Золото Хравна Пастернак Мария

— Черт побери, это еще кто?

— Мир вам, добрые люди! — на бегу крикнул Торлейв. Длинные сильные ноги несли его легко; подкатив, он с удивлением оглядел всех. — Я Торлейв Резчик, сын Хольгера с Пригорков, а вы кто будете?

— Резчик с Пригорков — звучит внушительно, — ухмыльнулся Филиппус Финн.

— Ах да, я же видел вчера вас обоих в «Красном Лосе», — вспомнил Торлейв. — С вами был государев человек — Нилус Ягнятник из Гиске. И еще двое-трое.

Стюрмир, сын Борда, зло покосился на Торлейва снизу вверх, но ничего не ответил.

Торлейв был высок, не ниже стоящего рядом Финна, широк в плечах, худ и поджар. Широкая мягкая куртка его подпоясана была пестрым тканым кушаком и поверх него — кожаным поясом. Скреплявшая ворот пряжка давно отлетела, вместо нее в петлю застежки продета была остуганная щепка. Из-под куртки виднелся подол линялого синего кьёртла[37] с тесьмою, затканной красными и белыми фигурками оленей.

Худые ноги Торлейва были обтянуты длинными вязаными паголенками[38] и обуты в туго зашнурованные высокие пимы. На поясе справа висел нож в ножнах с медными заклепками, рядом с ним — поясная сумка, а слева — небольшой топор в кожаном чехле. Торлейву и в голову не пришло бы, что кто-то может принять его рабочий инструмент за боевую секиру, но Вильгельмина, замершая от напряжения и страха, заметила, что Стюрмир бросил на топор быстрый оценивающий взгляд. Торлейва же меч на бедре охотника нисколько не удивил: после случившегося с лесорубом никто в округе не выходил из дому без оружия, и даже сам сюсломан[39] Маркус глядел на такие нарушения сквозь пальцы — лишь бы не вышло драки или смертоубийства.

Длинное смуглое лицо Торлейва было открыто: капюшон коричневого куколя болтался за спиною, темные жесткие волосы припорошил снег. Серые глаза смотрели серьезно и прямо: он еще издали увидал гостей и торопился выяснить, в чем дело.

— Кажется, я тоже видел тебя в «Красном Лосе», — с ухмылкою просипел Финн. — Ты собирал за нами кружки и миски.

Торлейв кивнул, нисколько не смутясь.

— После смерти дяди гостиницу держит моя тетка Агнед, — сказал он. — Ей тяжело справляться с хозяйством, а работник ее вчера захворал. А что за дело у вас, хёвдинги[40], здесь, на Еловом Острове?

— Теперь и я припоминаю, — усмехнулся Стюрмир. — Один старик даже будто бы сказал, что ты хороший резчик и плотник, можешь сладить хоть корабль.

Торлейв приподнял широкую бровь.

— Ну, корабль — едва ли… Так что надобно вам, хёвдинги?

— А что за дело плотнику с Пригорков до нашей надобности на Еловом Острове? — неприязненно поинтересовался Финн.

Торлейв повернулся к нему.

— Я воспитанник и друг Стурлы. Приглядываю за его дочкой Вильгельминой и за порядком на хуторе, покуда хозяин в отъезде.

Финн смерил Торлейва насмешливым взглядом:

— Такому, как ты, я бы свою дочку не поручил.

Торлейв сделал вид, что не расслышал этих слов.

— А вы-то сами кто будете, хёвдинги?

— Мы охотники, — сказал Стюрмир. — Здесь мы по просьбе господина Ботольва, лендрмана. Мы с ним старые знакомцы. Он прознал, что мы промышляем неподалеку, и призвал нас выследить волков и убить их. Ты, хоть и с Пригорков, о волках-то, поди, слыхал?

Торлейв хмуро кивнул.

— По всему видать, не простые это волки, — продолжил Стюрмир. — Говорю тебе о том, плотник с Пригорков, по секрету, ибо просили нас не пугать жителей херада без нужды. Ну да сдается мне, ты не из тех, кого легко запугать.

— Что-то я все равно не понимаю, хёвдинги, при чем тут барон Ботольв? Неужто бондов в нашей округе недостанет для волчьей охоты?

Стюрмир усмехнулся.

— Скажу не хвалясь, плотник с Пригорков: едва ли от Тёлемарка до Нурланда найдется кто-то, кто бы справлялся с такой работой лучше меня и Нилуса Ягнятника из Гиске.

— А про Белую Волчицу ты тоже слыхал, плотник с Пригорков? — с каким-то особенным выраженьем вдруг спросил Финн. Он сощурил один глаз, другим же в упор глядел на Торлейва.

Тот пожал плечами.

— Сказок за свою жизнь наслушался я немало.

— Помалкивай, Финн, — процедил Стюрмир сквозь зубы.

— Однако, — продолжал Торлейв, — какие бы умелые охотники вы ни были, все же мне невдомек, что за надобность у вас на хуторе Стурлы Купца?

— Ночью выследили мы двух этих бестий, — пояснил Стюрмир. — Шли за ними до самого хутора, но тут они как сквозь землю провалились. Полагаю я, что они успели побывать в усадьбе родича моего Стурлы.

— Что-то отец не рассказывал мне никогда о том, что у него есть родич Стюрмир Грош, сын Борда, — произнесла Вильгельмина. Она немедленно поняла, что проговорилась, и покраснела.

Стюрмир живо обернулся.

— Какой отец? Да ты солгала мне, крошка? Ты вовсе не служанка, а дочка Стурлы?

— А вы меня не спрашивали, — дерзко вздернув нос, отвечала Вильгельмина. — Вы сами решили, что я служанка. И к тому же я вам не крошка.

— Так ты и есть Вильгельмина, дочь Стурлы, правнучка старой Йорейд с Таволгового Болота? — Финн склонился над плетнем и вгляделся в лицо Вильгельмины с любопытством и страхом. Казалось, сделай она хоть одно движение в его сторону — он в ужасе отпрыгнет назад. — Что ж, я должен был догадаться, — неприязненно прошипел он. — Ты похожа на свою прабабку и на всю эту вашу породу!

Вильгельмина снова вспомнила то бормотание в ночи сквозь бурю и ветер — и закусила губу.

— Помалкивай! — зло буркнул Стюрмир.

— Не могу я взять в толк, что здесь происходит, — сказал Торлейв и перехватил лыжный шест за середину. — И разговоры ваши мне не нравится, — добавил он, хмуро глядя на охотников. — Может, ты, Мина, объяснишь мне?

— Они хотели войти, а я сказала, что Буски не любит чужих. Тогда вот этот, который утверждает, что он мой дядюшка, пообещал пристрелить Буски из самострела. Я испугалась.

— Зачем же вы пугаете девушку? — спросил Торлейв и прямо посмотрел в глаза Стюрмира.

— Знал бы я, что говорю со здешней хозяюшкой! — рассмеялся тот. — Я тогда и речь бы вел со всем уважением. Следовало тебе, племянница, сразу сказать мне, кто ты есть. Я-то полагал, что она кухонная девчонка. И как мне было разговаривать с нею, плотник с Пригорков, когда этот пес и в самом деле готов был перегрызть нам глотки? Он и сейчас кипит злостью, что твой дьявол.

Торлейв пожал плечами:

— Собака никому не обязана вилять хвостом.

— Ладно, — заулыбался Стюрмир. — Коли так, прости меня, милая Вильгельмина. Мы с твоим отцом и впрямь родичи, знавали друг друга в юности. В прошлые года, бывало, немало времени проводили вместе на охотах да пирах. Правда, когда виделись мы с ним в последний раз, этой весною в Нидаросе, ему было не до пиров… Уж отец-то твой непременно впустил бы меня, хотя бы для того, чтобы отдать долг, что обещал вернуть мне еще до Симонова дня.

— Что это задолжал вам Стурла? — удивилась Вильгельмина. — Он не берет денег взаймы, это его правило, я хорошо это знаю.

— Иногда человек изменяет своим правилам, — вздохнул Стюрмир. — Это случается гораздо чаще, чем ты думаешь, племянница.

— Чем вы ссудили отца? — настойчиво повторила Вильгельмина.

— Сожалею, племянница, но дела я обсуждаю только с мужчинами.

— Так обсудите со мной, — предложил Торлейв.

— О долге Стурлы Купца, сына Сёльви, я стану говорить только с самим Стурлой Купцом.

— Тогда что же еще вас держит здесь? — спросил Торлейв. — Как появится Стурла, так пошлет за вами в «Красный Лось».

Стюрмир смотрел на Торлейва, продолжая улыбаться довольно кисло.

— Пока что я пришел сюда не за этим.

— Всего-то навсего хотели мы поглядеть, нет ли следов за вашим амбаром да у коровника, — встрял в разговор Финн. — И ничего больше нам не надобно.

— Я же говорила вам: снегом занесло всё! — воскликнула Вильгельмина.

— Пусть войдут, Мина, — сказал Торлейв, посмотрев в ее распахнутые глаза, что стали еще ледянее и прозрачнее от гнева. — Пусть войдут и сами убедятся. Придержи Буски.

— Хорошо, — с сомнением в голосе произнесла Вильгельмина. — Раз ты говоришь, пусть будет так.

Она откинула засов и отвела Буски в сторону. Рычанье, которое пес сдерживал лишь из почтения к своей госпоже, клокотало в его широкой груди.

— Спокойно, Буски, спокойно, — говорила Вильгельмина, пока Стюрмир и Финн въезжали на двор. Торлейв вошел последним, прикрыл за собою створку ворот и улыбнулся.

— Не беспокойся, — сказал он. — Я за ними прослежу.

— Что-то мне не по себе от этих охотников, — поежилась девушка. — Я вот думаю: что сказала бы обо всем этом Порейд?

— А я думаю: почему этот Финн о ней упомянул?

— Должно быть, где-то встречал ее. Мою Йорейд не так легко забыть.

— Мне не понравилось, как он о ней говорил.

— Знаешь, я часто думаю о Йорейд, — сказала Вильгельмина, глядя в спины Стюрмиру и Финну, которые уже приближались к банному срубу. — Особенно когда на меня находит, вот как сейчас: чувствуешь что-то, но не можешь объяснить. Наверное, пора ее навестить. Я не была у нее с октября. А сейчас у меня такое чувство, будто она стоит рядом и говорит: «Вильгельмина, берегись этих людей». И за отца я начинаю волноваться. Что это за долг? И почему этот Стюрмир темнит? И вообще, кто он? Смотри, вон они уже подъехали к амбару. И правда ищут что-то…

— Они же сказали: следы волчьи.

— Длинный копает снег своей черной палкой. Он, что ли, раскапывает эти следы?

— Кто его знает. Я не сведущ во всех охотничьих хитростях. Может, он ищет помет? — Торлейв хмыкнул. — И вообще, выше нос, Рагнар Кожаные Штаны!

Вильгельмина понимала, что Торлейв хочет ее подбодрить, но не нашла в себе сил поддержать его шутливый тон.

Меж тем Стюрмир и Финн порыскали за амбаром и перешли к хлеву. Вильгельмина слышала, как они негромко переругиваются сквозь зубы. Их слова не предназначались для ее ушей, но она же не виновата, что слух у нее, как у лисицы.

— Может, он кривой, — проворчал Стюрмир.

— Сам ты кривой! Я все правильно рассчитал! — огрызнулся Финн. — Это чары! Она отвела его с помощью колдовства! Ты когда-нибудь видел, чтоб летело так? — и он описал в воздухе кривую указательным пальцем.

Вильгельмина удивилась.

— Слышишь? — спросила она Торлейва, глядя снизу вверх в его спокойные глаза. — Ты думаешь, они говорят про волков?

— Возможно, — коротко отвечал он. Слово «волки» не было для него пустым звуком, особенно сейчас.

Две недели назад в «Красный Лось» из-за Дальних Дубрав пришли трое лесорубов, которых нанял Откель Дуве для расчистки своего нового владения. Было то на святого Климента, и многие здешние бонды и издольщики после мессы отправились к Агнед пропустить кружку-другую пива по случаю праздника. Так что, когда перепуганные лесорубы вошли на постоялый двор, тот был полон народу. Этих лесорубов знали все в округе. Двое были братья, сыновья Торарина с Бабьего Двора — парни не робкого десятка; третий, Бёдвар из Хёдланда, тоже не из пугливых — здоровенный краснолицый детина, не дурак погулять и подраться. Перебивая друг друга, лесорубы рассказали, что этой ночью волки подходили к самому их костру.

— А вчера, как смеркалось, за холмом вой был такой чудной, — качая головой, прошептал Бёдвар из Хёдланда.

Завсегдатаи «Красного Лося», оставив кружки, подошли послушать. Лесорубы, то поминая всуе имя Господне, то сквернословя, то крестясь, то сплевывая, наконец объяснили, что произошло. К полуночи они ушли спать в свою палатку, одного же, как обычно, оставили караулить у костра — то был Сварт, сын Рунольва. Он должен был разбудить сменщика спустя какое-то время, но не сделал этого. Лесорубы проснулись поутру и подумали, что Сварт уснул у огня, но у потухшего костра его не оказалось. Головешки были разбросаны, будто Сварт пытался защититься ими от большого зверя. Снег тогда еще не выпал, и на мокрой листве и на грязи нашлось изрядно следов, старых и свежих. Бёдвар уверял, что попадались среди них и волчьи, а сыновья Торарина возражали: мол, только лосиные и лисьи да вроде росомаха пробежала стороной.

— Надо искать! — сказал старый Гуннар, сын Эйрика.

Хуторяне и селяне — и хозяева, и арендаторы, — всполошившись, замахали руками, заговорили разом. Вспомнили сотни историй о волках, оборотнях, колдунах, марах[41], троллях; припомнили и легенду о Белой Волчице, некогда обитавшей в здешних холмах. Всплыло имя старой Йорейд, и Торлейв, мывший в это время кружки на кухне, уронил одну. К счастью, о старухе вскоре забыли. Отряд, поспешно сколоченный из подвыпивших завсегдатаев, отправиться немедленно в лес не мог — дело шло к вечеру. Решено было дождаться утра. С рассветом у «Красного Лося» собралась лишь половина народу: кроме лесорубов, друзей пропавшего, пришли всего человек десять. Остальные то ли не решились, то ли жены их не пустили. Агнед тоже не хотела отпускать Торлейва: «Что бы мне Вендолин сказала?» — но он рассмеялся, поцеловал ее в макушку, прикрытую темным платком, и ушел.

Они бродили по лесу до заката, но ничего не нашли. На другой день лег первый снег, искать стало труднее, людей на поиски пришло еще меньше. Через два дня вместе с братьями-лесорубами, сыновьями Торарина, отправились лишь Торлейв да старый Гуннар. Обыскали овраг и расщелину за Свалами. Мокрый снег покрывал осеннюю слякоть, ноги глубоко проваливались в грязь, в прелые листья и глубокие лужи.

Ближе к сумеркам они нашли, что искали, но лисы и барсуки сделали это раньше них. Зрелище — не для робкого сердца.

Останки сложили в мешок и отнесли к церкви. Отец Магнус собрал всех, кто был поблизости, чтобы помолиться вместе за упокой души убиенного, от ярости зверя погибшего. Один из лесорубов все время поминал исчезнувший кошель с серебряными монетами, что был у Сварта на поясе, — накануне лесорубы как раз получили плату за расчищенный участок. Кто-то прошептал: «Зачем волку деньги?» «Возможно, это были не просто волки», — сказал кто-то другой. «И правая рука осталась нетронутой…» — добавил третий.

Неизвестно, кто первым произнес слово «варги»[42]. Но оно прозвучало — и глухим ропотом разнеслось по церкви, заставляя людей истово креститься.

Торлейв едва дождался, когда закончат петь «Requiem ceternum»[43], и вернулся к тетке. Она хлопотала в поварне. Гостей в тот день было немного, и она готовила ужин для себя, служанки, двоих работников и племянника.

— Знаешь, Агнед, — сказал он задумчиво, — ты ночью не ходи на двор.

— Это почему? — удивленно спросила она, перевернув палочкой лепешку на шипящем противне. — Наконец-то ты воротился! Я так беспокоилась за тебя. Сварта-то нашли?

— Нашли, — глухо отозвался Торлейв. У него не хватило решимости рассказать ей, что именно они нашли.

Однако гостей «Красного Лося» никак нельзя было упрекнуть в скрытности. На другой день тетка могла бы объяснить лучше самого Торлейва, почему с наступлением ночи ходить на двор не следует.

Тинг[44] собрали спустя пять дней. Нашедшие тело, в том числе и Торлейв, были вызваны как свидетели. Сюсломан Маркус постановил, что убийство совершено зверем, а потому ни кто-либо один из местных бондов, ни все они вместе не должны платить виру[45] королевской казне.

Теперь Торлейв даже припомнил, что барон Ботольв, присутствовавший на этом тинге вместе с несколькими своими дружинниками, говорил, что надо бы вызвать охотников — таких как Нилус, сын Сигхвата из Гиске, ибо Нилус — мастер изводить не только лихих людей — маркаманов[46] да разбойников, — но и медведей-шатунов, и волков-людоедов. Видимо, господин Ботольв сделал, как говорил. Слово «варг» могло напугать кого угодно, даже Торлейва, хотя он в основном опасался за Вильгельмину. Он и прежде почти каждый день наведывался на Еловый Остров и нередко оставался там ночевать, а после того, что случилось, подумывал, не перебраться ли ему от тетки, которая все-таки живет в людном месте, в дальний хутор на озере до возвращения Стурлы.

— Долго же они ищут, — пробурчала Вильгельмина.

Торлейв подкатил на лыжах к Стюрмиру и Финну.

— Хёвдинги! Сдается мне, что вы давно уже злоупотребляете гостеприимством хозяйки. Пора бы вам и в обратный путь.

— Хорошо, когда у юной дамы есть такой верный рыцарь, — едко усмехнулся Стюрмир.

— Ладно, Стюрмир! — просипел Филиппус Финн. — Оставь. Я сделаю новый. Было бы серебро.

— Мы уходим, — сказал Стюрмир Торлейву и Вильгельмине. — Жаль покидать тебя, племянница. Даст Бог, еще свидимся.

Финн мрачно усмехнулся.

— Скоро свидимся.

Вильгельмина смотрела вслед охотникам, покуда они не скрылись за ельником на том берегу.

Торлейв запер ворота на засов.

— Я так и не поняла, что им надо. Послушай-ка, что случилось со мною ночью, и скажи, что ты думаешь об этом. — И Вильгельмина рассказала Торлейву о ётунах и о том, что голос Финна напомнил ей вой ветра за окном.

Но Торлейв только хмыкнул:

— Пустые страхи.

Торлейв вырос на хуторе Пригорки, вблизи многих других усадеб. Его добрый нрав, а также мастерство резчика, плотника и столяра доставляли ему немало заказов. Его звали, когда надо было построить и украсить дом или стабур, но в основном он получал небольшие заказы. Скамьи, столешницы, табуреты, полки, сундуки, люльки мастерил он быстро и на совесть, вещи выходили из его рук прочные, ладные и служили долго. Молодого резчика часто приглашали то в одну, то в другую усадьбу, так что он был знаком с каждым бондом и крестьянином в округе. Знал он также всех батраков и работников, всех арендаторов, многих охотников, смолокуров и лесорубов, что промышляли в этих краях.

Близких родичей, кроме тетки Агнед, у него не было. Агнед заботилась о нем с тех пор, как он вернулся из монастыря. Она же нашла временных арендаторов для усадьбы Пригорки. Арендаторы не слишком радели о хозяйстве, но их усилий хватало для выплаты ежегодной подати королю и на денарий святому Петру[47] оставалось, а большего от них и не требовалось.

На постоялом дворе «Красный Лось» Торлейв с детства слышал много странных историй о старой Йорейд, ее дочерях и внучке. Однако ни его мать, Вендолин, ни отец, ни тетка Агнед, ни сам он никогда не верили этим россказням. Йорейд когда-то немало усилий приложила, чтобы вылечить его отца, и Вендолин часто повторяла, что, если бы не старуха с Таволгового Болота, Хольгер ни за что бы не протянул так долго.

Торлейв не раз вместе с Вильгельминой гостевал у ее прабабки. Ему даже нравилось бывать у старухи: так весело было им с Вильгельминой бежать вдвоем на лыжах, потом греться у простого, в несколько камней очага, слушать истории, которые рассказывала Йорейд. Низкий ее голос обладал удивительной силой и глубиной. Когда Йорейд говорила свои сказки, все вокруг будто исчезало — оставались лишь дверги[48], тролли, альвы[49], о которых она рассказывала, их волшебные леса и чертоги, заколдованные реки и горы, полные тайн.

Торлейв внимал сказкам сосредоточенно: так деды его когда-то внимали вдохновенным речам скальдов. Однако ум его, скептический и трезвый, далеко не всё принимал на веру. Торлейв смеялся, когда Вильгельмина относила в сени блюдечко сливок для ниссе, и подшучивал над ней, когда, просыпав соль, она зажмуривалась от страха и торопливо бросала щепотку через левое плечо.

Они обошли всю усадьбу и уже возвращались в дом, когда Вильгельмина остановилась у амбара — посмотреть на оставленные охотниками следы.

— И что это еще за новоявленный дядюшка? Никогда я не слышала о нем от отца.

— Сегодня я ночую у вас на хуторе.

— Ты думаешь, я испугалась?

— Нет, Рагнар Кожаные Штаны, ты ведь бесстрашный воин. По правде говоря, испугался я. Может, тебе до приезда Стурлы лучше пожить у моей тетки? Она будет только рада.

— А Кальв и Оддню? — удивилась Вильгельмина. — Как они справятся с хозяйством без меня?

— Значит, я переселяюсь к вам. Заодно и Кальву помогу.

— Что это?

У самой ограды уходило в нетронутый снег круглое отверстие, будто в сугроб ткнули палкой. Вильгельмина запустила руку в снег по локоть и извлекла на свет тяжелый арбалетный болт.

— Взгляни, Торве!

Он взял стрелу из ее руки.

Болт был короткий, без оперения. Торлейв стряхнул снег, и зазубренный наконечник засиял при полуденном солнце всеми четырьмя гранями. Черенок был глубоко всажен в толстое древко, скрученное из сухой свиной кожи, и обмотан для крепости суровой нитью. На серебре чернели врезанные в металл ряды знаков.

— Руны…

— Он серебряный! — воскликнула Вильгельмина. — И правда руны. Ты можешь прочесть?

— Похоже на старший футарк[50], — сказал Торлейв. — Только написана какая-то околесица… Возможно, это финские руны. Или, может, они спутаны нарочно, так бывает.

— Зачем?

Торлейв нахмурился:

— Не знаю. В монастыре меня не учили лопарской тайнописи.

— Торве! Это же колдовство, — упавшим голосом произнесла Вильгельмина. — Руны запутывают, когда хотят усилить заклятье, мне говорила об этом Йорейд. Что же нам делать? — Она с тревогой подняла глаза на Торлейва. — Йорейд читает любые руны! Она знает силу серебра. Она бы объяснила, что все это значит.

— Даже ребенку известно, для чего стреле делают серебряный наконечник, — пробормотал Торлейв, разглядывая находку. — Мы должны вернуть его охотникам и не встревать в их темные дела. Мне все это не по душе.

— Мне тоже, Торлейв!

— Надо сбегать в «Красный Лось» и отдать им их игрушку. В конце концов, эта штука немало стоит. Мы же не воры. Не будь он из серебра, я бы выбросил его в ту прорубь, что утром рыбаки проделали во льду у омута.

— Йорейд говорит, руны бывают добрыми и злыми.

Торлейв пожал плечами.

— Схожу к Агнед и оставлю у нее стрелу; пусть отдаст им, когда они вернутся.

— Пойдем вместе, — предложила Вильгельмина. — Я давно хотела навестить Агнед. Только я останусь в верхнем жилье, вниз спускаться не буду, раз там живут эти охотники. Не хочу с ними снова встречаться.

— Агнед будет рада, если ты придешь. И мне спокойнее за тебя. А охотников нечего бояться. В Городище будет кому за тебя заступиться.

— Пойдем прямо сейчас! Я только скажу Кальву, что не вернусь до утра. И попрошу Оддню, чтобы вечером проверила все запоры: Кальв стал стар, а у нее все же память получше.

— И пусть не выходят на двор с наступлением ночи! — добавил Торлейв.

Вильгельмина рассмеялась.

— Они такие суеверные, Торве, они и сами ни за что просто так не выйдут! Но я удивляюсь тебе: ведь это ты мне говорил, что не существует ни ётунов, ни троллей, ни альвов, ни ниссе… хотя и жаль.

— Я и сам теперь уже ничего не знаю, кто существует, кто нет, — сказал Торлейв, разглядывая болт у себя в руке.

— Ниссе уж точно существует! Кто же иначе кладет на Йоль монетки и пряники в мои башмаки?[51]

— Стурла Купец! — со смехом отозвался Торлейв, уворачиваясь от снежка, со всего маху запущенного в него Вильгельминой.

Пока она собиралась, Торлейв вместе со слугами ждал на крыльце.

— Стюрмир Грош, сын Борда… — проговорил Торлейв. — Скажи, Кальв, ты знаешь что-нибудь о нем?

Кальв неуверенно почесал в затылке, но Оддню, знавшая всё про весь свет, всплеснула руками и воскликнула:

— Это ж тот самый трёнд, охотник с Воронова мыса, дальняя родня нашего молодого хозяина! Фрида давеча рассказывала, что он промышляет в наших краях вместе с Нилусом Ягнятником. Говорят, сам господин барон Ботольв призвал их выследить тех волков, что задрали Сварта Лесоруба.

Оддню оглянулась через плечо: как бы Вильгельмина не услышала.

— Да уж, темная история вышла с этим лесорубом, — задумчиво проговорил Кальв. — Знать, Белая Волчица покинула наши края.

— Белая Волчица? — переспросил Торлейв. — Что-то я сегодня уже слыхал о ней.

— А прежде неужто не слыхал? — усмехнулся Кальв. — Ты, парень, будто и не в нашей долине вырос!

— Отчего же, слыхал и прежде, — пожал плечами Торлейв. — Еще от своей бабки Турид, когда та была жива. Она, когда загоняла нас с братом в постель, то пугала всякими байками, чтобы мы и носа не посмели высунуть из-под одеяла. Но едва ли это Белая Волчица убила беднягу Сварта. Я ведь был там, когда его нашли, упокой Господь его душу. Ничуть это не походило на сказку. Кетиль, старший сын Торарина, уж на что крепкий малый, но и его рвало, чуть наизнанку не вывернуло. А про меня и говорить нечего.

Оддню перекрестилась.

Кальв помотал головой:

— Белая Волчица наводила порядок в наших лесах. Она была госпожой, а не убийцей. Поговаривали, не простой она зверь. Сам я никогда ее не встречал, хоть разговоры о ней пошли на моем уже веку. Но тех, кто про нее рассказывал, я хорошо знал. И я им верю. Как-то она спасла от обычных волков Симона, сына Эрика, брата Гуннара из Городища. Симон уверял, что с нею был еще один волк, черный как смоль, и они вдвоем прогнали целую стаю. С тех пор люди не однажды видели их в разных местах. Однако давненько я уж не слыхал тех историй. Раз волки вновь распоясались в нашей долине — видать, Белая Волчица ее уже не охраняет.

— Либо она была оборотень, либо колдунья в обличье зверя! — Оддню испуганно поджала губы. — И неизвестно еще, на благо ли, на горе ли встреча с ней. Симон-то, сын Эрика, через три года пошел в горы да и сорвался в ущелье, так-то!

И она вновь торопливо перекрестилась.

— Да, она была госпожой этих лесов. А Симон, сын Эрика, мог бы меньше пить пьяного меда, перед тем как идти в горы, — возразил Кальв. — Не припомню, чтоб Белая Волчица кому принесла несчастье. Хотя многие страшились ее, да я и сам едва ли пожелал бы повстречаться с ней на ночной дороге…

Тут на крыльцо вышла Вильгельмина.

— Торве, я готова! — сказала она и улыбнулась.

Глава 3

Старое золото — чаши и кубки, некогда красовавшиеся на пирах франкских королей, драгоценные ожерелья бургундских королев, пояса и оголовья, собранные из древних монет, — мир давно забыл, когда чеканились такие. Золотые подвески с адамантами[52], королевская корона, серьги, фибулы[53], украшавшие рамена[54] знатнейших витязей прошлого, груды монет, что сверкают сквозь истлевшую ткань кошелей. Это не сон, не плод досужих мечтаний. Всё это было, было, хоть и кануло неведомо куда.

Много лет назад Хравн Бешеный — сын Сёльви с Воронова мыса, что в Северном Трёнделаге, знаменитый старый морской хёвдинг, — в последний раз причалил в заливе свою побитую волнами и французскими копьями шнекку[55] и навсегда сошел на берег, неся на плече два мешка из тюленьей кожи, доверху полных этого добра. Время разбойничьих походов закончилось, конунги давно навели в стране свои порядки. Такие люди, как Хравн[56], становились у себя на родине белыми воронами. Многие из них уплывали за море, в Исландию; но Хравн решил не покидать насиженных мест.

Хравн свалил золото к ногам своей жены Гудрун и дочери Ионы и отправился отсыпаться после похода. Золотой блеск больше не тревожил ум хёвдинга: желтые блестящие кружки монет, изображенные на них буквы и знаки, монаршие профили, лошади, львы, солнечные диски не будоражили его воображение. Молодость и зрелость его прошли бурно, он немало всякого повидал в жизни, настало время подвести итог. Желания Хравна отныне были самыми простыми: выдать замуж дочь, дать за ней хорошее приданое, дождаться внуков. Йона была его любимицей, такая же рыжая, как он, да и характером пошла в отца. Год назад сосватал ее за себя один из соседей — Орм Лодмунд, сын Стурлы. Знатный крепкий бонд, рачительный хозяин — всем был завидный жених Орм. Правда, был он при этом истовый христианин, настоящий святоша, что отца невесты вовсе не радовало. Но Хравн простил это будущему зятю — и свадьбу сыграли на славу. Все привезенное из последнего похода перешло младшей дочке: пусть живет со своим муженьком по-королевски.

Хравн не замечал взглядов своей старшей дочери Халльдоры, пока еще не просватанной девицы на выданье. Не видел слез зависти, которые проливала та ночами в свою подушку, зная, что ей никогда не дождаться от отца такого щедрого подарка.

Шли годы, и минуло их немало. Умер хёвдинг Хравн Бешеный. К Халльдоре посватался местный бонд — Стюрмир, сын Трюггви, и Халльдора вышла за него. Йона с Ормом давно уже поселились в усадьбе, которую Хравн дал за младшей дочерью; хотя Орму было отчего-то не по душе жить там. Халльдора все уши прожужжала своему мужу о том, как обделил ее отец наследством, и каждый раз, когда свояки встречались, Стюрмир, сын Трюггви, пытался поддеть Орма и спрашивал, где же золото его тестя. Орм лишь отшучивался в ответ: ссоры он не желал.

Меж тем Йона так и не зажила по-королевски, а вела хозяйство, как и подобает супруге зажиточного бонда: муж, дом, двор, дети, домочадцы, скот, слуги. Золото Хравна Бешеного не появлялось на столах во время пиров в доме Орма Лодмунда, не украшало его горниц. Никому не продавал его Орм, и никто не покупал у него ни чаш, ни кубков, ни древних монет. Халльдора много раз приставала к Йоне: где же отцово золото? Все не давало оно ей покоя. Иногда она намекала на то, что Йона могла бы поделиться с сестрою, все же отцовская добыча была разделена несправедливо. Однако Йона, как и ее муж, на расспросы отвечала уклончиво. Спустя несколько лет после свадьбы они покинули мыс Хравна — Воронов мыс — и поселились неподалеку от Медальхюса. В потомстве Господь не благословил их, и в живых из всех детей остался у них единственный сын Стурла.

Состарились и умерли Йона и Орм Лодмунд, но родичи со стороны матери нередко навещали Стурлу и всё наводили его на разговоры о золоте. Что знал о дедовом золоте Стурла, сын Орма, неведомо, но известно, что своими расспросами родня изрядно ему досаждала, как впоследствии и его сыну, Орму Бычья Шея. Возможно, потому Орм-младший, когда женился, продал родительскую усадьбу в Медальхюсе и выкупил себе хутор жениного родича — Еловый Остров на Долгом озере в Северном Эйстридалире, подальше от Воронова мыса.

Возможно, кто-то полагает, что жители Воронова мыса давно позабыли про золото Хравна и разговоры о нем иссякли. Но нет! Слух о золоте Хравна не умер бы и через сотни лет. Это было королевское состояние, не могло оно кануть бесследно. Опять же, всякому приятно поговорить о чужом богатстве, о том, куда оно пропало и как мудро он сам распорядился бы им, попади оно к нему в руки.

Когда Орм Бычья Шея нанимал людей перевозить вещи, трое с Воронова мыса приехали в Эйстридалир и подрядились носить его скарб. Но сколько ни пытались они вызнать хоть что-то о пропавшем золоте, все же никто из них так и не увидел при переезде ни золотых чаш, ни монет, ни ожерелий, ни ларцов с адамантами. Да и где могла скрываться такая груда сокровищ? Из мебели у Орма была лишь резная кровать, кресловые столбы да большой старинный сундук, полный самого обычного добра.

Сундук вызывал самые большие подозрения. При погрузке на паромную ладью ремни порвались — кое-кто потом говорил, что подстроено это было нарочно. Сундук упал и придавил ногу Тюрни Болтуну с Воронова мыса. С тех пор стали его звать Тюрни Хромой Болтун.

Тюрни, несмотря на боль, не сразу поковылял к лекарю, ибо содержимое сундука вывалилось и рассыпалось по прибрежной гальке. Оказались всё это вещи обыкновенные, какие имеются в доме всякого уважающего себя бонда. Пуховая перина, несколько подушек, немного серебряной и медной кухонной утвари, пара женских платьев. Библия, в золотой, правда, оправе — но это же не кубки, не чаши, не блюда, не сотни сотен монет в истлевших от времени кошелях. Тюрни Болтун, вернувшись на Воронов мыс, утверждал, что якобы видел, где Орм Бычья Шея, внук Орма Лодмунда, прячет золото: в сундуке! Он-де разглядел под слоями перин таинственный блеск. Но Тюрни Болтуна знали все, и потому верили ему лишь немногие.

И на Вороновом мысе, как и прежде, толковали, недоумевали и гадали: куда могли деваться они — кубки франкских королей, мониста принцесс, серьги и ожерелья прекрасных заморских королев? Не было? Были! Все в округе знали про золото Хравна. Более ста лет минуло, но оно все продолжало тревожить умы — по большей части детей и подростков, чьи глаза загорались, когда представляли они те груды сокровищ, о которых рассказывали деды. Два потертых мешка из тюленьей кожи давно перестали вмещать все то богатство, что сверкало в пещерах их живого воображения. Впрочем, дети вырастали и забывали о золоте Хравна, ибо находили для себя более важные дела и не верили сказкам прошлых лет.

Но кто-то возьмет да и поверит в то, что и в самом деле были они — золотая цепь и корона короля Хлодвига, монисто королевы Радегунды, блюда, с которых едали знатнейшие ярлы[57] Валланда. Поверит, и мысль о золоте не выгорит у него с годами. И не столь важно, носил ли корону сам король Хлодвиг и держала ли в руках эти монеты королева Радегунда. Золото поманит его — и всё прочее потеряет для него цену. Где же они, ожерелья и кубки, кресты, снятые с ограбленных церквей Валланда, изумрудные бусы, нанизанные на золотую нить, серьги в виде золотых полумесяцев? Где?

Зимний лес вздымался к синим небесам по склонам холмов — справа и слева. Холмы казались еще выше и круче из-за огромных елей, укрытых белыми шапками. Лыжня уходила вперед, и бежал черный пес, взметая брызги сверкающего снега. Радуясь, погружал морду в сугробы, обгонял хозяйку, точно хотел сказать: «Ну же, поторапливайся!» Вильгельмина быстро неслась на лыжах, светлые волосы ее развевались пушистой волной. Иногда она нарочно обгоняла Торлейва, чтобы обернуться и увидеть, как он скользит за нею следом. «Он будто лесной олень, мой Торлейв!» — думала она, глядя в его веселые глаза.

Легко, точно птица, слетала она со склонов. Красная кисточка мальчишечьей лапландской шапочки билась за ее спиною, дразня Торлейва. Он мог бы без труда догнать Вильгельмину, но эта игра увлекала и его. Он скользил след в след за ее лыжами, зная, что вот за этим перелеском она встретит его, разрумянившаяся, веселая. Но чем она его встретит — о том он мог только гадать. Возможно, боевым кличем хёвдинга и снежком, метко запущенным прямо в грудь, за отворот куколя.

Они пробегали мимо голых остроконечных скал, мимо укрытых снегом валунов, с которых срывались схваченные морозом потоки и водопады. Заледеневшие струи сверкали и переливались под лучами солнца. С ветвей, сбитый движеньем лыжников, звуками их веселых голосов, срывался легкий снег. В кустах рябины пересвистывались снегири; стайка красногрудых, снявшись с верхушки, вдруг пролетела над самой головой Буски. Солнце уже клонилось к западу, но лес был все еще полон ало-золотого света и голубых теней.

Сердце Торлейва летело быстрее его лыж. Он бы прицепил его к красному хвостику мелькавшего впереди лапландского колпачка, если б мог. А Вильгельмина бежала впереди, и смеялась, и стряхивала ему за ворот снег с тонких ветвей.

За лесом и пустошью начинался проезжий санный тракт. Слева от него на склоне стояли срубы двора Хёскульда Кузнеца. Большой длинный дом Хёскульда был выкрашен красным суриком; снеговые шапки, нахлобученные на скаты крыш, спускались почти до самой земли. Снизу было видно, как сам Хёскульд и двое его сыновей расчищают дорожку от дома к бане.

— Здорово, Хёскульд! — крикнул Торлейв. — Как дела?

— Вон снегу сколько навалило! — махнул рукавицей кузнец. — А у тебя что слышно?

— Слава Богу, пока ничего, — отозвался Торлейв.

— И впрямь слава Богу. Нам больше новостей не надобно! И так пост на этот Ноль начался хуже некуда. Здравствуй и ты, Вильгельмина! Что Стурла, не вернулся еще из Нидароса?

— Нет покуда, — вздохнула Вильгельмина. — Спасибо тебе на добром слове, Хёскульд!

Он скользил след в след за ее лыжами, зная, что вот за этим перелеском она встретит его, разрумянившаяся, веселая.

По разъезженному санями тракту легко было скользить вдоль домиков поселка. Их можно было бы принять за огромные сугробы, если б из дымовых отдушин не поднимались к вечернему небу прозрачные столбы дымов. То было Городище — так называли это место. Здесь обитали в основном самые бедные издольщики округи — те, кто арендовал свои маленькие дворы у богатого местного хольда[58] Откеля Дуве. Этой осенью Торлейв украсил крыльцо и крышу усадьбы Дуве драконьими головами, цветами и искусными переплетеньями деревянных змей, и довольный работой Откель заплатил ему полмарки серебром[59].

«Красный Лось» был большой гостиницей. Три-четыре горницы почти всегда были заняты, и еще две Агнед держала про запас для нежданных гостей. На дворе имелись и другие строения: хлев, конюшни для лошадей постояльцев, две бани и амбар, в котором хозяйка хранила овес для продажи.

Местные крестьяне, хуторяне, мелкие бонды, арендаторы и работники по вечерам нередко собирались в «Красном Лосе», чтобы выпить кружку-другую пива или стаканчик вина, погреться у печи, отведать стряпни Агнед, поговорить и послушать новости и сплетни, что привозил проезжий люд: паломники, лесорубы, охотники, ловцы соколов, коробейники, скальды, монахи и музыканты. Все они шли и ехали к Нидаросу по Дороге Конунгов.

У крыльца сохли плетеные ручные сани с продавленным сиденьем и стояло несколько пар лыж.

Торлейв и Вильгельмина отвязали лыжи и вошли в дом.

После долгого бега по лесу, полному свежего морозного солнца, странно было очутиться в полутьме сеней, среди запахов жилья, еды и браги.

Агнед сама вышла им навстречу со свечой.

— Здравствуй, девочка! — радостно воскликнула она. — Решила проведать старую Агнед? Останешься у меня на ночь?

— Да, если позволите, — улыбнулась Вильгельмина.

— Еще бы я да не позволила, а взяла бы да на ночь глядя выставила за дверь дочь Стурлы Купца! — рассмеялась Агнед. Вдовий плат строго очерчивал ее веснушчатое лицо и ниспадал складками на полные плечи. Упрямая прядь рыжих волос выбилась из-под повязки и золотилась в свете свечи. — А что отец-то твой, не вернулся еще?

— Не вернулся, — грустно отозвалась Вильгельмина. — Что-то долго он в этот раз, я уже начинаю беспокоиться.

— Даст Бог, все будет в порядке! — заверила Агнед. — Сейчас пошлю Бенгту обслужить этих пьяниц там, внизу, а сама приготовлю вам ужин.

Страницы: «« « 12345678 » ... »»