Смерть по вызову Троицкий Андрей
– Так же нельзя с людьми, – Егоров расстегнул плащ, потрогал поясницу, словно хотел почесать спину. – Короче, чего вы хотите? Я занятой человек, мне некогда.
Чемоданов хотел встать из-за стола, распахнуть дверь перед этим дураком и выставить его вон, но остался сидеть, как сидел. В правой руке инвалид держал пистолет, направив ствол в грудь Чемоданова. Вдруг стихли все звуки, в кабинете установилась странная ни на что не похожая тишина. – Положи руки на стол, чтобы я их видел, – сказал Егоров и повернул голову к продавцу. – Запри дверь, ключ оставь в замке. И помни, одно неверное движение – и все.
Продавец, ещё до конца не поняв, что же происходит, запер дверь, покосился на инвалида, ожидая дальнейших приказов.
– Теперь встань у окна ко мне спиной, руки на подоконник и так замри, – Егоров дождался, когда продавец сделает то, что от него требуется. – Тебя как зовут?
– Владислав Михайлович, – сказал Чемоданов. – Просто Владик.
– Да не тебя.
– Костей зовут, – сказал продавец Костя и услышал, как что-то громко заурчало, забулькало в животе, то ли вдруг разгулялся голод, то ли страх накатил – не понять. – Извините, пожалуйста.
– Ничего страшного, – Егоров шагнул к письменному столу.
– Кто это? – левой свободной рукой он указал сперва на одну, потом на другую фотографию на столе Чемоданова.
– Это жена моя, – кивнул на правое фото Чемоданов.
– А это кто?
– Это так, знакомая одна, подруга.
– Я вижу, в твоем вкусе толстые бабы?
Егоров замолчал, и стало слышно, как урчит живот у продавца Кости.
– Я ведь вопрос тебе задал.
– Да, в кусе, во вкусе, – плохо соображавший Чемоданов с усилием шевелил занемевшими губами.
– Жена у тебя толстая и здоровая, любовница тоже толстая. И что у тебя за вкус?
– Не знаю, – Чемоданов почувствовал, как налилось краской, загорелось лицо. Он убрал руки со стола и намертво вцепился пальцами в подлокотники кресла. – Сам не знаю.
– Наверное, в прошлой жизни ты был пастухом коровьего стада. Хорошим пастухом, прилежным, любящим своих животных.
– Наверное.
– А в прошлой жизни ты, случайно, не занимался скотоложеством? Ну, со своими коровами?
– Не помню, то есть, не знаю…
Чемоданов чувствовал, как сорочка под пиджаком сделалась влажной и прилипла к спине.
– А сейчас, когда ты со своей женой, ну, как это сказать… Ну, когда ты со своей женой это самое… У тебя нет ощущения, что ты занимаешься скотоложеством? Ну, с коровой это самое…
– Нет, – Чемоданов тупо вращал глазами по сторонам. – То есть, ощущение-то есть…
– Значит, и в прошлой жизни ты занимался скотоложеством. Это уж совершенно точно. Ничего, что я с тобой об этом говорю? Или я коснулся слишком интимной темы?
– Ничего. Говорите, о чем желаете Я ведь не какой-нибудь ханжа, – Чемоданов с ненавистью посмотрел в спину застывшего у подоконника продавца. – Говорите, пожалуйста. Очень даже интересно послушать.
Ни с того, ни с сего, Чемоданов вдруг поверил, что умереть сегодня ему не дано. Спасение обязательно придет, ещё не понятно откуда, но придет обязательно. Надо только вытерпеть, вынести всю эту пытку унижением. Сейчас он имеет дело с сумасшедшим, так пусть дегенерат изгаляется себе в удовольствие.
– Это хорошо, что с тобой можно о всяком поговорить. Что ты не ханжа – это хорошо. У нас ведь промеж собой разговор. Мужской. Никто лишнего чужим людям не сболтнет. Тем более что лично ты скоро помрешь. Прямо за этим столом и помрешь. Так что, можно о всяком поговорить. О всяком.
– О всяком, – повторил Чемоданов, вдруг почувствовавший, что у него онемели ноги. Сперва пальцы ног, затем икры и вот теперь бедра. Он пошевелил под столом носком правой, потом левой ноги и убедился в том, что онемевшие конечности ещё послушны своему хозяину.
– Скажите, вы ведь пошутили? Вы не застрелите меня? – нижняя челюсть предательски дрожала, голос звучал тонко, по-бабьи.
– А чего тебе бояться? Умереть-то все равно придется. Сегодня или завтра – не велика разница. Между нами говоря, твои бабы, – Егоров показа стволом пистолета на фотографию любовницы Чемоданова, – они устроят тебе шикарные похороны, пышные. Чтоб у всех инвалидов России была такая жизнь, какие будут у тебя похороны.
– Подождите, – Чемоданов, вяло выражая свой протест, помотал головой. – Мы сумеем договориться. Как деловые люди. У меня есть деньги. Ведь вам нужны деньги?
– За здорово живешь, за так я денег не беру, – Егоров поправил очки на носу. – Вот если бы я тебе что-то продал. Тогда другое дело, договориться можно. Тогда возьму деньги. Вот хотя бы пистолет купи. Тогда, может, мы миром и разойдемся, – не снимая с прицела Чемоданова, Егоров достал из-под свитера пистолет ТТ, сделав шаг вперед, положил его на письменный стол. – Вот, купи.
– Конечно, я возьму этот пистолет, за любые деньги…
– Нет, я котами в мешках не торгую, – нахмурился Егоров. – Возьми пистолет в руки и убедись, что он в прекрасном состоянии.
– Я вам и так верю, – упирался Чемоданов.
– А ты все-таки убедись, что пистолет хороший, – настаивал Егоров.
– Я возьму его в руки, а вы меня пристрелите, – не зная, как себя вести, сбитый с толку предложением купить пистолет, Чемоданов махнул в воздухе руками. – А на следствии вы скажете: самооборона.
– Пистолет хоть и заряжен, но стоит на предохранителе.
– Все равно я не хочу и не буду к нему прикасаться.
– Не будешь? – Егоров направил ствол в лицо Чемоданова.
– Хорошо, хорошо, – Чемоданов взял крупно дрожавшими руками пистолет, зачем-то повернул его дулом к себе, и снова положил на прежнее место. – Хороший.
– Правда, хороший? – обрадовался инвалид, достал из брючного кармана целлофановый пакет и быстро, одним движением упаковал в него ТТ. – Если пистолет хороший, так лучше я его себе оставлю.
Чемоданов готов был разрыдаться. Ощущение несправедливого, бессовестного, хамского обмана жгло душу, а слезы уже закипали на веках.
– Но мы ведь можем договориться, – крупная слеза выкатилась из правого глаза Чемоданова, тронула щеку и упала на шелковый галстук.
– Конечно, можем, – согласился безжалостный инвалид. – Вот сейчас ты мне покажешь свои зубы. Я взгляну на них и уйду.
Чемоданов, парализованный страхом, поднял голову и оскалил пасть.
– Фу, какие плохие зубу, – Егоров почмокал губами. – Ну, сейчас мы их исправим.
Егоров резко поднял руку с пистолетом и пустил пулю в рот Чемоданова. Второй раз он выстрелил в сердце. Выпустив из мертвеющих пальцев подлокотники кресла, Чемоданов медленно съехал под стол. Продавец Костя повернулся к Егорову.
– Боже мой, за что? – Костя крепко прижался ягодицами к подоконнику. – А за то, – Егоров сунул пистолет в карман плаща. – Эта сука теперь будет знать, как обманывать инвалидов второй группы.
Егоров взял палку, постучал резиновым набалдашником об пол и, сильно припадая на левую ногу, покинул кабинет, оставив в нем продавца, и запер дверь снаружи. Тишина. Кажется, выстрелы никого не потревожили. Егоров вышел на улицу через черный ход.
* * *
Через пару часов продавец Костя давал показанию следователю прокуратуры. «Этот дед, убийца этот, обвинил хозяина в скотоложестве», – говорил Костя. «Он что, деревенский, этот дед?» – следователь быстро измучился с бестолковым продавцом. «Может, и деревенский, – ответил Костя. – А потом он обвинил Чемоданова, что тот зубы не чистит. И предложил купить пистолет». «У кого купить пистолет, и кто зубы не чистит? – следователь решал и не мог решить, заносить ли это бессвязное бормотание в протокол. – Давайте все по порядку».
«Да не знаю я ничего, – Костя тоже мучился, понимая, что несет какую-то чушь. – Они про коров говорили. А потом дед выстрелил. Честно говоря, я не очень-то прислушивался. У меня живот схватило. Я только о нем и думал, о животе. Я боялся, как бы не того… Как бы…» «Как бы не обделаться?» – нашел следователь искомое слово следователь. «Точно, – кивнул продавец. – Я такого страху натерпелся. Этот инвалид проклятый, он ведь совсем без тормозов. Запросто мог и меня уложить из своей пушки».
Глава 29
Соседка Екатерина Евдокимовна смотрела на Ларионова жалостливо, морщинки в уголках её глаз обозначились резко, казалось, старуха вот-вот всхлипнет и пустит слезу. Ларионов, устроившись за кухонным столом, под этим скорбным взглядом жевал мало съедобный жирный бифштекс с макаронами, сдабривая кушанье бутылочным лимонадом.
– Чего-то я смотрю, ты все дома сидишь, – сказала соседка. – Уже третий день все сидишь, не выходишь.
– А куда мне теперь идти? – горько обронил Ларионов, наслаждавшиймся двухнедельным отпуском. Он припал к горлышку пластиковой бутылки, глотнул сладкого, пахнущего содой лимонада. – Некуда мне теперь идти, как тому персонажу Достоевского, – Ларионов подумал и решил, что старуха вряд ли имеет представление о Достоевском и его персонажах. – Ну, писатель такой был. Он книжку написал, так там один мужик все страдал оттого, что пойти ему некуда. И на этой почве все водку глушил, совсем спился.
– А ты не пей водку, а то, как тот мужик, с круга сойдешь, – сказала баба Катя. – Ты на работу иди. Там тебе дело найдут.
– Выгнали меня с работы, – Ларионов мрачнел и жевал бифштекс. – Совсем выгнали.
– За что же это? – баба Катя всплеснула руками.
– За правду, ясно, за что. Я ведь правду режу, не взирая на личности, в глаза режу. Ну, сказал пару слов, меня и поперли.
– А ты обратно попросись, – посоветовала баба Катя. – Скажи, не буду больше.
– Не могу я молчать, – Ларионов чуть не подавился макаронами. – Да и не примут обратно. Правду ведь никто не любит.
– И что же теперь делать будешь? Плохо ведь без работы.
– А правда мне дороже любой работы, самой золотой, – Ларионов почему-то решил, что баба Катя совсем отупела и при ней можно говорить любую чушь. – Что делать – это вопрос вечный. Ну, для начала соберу рюкзак и поеду куда-нибудь далеко-далеко, за романтикой, за туманом. В Сибирь, например, на великую стройку. Или в деревню глухую, в фольклорную экспедицию, слов разных набираться. Там обживусь, на новом месте, пущу тебе открытку с адресом. А ты ко мне в гости приедешь. Поживешь у меня в свое удовольствие, станешь в тайгу за грибами ходить, за морошкой. Места там грибные, ягодные.
– Господь с тобой. Я дальше булочной не хожу. И тебе там делать нечего надо тут на работу проситься.
– И то верно, – тут же переменил мнение Ларионов. – И чего в такую даль таскаться, в Сибирь эту, комарам на съедение? И строек великих не осталось. Может, на всю Сибирь и строят один какой курятник, так там своих работников хватает, местных. Нет, не поеду. Да и холодно сейчас там. Снег глубокий лежит, все в тайгу на лыжах ходят, ну, за пушниной. А у меня ни ружья, ни лыж нету. А без ружья там пропадешь ни за грош.
– Я молодая была, так нас на торфоразработки посылали, – начала бабка, но, услышав звонок в дверь, прервала рассказ. – Два раза, значит, к тебе. Иди открывай.
* * *
Ларионов прошел в коридор, не спрашивая, распахнул дверь и вопросительно посмотрел на незнакомого мужчину в темной куртке и кепке, вытиравшего ноги о резиновый коврик по другую сторону порога.
– Я хотел поговорить насчет Ирошникова, – сказал мужчина вместо приветствия. – Можно войти?
– Какого ещё Ирошникова? – Ларионов постарался сделать удивленное лицо.
– А, виноват, – кивнул мужчина. – Не Ирошникова, а господина Шеваловского. Дело в том, что именно я помогал оформить ему новый паспорт и военный билет. А потом передал через Максименкова документы вам. Теперь можно войти?
– Теперь можно, – Ларионов попятился задом, пропуская Егорова в прихожую.
Сняв кепку и куртку, Егоров нашел свободный крючок на вешалке.
– Ботинки не снимайте, – Ларионов распахнул перед гостем дверь в свою комнату. – Проходите.
– Что гирей балуетесь? – Егоров увидел в углу комнаты зеленую двухпудовую гирю, похожую на незрелый арбуз с ручкой. – Похвально. Я вас искал на работе, но там сказали, что вы в отпуске.
– Гирей я давно не балуюсь, – по прядку ответил Ларионов, не упустивший новой возможности соврать. – А с работы меня три дня как уволили, – он подумал несколько секунд и добавил. – За правду.
– Разумеется, разумеется, за правду, – Егоров устроился на стуле за письменным столом. – За что же ещё могут уволить золотое перо газеты? Но это даже хорошо, что вас уволили. Много свободного времени появилось и вообще, – что «вообще» Егоров не пояснил. – Я начальник службы безопасности в фирме отца Романовой Лены. То есть бывший начальник. Меня уволили, как и вас. Кажется, тоже за правду. Впрочем, это не имеет значения.
– Я вас слушаю, – Ларионов, решивший сразу перейти к делу, сел на диван и положил ладони на колени.
– Вы тут один живете? – Егоров оглядел комнату.
– А вы именно это пришли узнать? – снова насторожился Ларионов. – Этот же вопрос на прошлой неделе мне задавал участковый. Такое впечатление, что я занимаю не комнату, а роскошные апартаменты и меня собираются уплотнить.
– Это я к слову спросил, без задней мысли, – стул тихо заскрипел под Егоровым. – Я по делу пришел, не то что участковый. Собственно, хотел вас попросить кое о чем. Дело в том, что вместе с Ирошниковым из Москвы уезжает и Лена, я передал ей билет. И я хотел, чтобы послезавтра вместе с Ирошниковым и Леной в Питер отправились и вы. Так получилось, что у меня оказались билеты на тот же поезд. Только в соседнее купе. Но, я думаю, вы поменяетесь с кем-нибудь местами и поедете втроем в одном купе. Как вам мое предложение?
– Никак, – хмыкнул Ларионов. – Не могу его сразу переварить, предложение это. Если уж они едет вместе, зачем там я, третий лишний. Пусть в поезде шепотом обсудят свои дела, помирятся окончательно. Кстати, вы не знаете, почему между ними произошла ссора? Они долго не виделись и Ирошников узнал о беременности Лены, так сказать, задним числом. А ведь мог и вообще не узнать.
– Рано или поздно они все равно бы помирились, – сказал Егоров. – Я так думаю. Тут мне на глаза попалось одно письмишко, Лена дала почитать, – Егоров не знал, как объяснить свою осведомленность. – Это письмо Ирошников написал ей перед отъездом.
– И передал его мне, вставил Ларионов – Я опустил письмо в ящик, а вы, значит, прочитали.
– С позволения Лены, – замялся Егоров. – Да это и не важно. Как я понял, Лена вычитала в одном журнале, который учит женщин ненавидеть мужчин, что сексуальные и человеческие отношения с партнером нужно время от времени прерывать. Так, на несколько недель. Тогда и любовь крепче станет и чего-то там еще. Полное дерьмо, а не теория. На этой почве, на пустом месте они и поссорились. Но когда Ирошников узнал о беременности Лены, он во всем стал винить не её, а себя самого. Вот и все. Можно сказать, недоразумение.
– Ясно, – Ларионов покачал головой. – Тогда тем более мне не понятно, зачем переться в Питер вместе с ними? Только весь кайф людям поломаю. Пусть посидят, выяснят все между собой, выпьют пива. А там уж, совет да любовь. Жаль только, что на их свадьбе погулять не придется ни вам, ни мне.
– Вы ведь не можете предупредить Ирошникова, чтобы он никуда не ехал? Не можете. Тогда ехать вам нужно. За последние дни кое-что изменилось. Отец Лены до сих пор уверен, что Ирошников убийца. Он хочет оградить от него Лену, защитить. Защитить любыми способами и методами. А я переубедить Романова я не могу Он сейчас в больнице. По телефону с ним созвониться нельзя – не соединяют. Увидеться тоже невозможно. Буду до конца откровенен: чтобы, так сказать, окончательно избавиться от вашего приятеля и была придумана вся эта поездка в Питер, новые документы и так далее. Ирошников не доехал бы до Питера. А поутру на путях нашли бы его тело, и все списали на несчастный случай. Поэтому я и попросил Лену поехать. Если она будет рядом, Ирошникова не тронут. Ну, и ваше присутствие не помешает.
– Вот дела, – Ларионов поскреб пальцами затылок. – Ну и дела. А Максименков? Можно ведь связаться с отцом Лены через него, объясниться.
– Сейчас Максименков играет не за нашу команду, – покачал головой Егоров. – Сначала и я полагал, что Ирошников убийца, а вы соучастник. Думал, что вашей следующей жертвой может стать Лена. Но для меня все разъяснилось. А Максименков, ему до лампочки, кто убийца. И в этом деле у него свой интерес. Он хотел, чтобы вместе с Ирошниковым исчезли и вы.
– Знаете, а вы меня напугали, – Ларионов зябко поежился. – Это сволочизм. Приговорили меня ни за хрен собачий. Это хуже, чем человека в карты проиграть. А почему бы вам самому не поехать в Питер вместо меня?
– У меня есть веские причины для того, чтобы остаться, – ответил Егоров. – И потом не забывайте: убийца-то на свободе ходит.
– И что вы собираетесь делать?
– Займусь святым делом: надо расправиться с врагом руками милиции и прокуратуры.
– Жаль, что вы не можете поехать. А я бы заколотил дверь в свою комнату двумя досками, крест на крест, и подождал, пока все кончится. Вы все-таки профессионал и сможете защитить Ирошникова лучше, чем я.
– Если вы останетесь дома, неделями не будете вылезать из норы, просто спятите от страха. Любого шороха станете бояться. Один мой знакомый сутками сидел дома и смотрел фильмы про мертвецов и вампиров, читал книжки про всякую нечисть и таким способом на свой лад развлекался: сам себя пугал до полусмерти. Может сперва это ему и нравилось, самозапугивание. Но, в конце концов, нервы у бедняги совсем расстроились, а позже и крыша поехала. На нервной почве он оглох.
– А потом?
– Его судили, – сказал Егоров. – Естественно, не за то, что оглох.
– Значит, судили за то, что он смотрел страшные фильмы?
– Он совершил преступление. Взял гвозди, сотку, и приколотил этими гвоздями к двери свою родную тетку, между прочим, заслуженную учительницу России. Он надел на неё собачий ошейник и намордник с шипами. Мучил её, стягивал ремень на шее. А потом отпилил ей ножовкой голову, а в грудь вогнал какую-то палку. А там и вовсе разошелся: взял топорик и накрошил кровавый винегрет. Не знаю уж, кем он себя воображал, великим инквизитором или ещё кем. Но в той учительнице он видел воплощение пришедшего на землю дьявола.
– И какой срок получил ваш добрый знакомый? – Ларионов, погруженный в себя, хмурился.
– Его лечили, но это лечение хуже, мучительнее реального срока на зоне. Можно сказать, он попал в ад на земле. Не советую вам идти его дорогой, жить наедине с собственными страхами. Мне лично ближе другая позиция: будь, что будет.
– У вас просто дар художественного слова, вы все так здорово рассказали, выпукло, выразительно. Прямо видишь эту учительницу в собачьем ошейнике, приколоченную к двери длинными гвоздями. Пожалуй, я поеду в Питер, убедили. А то задохнусь в этой комнате собственными страхами. И, в конце концов, накрошу винегрет из соседки бабы Кати.
– Вот и договорились, – Егоров положил на письменный стол конверт с билетами и деньгами. – Думаю, все закончится хорошо. В городе держитесь вместе, а в гостинице снимите соседние номера. К тетке Ирошникова лучше не суйтесь. А дня через три-четыре можете смело возвращаться. Здесь все уже успокоится. И ещё просьба: заберите у Ирошникова паспорт и военный билет на имя Шеваловского, порвите эти бумаги и утопите в унитазе. А то задержат с такой паспартиной – будут неприятности.
– Хорошо, – кивнул Ларионов. – А с Максименковым вы, разумеется, хотите разобраться по-мужски?
– Хочу, но не могу, не смею лишать вас этого удовольствия, – Егоров поднялся. – Можно сказать, это ваше семейное дело.
– Вы правы, – Ларионов проводил гостя в прихожую, когда тот оделся, с чувством пожал руку. – Спасибо за то, что меня не шлепнули.
– И вам спасибо за то, что вы живы, – ответил Егоров. – Мои извинения. Людям свойственно ошибаться.
Заперев за Егоровым дверь, Ларионов вернулся в комнату, несколько минут расхаживал из угла в угол, наконец, сел, поставил на колени телефонный аппарат, набрал номер бывшей жены.
– Максименкова нет дома? – спросил он, когда Вера подняла трубку.
– Его нет, и даже не знаю, когда он вернется, – ответила Вера сонным голосом. – У них на работе какие-то важные дела. Возможно, его сегодня совсем не будет.
– Тогда сделай мне одолжение, – попросил Ларионов. – Передай ему вот что. Передай, что я уезжаю в Питер вместе с Леной Романовой и Ирошниковым. Не перебивай, он знает, с каким Ирошниковым. Но я скоро вернусь. И как только у меня появится свободная минута, одна только минуточка, я к Максименкову непременно зайду. Чтобы в его морду плюнуть. А потом разобью эту харю всмятку. Именно всмятку – так и передай. Так разобью, что ни один косметолог не выправит. Пусть собирает своих друзей, адвокатов и прокуроров, и судится со мной за нанесение вреда здоровью. Только на этом суде твой засранец будет иметь очень бледный вид. А там, глядишь, и сам станет обвиняемым, а не потерпевшим. Передашь? Большое спасибо, – Ларионов положил трубку.
Он заглянул в оставленный Егоровым конверт и полез в шкаф собирать вещи.
* * *
Сев за руль, Егоров покружил по Москве, на полчаса завернул в гостиницу «Космос», где приобрел у знакомого перекупщика краденый сотовый телефон. Выехав на Проспект мира, он, сверившись с записной книжкой, набрал номер старшего следователя прокуратуры Владыкина, попросил позвать его к аппарату.
– Я и есть Владыкин. Кто говорит?
– Мое имя в данном случае ничего вам не скажет, – ответил Егоров немного гнусавым голосом. – Главное, я честный человек. Я честный предприниматель, бизнесмен. И хочу сделать важное заявление.
– Слушаю вас, – голос Владыкина сделался напряженным, чувствовалось, что он навострил уши.
– Это вы ведете дело об исчезновении доцента Олега Олеговича Десятникова? Он преподавал современную экономику в вузе, а недавно бесследно исчез. Вы этим делом занимаетесь?
– Не я лично. Этим делом занимается милиция, ну и мы, прокуратура, следим за событиями. Могу соединить вас с нужным следователем.
– Не надо, я хочу поговорить с вами. Я о вас в газете читал в связи с делом этого серийного убийцы и вообще, вам я верю. Но если вам не хочется разговаривать…
– Нет, нет, я вас слушаю, – поспешил ответить Владыкин. – Мы ведь одно дело делаем, милиция и прокуратура. Какая разница, с кем именно разговаривать?
– Вот и хорошо, – обрадовался Егоров. – У меня есть ещё и сюрприз лично для вас, но об этом позже. Так вот, я хочу заявить, что стал свидетелем убийства этого несчастного доцента. Можно сказать, его застрелили на моих глазах. В затылок ему пальнули.
– Вы знаете имя убийцы?
– Знаю, иначе не стал бы вас беспокоить, – Егоров проехал Крестовский мост и на красный сигнал светофора остановился на перекрестке возле Рижского вокзала. – Убийц было двое. Один – хозяин магазина автозапчастей Чемоданов Владик. А второй его друг, некто Пахов Федор Михайлович. За имя и отчество его ещё Достоевским называют. Так вот, убийцы – они. Каждый по разу выстрелил в затылок Десятникова из пистолета ТТ.
– А какие-то доказательства их участия в преступлении у вас имеются? – спросил Владыкин. – И меня поймите. Я ведь не хочу, чтобы ваше заявление, безусловно, очень важное, оставалось голословным. Хотя лично я в ваших словах не сомневаюсь, нужно хоть какое-то подтверждение. Чемоданов был убит неизвестными в собственном магазине. Убийцу ищут. И ваше заявление приобретает особую ценность в этом свете.
– Читал в газете о том, что Чемоданова шлепнули, – прогнусавил Егоров, делая поворот в Грохольский переулок. – Если бы Чемоданов здравствовал, я бы не стал вам звонить. Мне самому жить не надоело. Чемоданова я боялся: он большой и очень жестокий человек, с ним лучше не связываться. А его друга Пахова я не боюсь: он просто сутенер, хоть и богатый.
– Так что вы ещё хотите показать по поводу исчезновения доцента Десятникова? Мы говорили о каких-то доказательствах. Ну, хотя бы мотивах.
– С покойным доцентом я знаком не был, так, видел пару раз, – вырулив на ухабистую Большую Переяславскую, Егоров снизил скорость. – Говорили, он большой бабник. Ну, бабы его и сгубили. Десятникову все время нужны были деньги на развлечения. Такая жизнь: все дорожает, а женщины дорожают. Сейчас такие цены, что к приличным бабам и не подступишься, сами знаете. Десятников несколько раз одалживался то у Чемоданова, то у Пахова. Набежала круглая сумма. Они предупредили Десятникова, что включат счетчик, а позже и двойной счетчик, и двойной на проценты… А откуда у преподавателя вуза деньги возьмутся? Небось, он над каждым грошем трясся. В конце концов, Десятников испугался всерьез, хотел отдать им свою машину в счет части долга. Но тут одной машиной уже не отделаться. Тогда Пахов предложил расчет натурой. Два-три раза в месяц Десятников поставляет ему новую студентку на постоянную работу в это срамное бюро интимных услуг. Так они постепенно и рассчитаются.
– То есть живым товаром? – переспросил Владыкин.
– Точно, самым живым. Десятников говорил, что это не реально, две-три свежих девочки в месяц. Одна – ещё куда ни шло, одну можно. А Пахов говорил, что у него поток, конвейер, большой бизнес, а от одной в месяц ни вару, ни навару. Нужно, мол, хотя бы две, а для начала ты мне свою жену приведи. Она хоть и не первой молодости, но на любителя сойдет. И с пьяными ей можно случки устраивать. Тем все равно, старая или молодая. А этот хрен моржовый, Чемоданов, говорит, что жену сразу нельзя к людям допускать, даже пьяным. Ее сперва надо своим ребятам дать, на крепость проверить. И вообще от неё толку мало, хлипкая, такая через себя за ночь много клиентов не пропустит. Уставать сильно будет, пока привыкнет.
– Откуда вам известны эти подробности? – перебил Владыкин.
– Я присутствовал при разговоре, оттуда и известны, – Егоров миновал три вокзала и погнал машину к Сокольникам. – Еще мне известно, что вы дали указание в оперативную часть засечь мой номер телефона. Угадал? Только это напрасные труды. Сейчас я разговариваю с вами по мобильному телефону, я сижу в машине, а машина колесит по Москве. Оставьте попытки меня вычислить, иначе я прекращу разговор. Я ведь сообщаю ценную информацию, не требую за неё денег – и вот она, благодарность.
– Хорошо, разговариваем в два уха, – пообещал Владыкин. – Итак, все происходило на ваших глазах?
– Да, Чемоданов, Пахов и я играли в сику, а Десятников не играл, просто сидел за столом. Он пришел отсрочку по долгу просить. Так вот, мы сидим за одним столом, разговариваем. А Десятников закипает изнутри. Как сейчас помню, бледный, желваки на скулах так и играют, так и ходят. Я себе думаю: сейчас что-то будет. Десятников встает, наклоняется к уху Чемоданова, что-то шепчет и садится на место. Мы продолжаем играть. Смотрю, Чемоданов Пахову глазом мигает, зовет на кухню. Натурально, они выходят, а Десятников все сидит неподвижно, к двери спиной. Через пять минут они возвращаются, смотрю, в руке Пахова ТТ. Он прямо от двери стреляет Десятникову в спину и передает пистолет Чемоданову. Тот стреляет второй раз. А доцент уже повалился лицом на стол, уже готов. Я сижу, обалдел просто, клювом щелкаю. Вот так его и убили.
– Но доказательства, – напомнил Владыкин. – Вы говорили о доказательствах.
– Смотря что вы считаете доказательством, – Егоров зубами распечатал пачку сигарет. – Чемоданов и Пахов долго решали, что делать с телом доцента. Обсуждали разные варианты. Чемоданов предлагал распилить труп, а куски разбросать по городским помойкам, диким собакам на съедение. Я так понял, что опыта в таких делах у них маловато. А поручать постороннему человеку эту грязную работу они не хотели. Насколько я знаю, труп лежал где-то на подмосковной даче, у их общих знакомых. Те и знать ничего не знали, что труп у них на даче. А на днях Чемоданов и Пахов перепрятали тело. Перевезли его на дачу к Пахову, – Егоров подробно объяснил следователю, где именно находится дача Пахова и как туда подъехать на машине. – Там покойник и лежит, в гараже, в смотровой яме. И пистолет ТТ там же, то есть орудие убийства, по-вашему. Все в одном месте. Между собой они решили закопать доцента в лесу, как только земля оттает. Вот вам и доказательства. Выше крыши доказательств.
– Значит, вы не связались с прокуратурой раньше, потому что опасались мести Чемоданова?
– Само собой, – Егоров свернул на Маленковскую улицу. – Мне даже пришлось помогать Чемоданову, перевозить труп доцента с места на место.
– Он вам доверял?
– Никому он не доверял, – Егоров прикурил сигарету. – Чемоданов сказал: если кому проболтаешься, забью тебе рот дерьмом, выпущу кишки и на твоих же кишках тебя и удавлю. Говорю же, боялся я Чемоданова. А теперь его убили. И, слава Богу, мне жить стало легче.
– А версий убийства Чемоданова у вас, случайно, нет? Хотя бы гипотетических версий, предположений?
– Версий нет и предположений тоже нет, – Егоров повернул в сторону Рижской эстакады, решив там замкнуть круг автомобильного путешествия. – У Чемоданова было много врагов, и все они желали его смерти. Искать его убийцу, все равно, что на кофейной гуще гадать. Нашелся хороший человек – и ладно. А теперь вопрос к вам. Какой срок может получить Пахов за убийство доцента?
– Если мы найдем тело и орудие убийства в его дачном гараже срок ему обеспечен. А сказать, какой именно, не могу. А вы заинтересованы, чтобы Пахов сел?
– Я честный предприниматель, – повторил Егоров. – Личной корысти у меня нет, но когда убийца сидит там, где ему положено, мне как-то спокойнее на душе. Кстати, я вам сюрприз обещал. Завтра выходной, но иногда прокуроры работают и по выходным. Если вы завтра будете на месте, то обещаю сдать вам того серийного убийцу, про которого газеты пишут. Со всеми потрохами сдам. Назову конкретное имя.
– Смотрю, вы очень осведомленный человек, – проурчал в трубку Владыкин. – С этим убийцей вы что, тоже в карты играли?
– На вашем месте я не стал бы задавать всякие вопросики на засыпку, – Егоров выехал на рижскую эстакаду. – А просто сказал спасибо. Не каждый день вам называют имена убийц.
– Откровенность за откровенность, – ответил Владыкин. – Я считаю, что те убийства, о которых газеты писали, они раскрыты. И хотя преступник пока не найден его имя нам известно.
– Так назовите.
– Не будьте ребенком, это тайна следствия.
– Хорошо, тогда это имя назову я сам, ждите завтра моего звонка.
Егоров опустил стекло и выбросил сотовый телефон на дорогу, под колеса идущей следом машины.
Глава 30
Чуть свет начал трезвонить телефон.
Выскочив из нагретой постели, из сладкой утренней дремы, Вербицкий схватил трубку. Шепотом, чтобы не разбудить жену, сказал «але» и услышал короткие гудки отбоя. Он взглянул на круглые настенные часы, охнул и полез под одеяло. Но заснуть не удалось, через четверть часа снова грянул телефонный звонок. Какой-то мужчина отвратительным гнусавым голосом настойчиво просил позвать Василия Васильевича, долго не мог сообразить, что не туда попал и спрашивал «Как же так?» Вербицкий снова занял место на кровати, долгов ворочался, не мог улечься удобно и, наконец, понял, что сон не вернется. Проснулась жена и тоже стала ворочаться и вздыхать. «Черт побери», – сказал Вербицкий, раздраженный этими беспричинными вздохами, сбросил с себя одеяло и сел на кровати.
И тут телефон зазвонил снова. На этот раз соединили правильно. «Это вы Валерий Александрович?» – Вербицкий сразу узнал голос Галины Родионовны, хозяйки, у которой он снимал квартиру в Черемушках. Эта бестактная баба даже не подумала поздороваться или извиниться за ранний звонок. «Это я», – Вербицкий насторожился. Добрых вестей он не ждал, тем более не ждал их от квартирной хозяйки. Три месяца назад она тоже звонила чуть свет, не поздоровалась, и сходу объявила, что повышает цену за аренду квартиры. А если Вербицкий не желает платить по новому прейскуранту, то может съезжать с места хоть завтра же. Удивительно наглая особа и такая жадная, что можно только удивляться. Что на этот раз? Вербицкий оглянулся на жену и крепче прижал трубку к уху.
– Я вас слушаю.
– Слушает он, – передразнила хозяйка. – Мы, когда договор на квартиру заключали, то о чем речь вели? Что вы станете следить за состоянием жилплощади – вот о чем. Чтобы трубы и краны не текли. Говорили об этом? Говорили.
Галина Родионовна обыкновенно задавали вопросы, и сама же на них отвечала. Вербицкий молча слушал хозяйку, стараясь догадаться, куда та клонит. Свободно разговаривать с Галиной Родионовной в присутствии жены он не мог.
– И что сегодня? – задала очередной бессмысленный вопрос хозяйка. – Ночью труба протекла. Прорвало её что ли? Не знаю уж, как это называется. А вас, разумеется, на квартире не было. Мне звонят соседи снизу. Хотят дверь выламывать в мою квартиру. Хорошо я им свой телефон оставила и живу рядом. Помчалась туда, как паровоз. Стояк перекрыли, а трубу в квартире ещё и не чинили. Жильцы без воды сидят. Выходной день, что делать? То ли со слесарем договаривайся, то ли аварийку вызывай. Как вы сами на это смотрите?
Вербицкий промолчал, ожидая, когда хозяйка сама ответит и на этот вопрос, но и она молчала.
– Я на это просто смотрю: если потекла труба, надо её чинить, – Вербицкий снова обернулся на жену, кажется, она задремала. – А какие ко мне претензии? Я что ли эту трубу продырявил?
– Какие претензии? И он ещё спрашивает. Обещал за квартирой следить. Сам все бросил, живет неизвестно где. Спросить не с кого. А кто за протечку нижним жильцам платить станет? РЭУ не станет, и я не стану. И я тут целый день сидеть не могу, слесаря дожидаться. У меня мать больная, я ехать сейчас к ней должна. Вот так, приезжай немедленно и жди водопроводчика. Я уж воду собирали, собирали… А он: какие претензии?
– Хорошо это без проблем, – сказал Вербицкий, решивший сейчас не грубить хозяйке. Сперва нужно выяснить, не сунула ли она нос в вещи и вообще, все ли на месте. – Я приеду. Сейчас оденусь и приеду.
– Не сейчас, а сейчас же, – протявкала хозяйка. – Я долго ждать не могу, у меня мать болеет.
«Что б она сдохла», – подумал Вербицкий и чуть не скрипнул зубами от злости.
– Хорошо, сейчас же, – поправился он. – Штаны хоть можно надеть?
Он бросил трубку и чуть не разбил телефонный аппарат.
– Куда это ты уже собрался? – спросила Таня сонным голосом.
– Да пациентка одна беспокойная попалась, – ответил Вербицкий. – Ей кажется, что я не так, неправильно лечу. Надо ехать.
– А что за труба? – жена повернулась лицом к Вербицкому. – Какая ещё труба?
– Труба? – переспросил он. – Ну, обыкновенная, металлическая. Такая труба, которой не мешало бы этой стерве по башке шарахнуть. Со всего маху. Вот какая труба.
– Мы же хотели сегодня сходить на Крымский вал в дом художника, – Таня села на кровати.
– Значит, отменяется Дом художника, – Вербицкий, подтянув трусы, подошел к шкафу и начал копаться на полках. – В этот Дом одни придурки ходят, всякие бездельники, люмпены. Словом, вшивота одна. А мне некогда этой дурью заниматься, – хозяйка крепко завела Вербицкого, так крепко, что он больше не мог и не желал скрывать раздражения. – А ты спи. Сны смотреть интересней, чем по этому дому придурков шастать.
– Да что с тобой? – Таня с тревогой посмотрела на Вербицкого. – Почему ты такой злой?
– Потому что все такие добрые, – огрызнулся он, просовывая ноги в брючины. – Кому-то надо быть злым, раз все добрые.
Вербицкий, наскоро умывшись, выскочил на кухню и влил в горло чашку чуть теплого кофе.
– Ты свой чемоданчик не взял с лекарствами, – вслед за ним в прихожую вышла жена, стала наблюдать, как Вербицкий собирается. – Принести?
– Не надо чемоданчика, – Вербицкий зашнуровал ботинки. – Сегодня я буду лечить словом. Добрым словом, психотерапией заниматься. А лекарства этой женщине все равно не помогут, пустой номер эти лекарства.
– Что она при смерти, умирает что ли? – не могла сообразить жена.
– От неё дождешься, умрет такая, – Вербицкий надел куртку.
– Валера, какая муха тебя с утра укусила?
– Иди спать, нечего тут слоняться. Хоть бы дело себе какое нашла, а не болталась целыми днями по квартире.
Вербицкий чуть не назвал жену грубым словом, но сдержался, вышел на площадку и запер за собой дверь. Показалось, Таня заплакала. И черт с ней, может, со слезами немного дури выйдет.
Сев в свои потрепанные, давно не мытые «Жигули», Вербицкий, чтобы отвлечься, включил радио, но по всем программам передавали такую чушь, что на душе сделалось совсем тошно. Он выключил радио, попытался сосредоточиться на собственных проблемах. Терпеть капризы сволочной хозяйки дальше нельзя: сегодня она приведет водопроводчика, завтра милиционера. Она слишком любопытна, сует свой нос во все щели, у неё хватает наглости спрашивать, что хранил жилец в трех чемоданах и нескольких сумках. «Может, хорошие вещи есть, на продажу?» – как-то спросила она. «Я не барыга с рынка и вещами не торгую, – резко ответил Вербицкий. – Да и вещи эти не мои». Но любопытство хозяйки только разгорелось.
Не исключено, Галина Родионовна откроет квартиру своим ключом, как сегодня, попытается влезть в чемоданы. Но это очень хорошие, добротные чемоданы и сумки, с надежными замками, в одиночку баба их не откроет. Так пригласит какого-нибудь пьянчужку слесаря и тот ей в два счета… Вербицкий представил, как Галина Родионовна примеряет у зеркала роскошные норковые шубы из большого чемодана, сортирует на кухонном столе золотые кольца, броши, браслеты, высчитывает их стоимость и решает, как бы ловчее обуть квартиранта. Инсценировать кражу? Но такая инсценировка представляется более чем сомнительной. Квартиру за стальной дверью с сейфовыми замками обчистить затруднительно. Тут уж не до инсценировок, с такой-то дверью. Но, возможно, эта стерва осуществит какую-нибудь хитроумную комбинацию, каверзу которая нормальному человеку и в голову не придет.
Раздраженному и взвинченному Вербицкому казалось, что хозяйка на все способна, на любую подлость и предательство. Большую часть ценностей и деньги Вербицкий хранил в ячейках, арендованных в двух разных банках. Но шубы и палантины в ячейки не засунешь и в камеру хранения не сдашь. Поэтому сегодня же следует заняться поисками новой надежной квартиры, а уже завтра съехать от этой Галины, будь она трижды неладна. Иначе жди беды.
* * *
Припарковав «Жигули» между каким-то фургоном и ржавым гаражом, он вылез из машины, вошел в подъезд и пешком поднялся на третий этаж. Дверь квартиры оказалась приоткрытой, Вербицкий прошел внутрь, осмотрелся по сторонам, услышал доносившееся из ванной комнаты металлическое позвякивание слесарного инструмента.
– Пришли уже? – из комнаты вышла Галина Родионовна, одетая в пальто, с лицом озабоченным и недовольным. – А я сижу, как на иголках. Мать болеет, сама еле на ногах держусь, такая слабость.
Вербицкий снял куртку и ботинки, внимательно осмотрел пол в коридоре. – А ведь все сухо, – наконец, сказал он. – Видно, воды и вылилось две капли. – Господь с тобой, я уж собирала воду, уж собирала её, – хозяйка замахала руками. – На карачках целый час ползала, пока все собрала.
– Хорошо, хорошо.
Вербицкий кивнул, прерывая дальнейшие объяснения. Он прошел в комнату, распахнул створки шкафа, бегло, на взгляд, проверил, целы ли чемоданы, так ли стоят, как он их оставил в прошлый свой приезд. Кажется, все на месте. Раскрывать чемоданы и сумки, перебирать вещи, когда хозяйка дышит в спину, разумеется, нельзя. Говорить о том, что он решил съехать с квартиры, Вербицкий пока не стал, всему свое время, а Галине вперед уплачено.
– Хозяйка, в кухне надо кран-буксу менять, – в дверях комнаты появился Егоров, небритый, в заляпанной маслом куртке армейского образца. – А в ванне прокладочки поменять надо и сифон посмотреть. Засор у вас. Делать или как? – Егоров икнул.
– Делайте, все делайте, – закивала Галина Родионовна. – Раз уж пришли, делайте все, чтобы соседей больше не заливало.
– Так прокладки мои личные и кран-букса моя, – слесарь повертел в руках гаечный ключ. – Делать?
– Говорю же вам, делайте все, – хозяйка едва не притопнула каблуком. – Чините. А вот мужчина, – она показала пальцем на Вербицкого, – он с вами рассчитается.
– Добро, – кивнул слесарь и удалился.
– Что там прокладка, всю систему надо менять, – невесело сострил Вербицкий.
– Кукую систему? – навострила уши хозяйка Поведение водопроводчика.
– Это шутка.
Читать бесплатно другие книги:
