбудить разве что мёртвого. Богородица взвился из сенных глубин, словно его прижгло пламя близкого пожара. В руке уже светился фонарик, обе пары сапог разом нашлись, путешественники споро обулись (безумие бежать на пожар босиком, без обуви только сам покалечишься и никому не поможешь) и помчались туда, где с весёлым хрустом плясало пламя.

Легко сказать — помчались… Бежишь, а ноги подкашиваются, в животе противно тянет и хочется повалиться набок, забиться в бурьян. Ведь не смотреть торопишься, не глазеть, любопытствуя, ты здесь единственный человек в силе… Пожарные когда-то ещё приедут, и от тебя зависит судьба людей, только что кормивших тебя картошкой с зелёным луком.

Надо бы кричать всполох, людей будить, а горло перехвачено, и сил едва хватает, чтобы не остановиться, а ковыляющей побежкой через огороды торопиться навстречу беде.

От деревни наконец донёсся женский крик:

— Горим!..

Юра перевалился через плетень и очутился на улице возле погибающего дома. Окна жарко светились, стёкла уже вылетели, и языки пламени торопливо лизали бревна стен. Крыша в одном месте лопнула, взрывающийся шифер с салютным треском разлетался во все стороны.

А ведь там, в самом полымени, человек… незнакомый спившийся зимовщик Васька, капитан-лейтенант Северного флота… Значит, бросаться туда… на верную смерть?..

Юра подбежал к крыльцу, рванул дверь. Должно быть, именно этого толчка недоставало, чтобы внутренняя дверь, ведущая в сени, сорвалась с петель и изнутри ударило вихрящееся пламя. Юра отшатнулся, как ошпаренный. Хотя почему «как»? Опалило, что свинью паяльной лампой.

— Назад! — закричал откуда-то Богородица. — Сгоришь, дурак! Соседние дома спасай!

Сам Богородица уже тащил лестницу, приставил её к дому хлебосольной, хотя и негостеприимной бабки и споро полез наверх. Потом сообразил, что без воды на крыше делать нечего, и ринулся на поиски ведра. Юра метнулся ко второй избе, соседствующей с горящим домом. Приставная лестница обнаружилась здесь же, на крюках, вбитых в стену. Пока снимал драбину с крюков, из-за угла показалась хозяйка, женщина крепкая, хотя и преклонных годов,

— Ой, лишенько!.. — голосила она, — Ой, беда!

Впрочем, в руках у неё было ведро с водой, так что наверх Юра полез во всеоружии. Размахнулся, плеснул на дранковую крышу, уже горячую от близкого пламени. Вода скатилась, смочив ничтожно малую часть кровли.

— Ковш дай! — закричал Юра. — Из ковша надо плескать, так никакой воды не хватит!

Спустился, зачерпнул воды из пристенной бочки, снова полез наверх. К тому времени старуха притащила ковш, и Юра уже не тратил воду впустую, а зачерпывал и плескал широкими движениями, стараясь смочить как можно большую поверхность. Горячая дранка курилась паром, осколки шифера, летящие из огня, с тонким визгом ударялись в мокрое. Почему-то ещё ни один осколок не клюнул самого Юру.

Пламя поднималось столбом, уже ничем не сдерживаемое. Треск, хруст… Огненный великан пережёвывал добычу: дом и человека, час назад жившего в этом доме. Близкое пламя прожигало одежду, терпеть становилось невмоготу, и очередной ковш Юра вылил себе за шиворот. Вода оказалась горячей, видимо, хозяйка, исчерпав бочку с дождевой водой, принялась таскать воду из котла топившейся с вечера бани.

Ещё несколько человек, все как на подбор немощные, показались из темноты. Пожар разбудил уже полдеревни. Разноголосый бабий вой прорывался сквозь хруст пламени.

— Богородица, пронеси! — голосила какая-то старушка, вздымая к ночному небу икону Неопалимой купины.

— Воду таскай, — орал в ответ Богородица, — тогда и пронесу!

Крыша погибающего дома рухнула, взвихрив тучу огненных галок. По счастью, ветер понёс их не на дома, а в сторону огородов.

Вниз Юра старался не глядеть; теперь, когда крыши не было, сверху просматривалась внутренность горящего дома, и Юра боялся увидеть среди пламени человеческую фигуру. Хотя, если хозяин остался в доме, ему уже всё равно. А вот соседний дом надо спасать во что бы то ни стало. Если огонь охватит дранковую крышу, галок и головней вдоль деревни полетит столько, что остальные дома будет уже не спасти никакими силами. К тому же, по рассказам вчерашней бабки, в этом доме, в десяти метрах от полыхающей смерти, лежит парализованный старик, которого, ежели сено на чердаке займётся, живым вытащить не получится.

Рухнула дворовая крыша, новый столб горящего мусора взвихрился в небо.

— Трактор, батюшки, трактор сгорит! — закричала хозяйка. — Люди добрые, да помогите же!

Куда там — помогите… Бросишь оплёскивать крышу, сгорит уже не трактор, а вся деревня, так что и горевать по трактору будет некому.

Ведро в одной руке, ковш в другой, размах пошире, чтобы вода долетела до самого конька. Внизу занялся штакетный заборчик, идущий вдоль дороги.

— Забор ломайте! Огонь по забору идёт! — предупреждающе закричал Юрий.

Богородица, которому достался дом с шиферной крышей да ешё и стоящий за ветром, спрыгнул на землю, подбежал к забору, двумя ударами ноги перебил пряслины, поволок дымящийся с одного краю пролёт на дорогу— Эх, до чего легко ломается, что так трудно строилось!

— Мишку мово не видали? Мишка пропал! — причитала какая-то старуха.

— Трактор сгорит!.. — голосила другая.

— Пожарку вызвали? — запоздало вопрошала третья.

— Вовку разбудите, пусть ток выключит. Ток в огонь идёт — всех поубиват!

— Нету Вовки, может, и сгорел уже. Они вечор вместе с Васькой пили!

— Мишка-то мой где? Ён ведь тоже вместе с ними пил! Ой, тошнёхонько!

— Трактор-то, трактор отогнать надо!

Каждый орал о своём, и все вместе суетились по-муравьиному, подтаскивая в вёдрах воду, сбивая огонь, вздумавший пройти сухим прошлогодним бурьяном, которым зарос неухоженный Васькин огород… И поваленный заборчик разнесли по штакетинам, и видно было уже, что соседние дома отстоять удастся, а вот дровяной сарай обречён, а значит, обречён и стоящий вплотную к нему трактор, который, как говорят, ещё и обмыть толком, не успели.

Юра хотел кликнуть Богородицу, чтобы подменил его на дранковой крыше, покуда сам Юра попытается отогнать злосчастный «Беларусь», но тут увидал такое, что и кричать позабыл.

Белея, словно призрак, к сараю двигалась странная фигура. Сухой высокий старик в одном исподнем деревянно шагал, помогая себе ухватом и длинным печным сковородником.

— Лёша, ты-то куда? — но бабьи визги уже не могли остановить вставшего с постели паралитика. Он дошагал к трактору, отбросил свои удивительные костыли, легко, привычным движением впрыгнул в кабину. Дизель застучал с ходу, словно ждал этого мгновения. Калеча грядки, трактор прокатил по огороду и, отъехав метров на пятьдесят, остановился. Белая фигура в кабине не двигалась.

— Лёшенька!..

Со стороны дороги замигали синие огни, завыла сирена, из темноты побежали коренастые фигуры в касках, приехавшие споро развернули брандспойты, толстые струи воды ударили в крыши соседних домов, и Юра со своим ковшиком разом стал не нужен.

Теперь можно просто бродить, растирать по лицу насевшую сажу, бессмысленно что-то говорить и слушать чужие бессмысленные разговоры. Сразу оказалось, что неведомые Мишка и Вовка, которых так не хватало на пожаре, вовсе не сгорели, а преспокойно дрыхли у себя, но не в избах, а на сеновалах, и продрали заплывшие глаза, только услышав вой сирены. Так что отделалась деревня малой кровью: на пожарище предстояло искать одного Васю.

Заливать догоравший дом пожарные не стали, лишь занявшийся было дровяник окатили в две брандспойтные струи и обрушили внутрь остатки дворовой стены, чтобы огонь не вздумал распространяться дальше.

Юра и Богородица помогли вытащить из трактора параличного Лёшку. Бывший тракторист пытался что-то сказать, но звуки получались нечленораздельные. Сам идти он, разумеется, не мог, в дом его пришлось нести на руках.

На газике приехал милиционер-дознаватель и местная депутатша. Набежали ещё какие-то люди; оказывается, на том краю деревни, за пригорком, и не заметили, что соседи горят.

Теперь все ругали Ваську, чьи косточки дотлевали под слоем жаркого угля.

— От, всё дрова колол, полный сарай оклал, на два года, грит, хватит! На вот, получи, и без дров огня хватило, никакого крематора не надо!

— Говорила ему, дураку, не кури в постели. Как же, послушает ён! Ну, уж теперя накурился, дыму наглотался досыта…

Едва ли не последней приковыляла с того конца Васькина сестра. При ней и разговоры притихли, с Васькой все были в родстве, но Маша-то ему родная. Растерянным взором смотрела Маруха на то, что осталось от материного дома.

— Ой, Васенька, — не произнесла, а словно пропела она, — да что ж ты наделал? С маменькой встретишься, спросит мама: как моим добром распорядился? Ты-то ей и скажешь — всё тебе, мама, принёс, ничего людям не оставил…

— Что ж это они? — шепнул Юра Богородице. — Человек ведь погиб, а они о дровах да о наследстве…

— Как обучены, так и горюют. Ты не на слова смотри, а в душу. А слова — звук пустой, сотрясение воздуха.

Бойцы начали наконец заливать и само пожарище. Двое, вооружившись баграми, растаскивали обугленные брёвна, милиционер расспрашивал, где стояла у владельца кровать и где именно следует искать, не осталось ли от погибшего хоть что-то, позволяющее документально констатировать смерть. Люди, только что объединённые общей опасностью, разделились на тех, кто занят делом, и зевак.

— Ехать бы отсюда… — тихо попросил Богородица.

— Погоди, — остановил напарника Юра. — Следователь ещё опрашивать будет. Нельзя сейчас уезжать. Хорошо хоть не майор Синюхов по тревоге прикатил, а то неприятностей не обобрались бы.

— Синюхов вроде бы в Новгородской остался.

— Как же, остался… Он у нас вездесущий и без пяти минут всемогущий.

— А по-моему, так обычный мент…

— «По-моему» да «по-твоему» — через чёрточку пишется, а «по-евонному» — как ему захочется. Захотел бы к нам докопаться, так и в Ярославской бы достал.

Народ вокруг коптящего, выгоревшего пятна заволновался, сгрудившись плотнее.

— Никак нашли беднягу, — сказал Юра. — Пошли, посмотрим.

— Я такого в жизни насмотрелся, — Богородица покачал головой и присел на выпирающий из земли камень. — А ты иди. Зрелище больное, но поучительное.

Юра кивнул и пошёл к пожарищу один. Ничего поучительного он там не увидел. Пожарный разгребал штыковой лопатой угли, а остальные высматривали, что он выкопает.

— Вон вроде кость торчит, — произнёс копавший, остановившись на минуту. Народ подался было вперёд, но когда боец попытался вытащить находку, она немедленно рассыпалась.

— Вот, Васенька, — констатировала Маруха, — разнесёт тебя ветром, что и хоронить нечего будет.

— Туда копай, — приказал милиционер, прикинув расположение кости. — Если что и уцелело, то там.

— Нашёл, — почти сразу отозвался боец. — Вот он куда забился…

Осторожно поддев лопатой, он поднял чёрный, бесформенный ком. Следователь подставил найденный среди углей покорёженный тазик, находку перевалили туда и склонились над ней.

— Точно, он! Вот позвонок торчит, а это никак бедренная кость. Жопень нашли, чем думал мужик при жизни, то и уцелело.

— Ой, Васенька!.. — заныла сестра.

— Патологоанатому будет в чём покопаться, и ладно, — сказал следователь. — Заливайте, что тут осталось, я покуда показания отберу да поедем.

Заносить Юру в протокол следователь не стал; человек посторонний, понадобится — где его искать? — а дело чистое, пожар не криминальный. На всякий случай записал данные в книжку, а в протокол внёс только местных жителей.

Покуда старухи по одной забирались в милицейский газик, остальные продолжай и судачить. Вопрос теперь стоял о похоронах.

— Гробик попросить маленький сделать, как для младеня. Пахомов сделает, я знаю. Костюмчик у меня есть, Васин и был, токо мал оказался, обувку куплю новую, в гробик сложу аккуратненько, а Васину костку в холстиночку заверну и сверху положу. Так оно и хорошо получится.

— Костюм-то ему зачем? — спросил Юра, перед глазами которого стоял обугленный кусок мяса, оставшийся от бывшего капитан-лейтенанта.

— А как же ён на том свете — голышом будет?

— Ежели он в рай попадёт, там ему казённое выдадут, а если в ад, то и это отнимут.

— И пускай отымают, а я всё сделаю как надо.

Последненький ён у меня, больше братьев не осталось.

Так вот, всухую, без слезиночки оговаривали посмертную судьбу ушедшего. Депутат объясняла про страховку, а больше никакого наследства от Васи не предвиделось, разве что обрубленный провод, подводивший электричество к сгоревшему дому, кто-то из присутствующих свернул в кольцо и вручил новой хозяйке. Вряд ли родная дочь приедет из Киева оспаривать права на десять метров алюминиевой проволоки.

К огорчению старух, оставшийся от Васи кусок следователь забрал с собой, в криминалистическую лабораторию. Уехали пожарные, укатила депутатша, последним отбыл следователь. Теперь деревне предстояло жить, как будто ничего не случилось. Ещё день пожарище будет куриться тяжёлым паром, а народ ковыряться в горелом, пытаясь сыскать ещё какие останки, а потом и впрямь всё забудется, только Маша будет безуспешно требовать возвращения Васиной костки, которую никто, разумеется, не повезёт из областной криминалистической лаборатории в родную Васину деревню. И заказанный детский гробик останется бесполезно рассыхаться на чердаке Машиного дома.

Начали собираться и Юра с Богородицей. На прощание их накормили как следует, горячим. Можно было бы и в баню попроситься, смыть гарь и копоть, ради такого дела хозяева спасённых домов наскоро истопили бы не успевшую остыть баньку, но путешественники не стали зря озабочивать хозяев. И без того неловко слушать благодарности и похвалы. Эка заслуга — прибежали на пожар. Тут и впрямь любой поступил бы так же. Уже перед самым отъездом к ним подошла Маруха, протянула скомканную десятку: