Золото Хравна Пастернак Мария

— Погоди, Агнед, — позвал ее Торлейв. — Скажи, охотники, что прошлой ночью останавливались у тебя, они всё еще здесь? Нилус из Гиске, Стюрмир, сын Борда, и те, что с ними?

— В лес они ушли. Обещали вернуться не сегодня-завтра, даже вещи у меня оставили. А зачем они тебе, родич?

— Так. Хотел узнать у них кое-что.

В глазах Агнед мелькнуло любопытство. Но она справилась с собой и не стала ни о чем расспрашивать племянника.

— Все время забываю, что он уже взрослый! — пожаловалась она Вильгельмине. — А рядом с мужем и воином что остается нам, женщинам? Только молчать и не задавать вопросов!

Вильгельмина улыбнулась.

— Располагайся! — кивнула Агнед. — Помни, что здесь ты у себя дома и не должна ни в чем себя стеснять. Ежели что пожелаешь, сразу говори.

— Мы желаем горячего сбитня и лепешек, — немедленно объявил Торлейв.

— Ну ясное дело! — рассмеялась Агнед и ушла на кухню.

Буски, протиснувшись в дверь вместе с Вильгельминой, сразу плюхнулся на пол, поближе к печке.

Вильгельмина и вправду чувствовала себя почти как дома. Она сняла подмокшие пьексы, и Торлейв отнес их за печку — сушиться, а ей принес мягкие меховые постолы[60]. Угли уже почти погасли. Торлейв бросил в мерцающее нутро очага еловое поленце, и вскоре язычки пламени заплясали на смолистой коре. Вильгельмина и не заметила, как в руках ее оказалась кружка горячего сбитня.

Отпив глоток, Вильгельмина убрала от лица пушистую прядь и сказала:

— Раз уж так случилось, давай сходим на Таволговое Болото. Пусть Йорейд прочтет, что говорят эти руны.

— Ладно, сходим, давно пора навестить твою Йорейд. Как-никак завтра праздник, святой Никулас.

Некоторое время они молчали, глядя в огонь, потом Вильгельмина, которой очень хотелось вспомнить что-нибудь хорошее, спросила:

— А помнишь, как ты первый раз пришел к нам на хутор?

— Конечно, — с улыбкой отозвался Торлейв. — Ты в ту пору была такая маленькая верткая ящерица с растрепанной копной светлых волос — настоящий ниссе.

— Мы с тобой сразу разговорились.

— Да. Ты была смешная. Такая вроде серьезная и грустная, не как другие дети… но проказливая! Твой отец просил меня приглядеть за тобой, чтобы ты не лазала на крышу: боялся, что ты свалишься оттуда.

— Я бы никогда не свалилась!

— Мне нравилось играть с тобой. Мне и прежде всегда хотелось, чтобы у меня была маленькая сестра. Такая, как ты.

— И ты вырезал мне Кирстен — куклу, у которой двигались руки и ноги.

— Ты помнишь!

— Еще бы! Кирстен, как ее забыть? Она и сейчас сидит у меня на сундуке. Я тогда сшила ей платье и вышила его сама по подолу. Очень неуклюжая там вышивка, я тогда совсем плохо умела… Ты сделал для Кирстен кроватку, стол и стул. А я слепила из глины настоящие горшки и миски. Стурла обжег их в печи, и в них даже можно было варить кашу!

С наступлением ночи Агнед отвела Вильгельмину к себе в верхнюю горницу, а Торлейв отправился в чулан под лестницей, в котором всегда ночевал, когда оставался в «Красном Лосе».

Утро на святого Никуласа выдалось ясным и солнечным. После ранней службы в церкви Агнед вышла проводить Торлейва с Вильгельминой. Покуда они привязывали лыжи, она смотрела на дорогу из-под руки.

— Случилось опять что-то! — озабоченно произнесла она.

Торлейв проследил ее взгляд.

По дороге быстро приближались двое лыжников. Оба отчаянно махали им руками.

— Это Рыжий Гудрик, — сказал Торлейв.

— Вижу! — отозвалась Агнед. — А следом за ним — Бьярни, сын Грима. И вид у обоих такой, точно их водой окатили.

Гудрик, ровесник Торлейва, когда-то ходил вместе с ним в приходскую школу и вынес оттуда целых два прозвища: Рыжий и Того. Из-под его короткого тулупа виднелся подол грязно-желтого кьёртла и длинные полосатые паголенки, шапка сбилась на затылок, открывая наморщенный лоб и взъерошенные рыжие вихры.

За Гудриком следовал Бьярни, сын Грима, челядинец барона Ботольва, — высокий и плотный, с длинными волосами, собранными в жидкий хвост на затылке. На нем был кафтан зеленого сукна и высокие сапоги из оленьей кожи, обмотанные вокруг голенищ крученой кожаной тесьмою. Отекшее лицо его выглядело еще более помятым и бледным, чем обычно.

Увидав Бьярни, Торлейв распрямил спину и сунул большие пальцы рук за пояс. В свое время, перед самой смертью Хольгера, Бьярни отсудил у них часть леса и выгон. Отец тогда очень переживал из-за этой тяжбы, и Вендолин считала, что она ускорила его конец.

— Здорово, Лось! Здравствуйте, тетушка Агнед! — закричал Гудрик еще издали. — Слыхали, что произошло ночью? Мы идем к Маркусу Сюсломану, чтобы он объявил о созыве нового тинга!

— Я ж говорю, что-то да не так! — всплеснула руками Агнед.

— Привет, Гудрик! — сказал Торлейв. — День добрый и вам, хёвдинг Бьярни. Что-то вновь стряслось в нашем хераде?

— Опять волки! — глухо проговорил Бьярни.

Агнед ахнула.

Рыжие брови Гудрика свелись к переносице.

— Неужто вы… того… не знаете?

— Что ж удивляться, — буркнул Бьярни. — Кроме нас с тобой никто в поселке еще не знает.

— Да говорите же! — вскричала Агнед. — Что случилось?!

— А то, — Гудрик шмыгнул носом. — То, что этой ночью волки… того… задрали старика Клюппа! Я сам видел, своими глазами! Мы все видели, и Бьярни вон, и Одд Законник! Ей-богу! — он сорвал с головы войлочную шапку и бросил ее на снег. Его волосы были мокры от пота, лицо раскраснелось от волнения и быстрого бега. — Прямо на его собственном дворе! — добавил он и наклонился поднять шапку. — Одд Законник говорит: видать, старый Клюпп… того… вышел ночью по нужде — и на тебе! Они на него и напали! Лужа крови вокруг него вмерзла в лед. Пришлось греть воду и отливать старика, чтоб оторвать ото льда.

Он покосился на Вильгельмину, не сводившую с него широко распахнутых глаз.

— Господи, помилуй! — Агнед торопливо перекрестилась. Маленькая обветренная, с крепкими красноватыми пальцами рука ее так и осталась лежать на высокой груди. — Как же так? Он ведь вчера у меня пиво пил!

— Ну вот, а я что говорю! — воскликнул Гудрик. — А теперь с разодранной глоткой лежит у себя в сарае на рогоже!

— Так и есть, — кивнул Бьярни. — Одд пошел звать людей, чтобы помогли забрать тело, а мы — искать сюсломана.

— Царствие Небесное! — тихо проговорил Торлейв и тоже осенил себя крестом.

— Бедный старик! — Агнед смахнула навернувшиеся на глаза слезы. — Он ведь нравом был незлобив, никому ничего плохого… Выпить любил, ну так что с того! Кто ж теперь позаботится о теле его и о душе? Жил один, семьи не было, к богатому двору не прибился — кому он теперь нужен? Дохода тоже никакого, а с пьянства, как известно, один убыток. Кто займется похоронами?

— Клюпп как-то говорил, что у него тут есть какие-то дальние родичи, — сказал Торлейв. — Правда, они при жизни его не слишком привечали.

— Ну и что? — сказала Агнед. — Так часто бывает. При жизни не привечали, а по смерти уважат! Расскажите, как делото было? Как нашли старика?

— Того… спускались мы с холма, — начал Гудрик и икнул. — Одд веселился, горланил песню во всю глотку. Подошли к воротам — они… того… не заперты. Калитка так вот болтается туда-сюда. — Он поводил рукой, показывая, как болталась калитка. — Мы… того… вошли. Стали Клюппа звать. Сказать по правде, такой страх вдруг меня взял. Бьярни кричит: «Клюпп! Клюпп, ты где? Выйди на двор!» А кругом… того… тишина. Только снег падает да ветер качает верхушки. И так они громко скрипят — тоска берет…

— Точно, — подтвердил Бьярни вполголоса. — Будто в воздухе жуть какая-то висела.

— Подошли мы к дому и вдруг видим… того… Как раз у отхожего места он и лежит. Уже его снегом припорошило, но сразу понятно, что это… того… не просто холмик. Пошли следы искать. Снегом все укрыло, но в ельнике под ветками полно было волчьих лап — во, здоровенных!.. — Гудрик показал свою широкую шерстяную рукавицу.

— А что вас привело на Клюппов двор в такой ранний час? — спросила Агнед. — Старик-то на отшибе жил, к нему месяцами никто не захаживал. Я уж и то порой думала: вот помрет, так и будет там у себя лежать, кто его найдет?

— Должен он мне был, — неохотно пояснил Бьярни. — Срок уж давно истек.

— И что же, ты решил долг взыскать со старика? — удивилась она.

— Ну да, хотел я деньги эти стребовать с него при свидетелях. Ноль на носу, нужда у меня в деньжатах-то.

— И велик ли долг? — спросила Агнед, поджав губы.

— Да и не мал, — отвечал Бьярни. — Как раз выходило двадцать пеннингов. Взял я с собою этого вот парнишку Гудрика Рыжего и Одда Законника, чтобы Клюпп достоверно бы знал, что, ежели он деньги не отдаст, я подам на него иск сюсломану.

— Так подайте сейчас, хёвдинг Бьярни, — сказал Торлейв, резко выпрямившись. — Воистину вы получите больше, чем получили бы при жизни Клюппа.

Бьярни прищурился и покачал головой.

— Ох, Торлейв, сын Хольгера, и ты таков же, как твой отец. Не раз я говорил ему: «Не лезь не в свое дело, не к добру это».

— Едва ли во всей округе найдется бонд или лейлендинг[61], кому бедняга Клюпп не был бы должен за выпивку, — продолжал Торлейв. — Но никому еще не приходило в голову требовать у него деньги. Всем было ясно, что он их никогда не отдаст.

— Не заводись, парень, — мрачновато посоветовал Бьярни. — Все равно уж теперь.

Торлейв сердито мотнул головой.

— Лучше бы с меня спросили. Я столько раз покупал ему пиво, что расплатился бы вновь, лишь бы вы не трогали старика.

— Ты, я слыхал, неплохо зарабатываешь своим ремеслом! — обиженно воскликнул Гудрик. — А наш брат должен из кожи вон лезть в стужу и в зной, чтоб семью прокормить. Нет у нас возможности милостыню раздавать! Для нас и пять пеннингов — немалые деньги!

— Так расплатись теперь, Торлейв, сын Хольгера! — Бьярни неприязненно глядел на Торлейва из-под отечных век. — Расплатись, тогда я не стребую с наследников, ежели они найдутся.

Перехватив испытующий взгляд Бьярни, Торлейв вынул из поясной сумки мелочи на два эртуга и молча протянул ему.

Бьярни сгреб деньги с ладони Торлейва.

— С паршивой овцы хоть шерсти клок, — пробурчал он, пряча монеты.

Торлейв вновь заложил большие пальцы за пояс и стоял так, насмешливо глядя на Бьярни.

— Ты получил деньги при свидетелях, Бьярни, — сказал он. — Не забывай об этом.

— Ты сам еще вспомнишь о нашем разговоре, малый, — бросил Бьярни. — Еще вспомнишь! — И, сорвавшись с места, он стремительно понесся вперед по дороге.

— Напрасно ты, Лось… того… разозлил его, — покачал головою Гудрик. — Бьярни, сын Грима, — человек опасный. Приближенный самого барона. Он обещал замолвить за меня словечко своему господину, чтобы тот взял и меня на службу.

— Бьярни — трус, — презрительно проговорил Торлейв. — Он только лежачего бить герой.

— Кому и знать, как не нам с тобою, родич! — кивнула Агнед. — Хоть дело и давнее, и негоже помнить обиды так долго… А деньги-то ты мог и кому другому отдать, ежели они жгли тебе руки!

Торлейв хмыкнул.

— Пусть лучше Клюпповы родичи заботятся о его похоронах, чем о его долгах.

— Сестра нашей Оддню, кажется, в каком-то родстве была с ним, — тихо проговорила Вильгельмина.

— Беда-то какая! — покачала головой Агнед.

— Мне Бьярни… того… велел договориться с тобой, Агнед, чтобы мы сегодня вечером сошлись у тебя в «Красном Лосе» да обсудили, что делать, — сказал Гудрик. — Бьярни считает, пора устроить облаву на волков. Второй уже случай!

Агнед развела руками.

— Собирайтесь, конечно. Тут давеча были еще охотники. С ними сам Нилус из Гиске. Говорили, господин барон их вызвал. Надо бы и их сыскать, они где-то в лесах неподалеку. — Агнед обернулась к племяннику. — Может, не ходить вам на Таволговое-то Болото? Путь неблизкий… страшно!

— Нынче белый день, тетушка! — возразил Торлейв. — Чего нам бояться? Мы вернемся засветло.

— Ты, это… того… Лось, — сказал Гудрик, шмыгнув носом, — вечером приходи. Надо всех собрать для облавы.

Торлейв покачал головой.

— Думаю, и без меня достанет народу. Ночевать я пойду на Еловый Остров. Здесь меня не будет.

— Ты, никак, струсил! — заорал внезапно Гудрик. — Да, на волков охотиться — это тебе не за женской юбкой сидеть! — Он кивнул на съежившуюся Вильгельмину и сильно толкнул Торлейва в плечо. Торлейв не ожидал удара. Он отлетел в сторону и упал бы, если б не ухватился за плетень.

— Ты не в себе, что ли? Немудрено после такого-то. Агнед, дай ему воды, пусть успокоится. Пойдем, Мина, нам пора.

— Нет, ты и впрямь… того… струсил! — продолжал кричать Гудрик. — Недаром люди говорят, приворожила тебя маленькая хюльдра с Острова! — Он ткнул пальцем в сторону Вильгельмины. — Она-то вся в ведьму, прабабку свою, и в мать. Говорят, они окрутили своим колдовством Стурлу Купца! Да только эта волшба им на пользу не пошла! Молодая ведьма-то, того, сама и померла родами! Ты бы проверил сперва, нет ли у твоей зазнобы хвоста под юбкою, прежде чем шашни-то крутить!

Торлейв вдруг выпрямился. Вильгельмина впервые видела его таким. Лицо его потемнело от гнева. Он шагнул вперед и крепко взял Гудрика за ворот меховой куртки.

— Сдается мне, слова эти твои были лишними, — сказал он отрывисто. — Как бы тебе не пожалеть о них!

— Не пугай меня, Торлейв, сын Хольгера, — маша руками, как мельница, прохрипел полузадавленный Гудрик. — Много таких, как ты, надо, чтобы меня запугать!

— Довольно будет и меня одного! — сквозь зубы процедил Торлейв. — Никогда ты, Гудрик, не походил на мужчину. Сколько лет прошло, а всё без толку. Так вот, запомни: можешь хоть на весь свет раззвонить про мою трусость — мне плевать. Но за эти свои слова о ней, — он кивнул на Вильгельмину, — ты извинишься немедля!

Вильгельмина тронула его за рукав.

— Не надо, Торве! Оставь. Он не понимает, что говорит!

— Кончайте вы, ребята, свару! — Агнед глядела на обоих с негодованием. — Что это вы, точно петухи, собрались выклевать друг другу глаза? Людей бы хоть постыдились! Праздник сегодня. Да и беда вон какая случилась! Гудрик! Ты и вправду язык-то придержал бы! Совесть есть у тебя иль нет? Родич! Ты же сам только сказал: парень не в себе после такого-то! Видать, Господь за что-то гневается на нас, раз послал такое испытание во вторую неделю поста, да еще и на святого Никуласа! — со вздохом закончила она.

— Простите, — пробурчал Гудрик, зло сверкнув на Торлейва зеленовато-бурыми глазками.

— Бог простит! — не менее свирепо отвечал Торлейв, но воротник Гудрика выпустил.

Буски был очень обеспокоен: с его точки зрения, явно пахло дракой. В чем в чем, а в этом он разбирался — и теперь далеко не бесстрастно наблюдал за происходящим, сидя в двух шагах и напряженно разметая снег хвостом.

— Словам, сказанным в гневе, небольшая цена, — тихо проговорила Вильгельмина. — Я знаю, ты сказал все это с горя, а вовсе не потому, что ненавидишь меня и мою маму.

— Прости меня, Вильгельмина, дочь Стурлы, — пробормотал Гудрик. — Я… в общем, погорячился… — Он вновь шмыгнул носом. — Ну, я… того… побежал к сюсломану! Меня Бьярни ждет.

Вскоре он скрылся за ближайшими сараями, напоследок испуганно оглянувшись на Торлейва.

— Совсем ты, родич, тронулся рассудком! — Агнед укоризненно качнула головой и ушла в дом.

— Ох, Торве! — сказала Вильгельмина, печально глядя Торлейву в лицо.

— Пойдем, — хмуро проговорил Торлейв. Он подобрал оброненную рукавицу и отряхнул ее о колено.

— Торве, может, Агнед права и нам лучше не идти через лес к Йорейд после всего?

— Напротив. Именно теперь надо идти. Пусть Йорейд прочтет руны, если сумеет. Я хочу знать, что все это значит.

Зима сковала топь, бурая трава вмерзла в лед, вьюга намела сугробы к огромным корягам и корням старых, вывороченных бурями елей.

Торлейв и Вильгельмина бежали меж обледенелых кочек, меж чахлых березок, мимо побитого ветром ольшаника, мимо стволов мертвых сосен, белых, точно высохшая кость. Ветер разметал снег, местами был виден желто-зеленый лед с вмерзшими в него прелыми листьями, сучьями и белыми пузырями болотного газа, с кочками, поросшими кукушкиным льном. Иногда меж корнями, меж бурыми стеблями осоки виднелось застывшее тельце бурой лягушки, черные спинки жуков-плавунцов.

Из глубины, из подледной тьмы косматыми щупальцами тянулись кверху коричнево-черные стебли водорослей. Вильгельмине становилось не по себе, когда она смотрела вниз и под слоем льда видела это странное смешенье жизни и гнили, смерти и движения.

Вновь пошел снег; большими хлопьями он опускался на болото, ложился на красную лапландскую шапочку Вильгельмины, на плечи идущего впереди Торлейва. Шли молча. Буски, чувствуя, что хозяйке невесело, не пытался играть и не лаял, а просто бежал следом.

За перелеском, за кустами рябины, за частым ельником, что взбирался вверх по склону, стоял дом старой Йорейд. Сегодня он совсем утонул в снегу, но дорожка к крыльцу была расчищена, а из отдушины поднимался легкий дымок.

— Йорейд печет лепешки, — сказала Вильгельмина, втянув в себя морозный воздух.

Торлейв обернулся.

— Скажи, ты сердишься на меня?

— За что?

— Не слишком достойно я вел себя. Мне жаль, что ты видела меня таким. Если б ты не стояла рядом, я бы ударил его. Я и сейчас еще мог бы его отколотить, настолько я взбешен, хоть и не хуже тебя понимаю, что гневные речи не стоят внимания. Этому Гудрику просто не повезло в жизни.

— Почему ты так думаешь? — спросила Вильгельмина, чувствуя по блеску серых его глаз, что он еще что-то хотел сказать.

— Он не знает, как выглядят ангелы.

— А как они выглядят? — удивилась Вильгельмина. — Ты их видел?

— Приходилось, — сказал Торлейв, и улыбка тронула углы его губ.

— Правда? — недоверчиво спросила Вильгельмина, глядя на Торлейва снизу вверх. — Ну, и какие же они?

— Смешные. Красивые. У них длинные волосы, веснушки на носу и глаза светлые, как песчаная отмель.

— Фу, Торве! — тихо рассмеялась она, ударив его красной рукавичкой в грудь. — Что это ты держишь льстивые речи? Будто мы с тобой только-только познакомились в хороводе, танцуя хринброт[62] на Иванов день!..

— И они носят красные лапландские колпачки.

— Тогда это не ангелы, а гномы, — фыркнула Вильгельмина.

Не успели они подъехать к дому, как им навстречу, проваливаясь в снег по брюхо, бросились три огромных собаки. Буски в два прыжка обогнал Торлейва. Одна из собак, Геста — черная с белой грудью, — была его матерью. Они обнюхали друг друга, виляя хвостами.

Скрипнула дверь, и сама Йорейд, кутаясь в серый платок, вышла на крыльцо.

— Мир вам, тетушка Йорейд!

— И тебе мир, сын Хольгера! — отвечала она. — Хотя что это такое — мир в наши-то времена. Сегодня он есть, а завтра рассыпался в прах, и ничего не осталось…

— Что это такое говоришь ты, бабушка? — Вильгельмина обняла старуху и поцеловала ее в морщинистую щеку.

— Неспокойно нынче в долине, давно уж в этих местах не видели такого зла. Смертью пахнет в воздухе, и ждет она не одного беднягу Клюппа, помяните мое слово.

— Откуда вы знаете про Клюппа? — удивился Торлейв.

— Знаю, — отмахнулась Йорейд. — Хватит тут на морозе-то стоять, ишь как похолодало. Заходите в дом: там тепло и лепешки готовы. Есть у меня еще немного того доброго вина, что Стурла привез мне перед отъездом. Самое время его допить.

Тесные сени дохнули на них запахом скотины, молока, сена и сушеной мяты, венички которой висели под потолком. В углу сохли маленькие ручные сани, стояли лыжи, на стене висели снегоступы из ивовой лозы. На большом плетеном сундуке рядком были выставлены глиняные горшки. Громоздились друг на друге лохани для мытья и стирки, дубовое корытце. В противоположном углу стояли лопаты для снега, уличная метла, маслобойка, небольшая стремянка, на верхней ступени которой сидел крупный рыжий кот Турре. Увидев вошедших, кот выгнул спину дугой и широко зевнул.

— А как ты догадалась, бабушка, что мы придем? — спросила Вильгельмина. — Лепешек напекла.

— Давно уж я не видела тебя, внучка, не меньше двух лун сменилось с тех пор. Да и святой Никулас сегодня, он всегда приводит ко мне дорогих гостей… Но что ж мы в сенях-то застряли, проходите в горницу!

Сверху глинобитного пола Йорейд стелила свежее сено. Лесная поляна, что летом цвела разнотравьем вокруг ее дома, зимой превращалась в толстый ковер, покрывавший пол. Высохшие цветы источали аромат еще более тонкий, чем тот, что имели при жизни.

Вильгельмине всегда казалось, что в одном из своих старых плетеных сундуков Йорейд не хранит вещи, но держит там весну и лето. Пройдет зима, крышки сундуков распахнутся, и весна, а за ней и лето выйдут на свободу во всей красе. Трава и цветы вернутся на свои места. Снег растает, впитается в землю, станет частью трясины, ручьями, рекой, озером, теплым летним дождем.

Большой очаг посередине горницы сложен был из нескольких плоских камней. Здесь Йорейд варила в котле каши и похлебки, пекла лепешки на железном противне, здесь готовила свои целебные отвары. Торлейв и Вильгельмина сели на низкие скамьи друг против друга, чтобы пламя очага согревало их своим ясным жаром, и вытянули ноги к огню.

На столе тут же оказались две большие деревянные тарелки, мед, молоко, творог, сыр и гора лепешек, которые Йорейд положила прямо на выскобленную дочиста столешницу. Торлейв с детства привык соблюдать строгий пост в эти дни: так было принято в семье Хольгера Халльсвейна. Но теперь он подумал, что своим отказом обидит старуху, и это будет худшим грехом, чем есть постом белую еду.

Йорейд попросила его прочесть молитву. Глядя на темное распятие на стене, Торлейв проговорил «Pater noster» и «Benedic Domine»[63] и благословил трапезу.

Вино, разбавленное горячим отваром из трав, меда и дикой земляники, щекотало ноздри своим терпким запахом — так поздней осенью пахнут увядающие сады. Вильгельмина пила крошечными глотками; кружка согревала ее замерзшие руки.

Когда гости насытились, Йорейд спросила:

— Ну, что скажете?

— Страшная смерть постигла Сварта и Клюппа, — ответил Торлейв. — Никак не могу примириться с этим.

— Никто не знает, какая гибель ждет его, — вздохнула старуха. — А знал бы — не мог бы спать спокойно. Господь в милости Своей награждает неведением, а жизнь того, кто ведает, полна горечи. Однако, сын Хольгера, вижу я, что лежит у тебя еще что-то на сердце.

Торлейв помедлил, потом произнес:

— Скажите, тетушка Йорейд, что вы думаете о варгах?

Йорейд чуть откинулась назад. Взгляд ее был полон пронзительного внимания и длился так долго, что Торлейву показалось, будто старуха читает его мысли. Дрожь пробежала меж его лопаток по спине и в горле пересохло, но он не отвел глаз.

Глубокую тишину, воцарившуюся в горнице после вопроса Торлейва, нарушало лишь потрескивание дров в очаге. Пламя стало гаснуть. Йорейд поднялась со скамьи и подбросила несколько сухих веток. Огонь вспыхнул с новой силой, озарил горшки и миски на полках, завешенные рогожей ниши боковуш. Вдруг пламя двумя яркими звездами отразилось в темноте под скамьей. Вильгельмина едва не вскрикнула от испуга, но вовремя поняла, что это всего лишь Турре, бабушкин кот.

— Бойтесь темной ночи среди ясна дня… — тихо пробормотала Йорейд, глядя в огонь.

— Что? — переспросила Вильгельмина, но Торлейв приложил палец к губам. Старуха продолжала:

— Что это? — прошептала Вильгельмина, в страхе сжав руку Торлейва.

Йорейд умолкла. Пока она произносила нараспев свою зловещую песню, в голове у Торлейва разом пронеслось все, что ему приходилось слышать о Йорейд, и он вдруг усомнился: уж так ли неправы те, кто распускал нелепые слухи, и так ли прав он сам, не доверяя им?

— Странную вису сложила ты, бабушка, — прошептала Вильгельмина.

— Это не моя виса, — отозвалась старуха, шевеля палкой хворост в очаге; морщинистое лицо ее было озарено пламенем. — Ее сложили задолго до моего рождения. — Она обернулась к Торлейву. — Ты спросил меня о варгах, сын Хольгера. Что ты знаешь о них?

— Не более того, что известно всем, — произнес Торлейв как мог равнодушно. Ни за что на свете он не сознался бы и самому себе, что его напугал взгляд старухи и сказанная ею песня.

— Ну что ж, слушай. Варг варгу рознь. Если ты говоришь о тех, кому суждено злым роком лунные ночи проводить в обличье волчьем, — с ними все просто. Такого оборотня не бойся днем; не опасайся его и ночью, покуда властитель Мани[64] не выехал на колеснице на небосклон во всем своем величии. Опасен он лишь в ночь Великой Луны. Очень опасен — ибо голод его не знает насыщения! Его не убить ни простым мечом, ни обычной стрелою. Однако едва Мани сойдет с небес, оборотень теряет всю свою силу и возвращается в человечье обличье. И не помнит ничего, что творил он, одетый волчьею шкурой. И все те ночи, что Мани в ущербе, можешь не страшиться его.

Другой варульв — тот несчастный, которого злая воля превратила в зверя, — продолжала Йорейд. — Такого варульва убить можно обычным оружьем, и собою станет он лишь после смерти. Этот варульв не опаснее любого зверя, разве что умнее и хитрее его.

В Холлугаланде[65], недалеко от места, где я родилась и выросла, говорят, жила одна девушка, что отказала парню, просившему ее руки. Парень же тот был сыном колдуна и сам кое-чему от отца обучен. В отместку превратил он ее в волчицу сроком на год. Так ходила она в волчьей шкуре — и должна была охотиться, дабы прокормить себя. Она старалась держаться подальше от отцовского дома, чтобы случайно не нанести урон своей-то семье. Но люди приметили волчицу и устроили облаву. Случилось во время облавы так, что родной отец ее и пристрелил. Лишь когда подошел к ней, увидал он, что на снегу лежит не волчица, а его пропавшая дочь.

Есть, впрочем, совсем другой варг… — пробормотала старуха и вдруг умолкла.

— Какой варг бывает еще, тетушка Йорейд?

— Ни к чему вам это знать. — Старуха недовольно покосилась на Вильгельмину. — Ничего-то ровным счетом это вам не даст. В тех местах, где выпало мне родиться, люди не боялись говорить о таких вещах. Здесь же, на юге, если вы кому перескажете мои слова, может для вас самих быть большая беда.

— Пожалуйста, бабушка, — попросила Вильгельмина. — Какими еще бывают варги? Мы не станем никому пересказывать.

— Хорошо. Слушайте. Только и впрямь лучше будет вам языки-то держать за зубами. Колдуна, который обладает силою обращаться в волка, также называют варгом, варульвом. Варульв-чародей носит волчье обличье по своей воле. Он обращается в зверя и возвращает себе человечью оболочку, когда захочет. В отличие от тех, кто следует за властителем Мани, варульв-чародей не забывает себя ни на миг. Собой он остается как в волчьем обличье, так и в человечьем и одинаково опасен и в одном облике, и в другом.

Йорейд еще подбросила хворосту в огонь.

— Можно долго говорить о варгах. Много есть о них историй, легенд и сказок. Но каков бы ни был варульв — колдун ли, оборотень ли в волчьей шкуре, — все же не так страшен он, как волк в обличье человека.

— Надеюсь не увидеть в своей жизни никаких варульвов, — поежилась Вильгельмина. — А тебе, бабушка, когда-нибудь приходилось их встречать?

— Много было их в прежние времена, — пожала плечами Йорейд. — Вот, например, отец Скаллагрима: всем известно, что он был варульвом. Сам Лысый Грим походил во многом на отца; рассвирепев однажды, он чуть не убил своего сына Эгиля[66]. Говорят, это значит, что и ему досталась часть волчьей крови. Да и о самом Эгиле рассказывают всякое: в волка-то он обращаться не умел, но ярости звериной было ему не занимать.

Давным-давно, — продолжала старуха, погладив по пушистой голове Вильгельмину, — когда я была маленькой девочкой, еще меньше тебя, жила я, как ты знаешь, далеко отсюда, в северном краю. Чтобы попасть туда, надо идти не одну неделю. Идти и идти, так чтобы звезда Скап-Эльзер[67] светила постоянно тебе между глаз, и тогда ты попадешь в тот край, где я выросла: край озер, край, где живут серые гуси и голубые олени. Мой народ умел слагать песни, умел любить, умел не бояться. Мы хорошо знали, кто такие альвы, тролли, ётуны, хюльдреманы[68] и варги. С ними можно жить в мире. Только надо понимать, когда проявлять отвагу, а когда — осторожность.

В ночь Великой Луны каждый в нашей округе запирал двери особенно плотно, закручивал засовы и еще подпирал бревном для верности, ибо все знали, что происходит в такую ночь. Не раз я слышала, как варг возносит к Мани свою тоскливую песнь. Не раз мы видели поутру огромные волчьи следы под стенами наших домов, а в лесу и поле находили убитых оленей да овец.

Места наши заселены не слишком густо: не скажу, чтоб всех по пальцам можно было перечесть, но один другого каждый знал. Чужаки были редкостью. Всем было ясно, что есть среди нас варг. Многие думали на Кара Кузнеца — сутулого, печального старика. Но, будь он и вправду варг, никому у нас не пришло бы в голову попрекать его. В наших местах так считали: ежели стряслось с человеком такое — это не вина его, а беда, ему и самому невелика радость носить волчью шкуру. И все же не очень-то охотно народ с ним водился, да и он старался держаться от всех подальше.

Я иногда приходила к нему — в нашей-то семье его не опасались. Мать моя его жалела и посылала ему еду: усадьба кузнеца была на отшибе, и жил он бобылем. Думаю, был дан ему дар предвиденья. Раз, помню, сидели мы с ним на завалинке, день был ясный, весна пришла в наш край, и под ногами его цвели незабудки. Он сказал мне: «Скоро ты, Йорейд, выйдешь замуж, уедешь в другую страну. Не думай, что люди там будут добрей, а солнце ярче». Я рассмеялась тогда — а ведь так и вышло. Года не прошло, как приехал к нам Оддгейр, сын Бьёрна, вместе с другими людьми армана[69], брать с нас королевскую подать. Оддгейр увидал меня и в тот же день пошел к моему отцу. Мне он тоже приглянулся. Я и уехала с ним, как мать меня ни отговаривала. «Таким, как мы, не место там, куда отвезет тебя сын Бьёрна, ждет тебя много бед», — говорила она. Возможно, она была права.

— Ты уверена, бабушка, что Кар Кузнец был варгом?

— Кто знает… Сам он никому о том не рассказывал. Но ведь кто-то из нашей округи точно носил волчий облик в лунные ночи. Может, и Кар.

— Он был злой человек?

— Нет. Очень одинокий, но не злой. И денег за свою работу брал немного. Люди его уважали. Там, где я родилась, люди жили трудно, зато знали цену жизни. Это здесь у вас принято чуть что хвататься за секиру или меч. Здесь бы бедняге Кару и полгода не прожить, хоть бы даже он и не был варгом, а просто люди бы про него так решили.

— Да уж, это точно, — пробормотал Торлейв.

— Покажи стрелу, Торве, — сказала Вильгельмина, подняв на него глаза.

Торлейв выложил из сумки на стол длинный сверток и размотал тряпицу. Пламя очага сверкнуло багровым отблеском на четырехгранном серебряном наконечнике.

Йорейд долго рассматривала стрелу, не прикасаясь к ней. Затем осторожно, точно та могла рассыпаться у нее в руках, взяла ее и поднесла к самому носу. Взгляд ее оставался совершенно спокоен, только крылья носа внезапно раздулись.

— Где вы ее взяли? — спросила она.

Вильгельмина вздохнула и начала рассказывать. Йорейд слушала внимательно, не перебивая до тех пор, пока та не произнесла имя Финна.

— Я должна была понять сразу! — воскликнула старуха. — Вот она, старость! Не гожусь уж никуда… Конечно, это он! Я должна была по голосу узнать его еще вчера, да он, видать, совсем его потерял, вместе с совестью!

— О ком ты, бабушка?

— Он был хром? — спросила Йорейд.

— Да.

— Со шрамом через всю щеку?

— Да.

— Был у меня ученик, с тех пор минуло уж не меньше сорока зим, — задумчиво проговорила Йорейд. — Он пришел с севера, из наших мест, и сердце мое лежало к нему. К тому же был он неглуп и не бездарен. Только не там полагал свое усердье. Расстались мы с ним нехорошо. Кто же мог знать, что все так обернется и что он снова придет? Слыхала я ночью его голос, он пустил его по ветру с недоброй целью. Я чуяла зло, потому и вышла. Потому встала на камень и стала петь поперек, что чуяла: зло идет к Долгому озеру! Счастье, что слабым было оно, ибо в мои годы и я уж не так сильна, как прежде.

Торлейв поежился. Ему казалось, что старуха бредит.

— Финн был твоим учеником? — удивилась Вильгельмина. — Чему же ты его учила, бабушка? Врачеванию?

— И этому тоже. Петь его учила, руны резать, окрашивать их.

— Что здесь написано, тетушка Йорейд?

Старуха подняла голову и внимательно посмотрела на молодого человека.