Девять совсем незнакомых людей Мориарти Лиана
– Я полагаю, благородное молчание сейчас не действует? – сказала она, и ее не использовавшийся некоторое время голос прозвучал странно и незнакомо.
Она была такой послушной! Она даже с самой собой не разговаривала, пока находилась одна в комнате, а обычно она в одиночестве была ужасно болтливой, весело пересказывала собственные действия и вступала в дружеский диалог с неодушевленными предметами: «Где ты скрываешься, о морковная чистилка?»
– Так вы, значит, человек, который любит следовать правилам? – Маша оперлась подбородком на обе руки; ее глаза светились удивительным оттенком зеленого.
– Обычно да, – ответила Фрэнсис.
Маша, не отрывая взгляда, смотрела ей прямо в глаза.
– Вы наверняка знаете, у меня в сумке были запрещенные предметы. – Фрэнсис была довольна своим холодным тоном, но ее лицо горело.
– Да, – сказала Маша. – Знаю.
– И я все еще читаю, – с вызовом добавила Фрэнсис.
– Читаете?
– Да.
– Что-то хорошее? – Маша вернула нож на стол.
Фрэнсис задумалась. Книга явно была задумана как очередной детектив с убийствами, но автор слишком рано ввел в повествование целую толпу персонажей, и все они до сих пор были живы-здоровы. Темп замедлился. Давай уже. Убей хоть кого-нибудь.
– Довольно неплохой роман, – сказала она.
– Скажите мне, Фрэнсис, – начала Маша, – вы хотите быть другим человеком, когда уедете отсюда?
– Мм, – пробурчала Фрэнсис и взяла со стола разноцветный стеклянный шар. Такое поведение казалось ей несколько невоспитанным, потому что нельзя трогать чужие вещи, но она ничего не могла с собой поделать. Ей хотелось почувствовать в своей руке эту холодную поверхность. – Пожалуй, да.
– Мне так не кажется, – сказала Маша. – Я думаю, вы приехали немного отдохнуть и абсолютно довольны своим нынешним состоянием. Я думаю, для вас это немного похоже на шутку. Вы ведь предпочитаете ни к чему в жизни не относиться серьезно, так? – Ее акцент усилился.
Фрэнсис напомнила себе, что эта женщина не имеет над ней никакой власти.
– А разве имеет какое-то значение то, что я приехала немного отдохнуть? – Фрэнсис положила шар, толкнула его по столу, испытав небольшую панику, когда тот покатился.
Она остановила его кончиками пальцев, опустила руки на колени. Это было смешно. Почему ей вдруг стыдно, как девочке-подростку? Это же просто лечебный пансионат.
Маша не ответила на ее вопрос.
– Интересно, вы понимаете, что никогда в жизни по-настоящему не подвергались испытаниям?
– У меня были утраты, – набычившись, заявила она.
Маша похлопала ее по руке:
– Конечно. Вам же пятьдесят два. Я спрашиваю не об этом.
– Мне повезло, – сказала Фрэнсис. – Я знаю, я очень счастливая.
– И вы живете в счастливой стране. – Маша подняла руки, показывая на окружающие их земли.
– Да, это выражение, про счастливую страну, часто понимают неправильно. – Фрэнсис услышала педантическую нотку, прозвучавшую в своем голосе, и подумала, что зачем-то повторяет слова мужа Сола, который всегда считал, что должен с умным видом говорить нечто подобное, если кто-то при нем называл Австралию счастливой страной. – Тот, кому принадлежат эти слова[8], имел в виду, что мы не заработали свое богатство.
– Значит, Австралия не такая уж и счастливая?
– Нет, мы счастливы, но… – Фрэнсис замолчала.
Не это ли хотела донести до нее Маша? Что Фрэнсис не заработала свое богатство?
– У вас нет детей, – сказала Маша, глядя в открытую папку на столе перед ней.
Фрэнсис поймала себя на том, что выворачивает шею, чтобы заглянуть в бумаги, словно там были какие-то секреты про нее. Но Маша знала о том, что у Фрэнсис нет детей, потому что Фрэнсис сама сообщила об этом, заполняя анкету-заявление.
– Это было осознанное решение? Или так сложились обстоятельства?
– Осознанное, – ответила Фрэнсис.
Это не твоего ума дело, дамочка.
Она подумала об Ари и компьютерных играх, которые он собирался ей показать, когда она приедет в Америку. Где Ари теперь? Или мальчик притворялся Ари? Разговаривает теперь по телефону с другой тетей?
– Понятно, – произнесла Маша.
Неужели Маша считает ее эгоисткой, потому что она не хотела иметь детей? Она уже не первый раз выслушивает это обвинение. Оно ее никогда особо не беспокоило.
– А у вас есть дети? – спросила Фрэнсис у Маши. Ей не запрещалось задавать вопросы. Эта женщина не была психотерапевтом. Возможно, у нее вообще не было никакой квалификации! Она подалась вперед от любопытства. – У вас есть бойфренд?
– У меня нет ни бойфренда, ни детей. – Маша замерла и вперилась во Фрэнсис взглядом таким пронзительным, что у той не могло не возникнуть подозрения: Маша лжет, хотя представить себе, что у Маши есть любовник, было невозможно. Она никогда не могла бы быть половиной брачного союза. – Вы сказали о потерях. Расскажите о них.
– Мой отец умер, когда мне было лет всего ничего, – начала Фрэнсис.
– И мой тоже, – сказала Маша.
Фрэнсис поразила эта откровенность, на которую она не напрашивалась.
– Извините.
Фрэнсис вспомнила, как видела отца живым в последний раз. Это было летом. В субботу. Она собиралась на работу – на неполное время ее приняли кассиршей в магазин «Таргет». Отец сидел в гостиной, наигрывал «Hot August Night», курил сигарету, мурлыкал себе под нос, с чувством подпевая Нилу Даймонду, которого считал гением. Фрэнсис поцеловала отца в лоб. «Увидимся, детка», – сказал он, не открывая глаз. Для нее запах сигарет был запахом любви. Она встречалась со многими курильщиками по этой причине.
– Дама за рулем не остановилась перед зеброй, – продолжила Фрэнсис. – Мой отец отправился прогуляться.
– Моего отца застрелил на рынке киллер русской мафии, – сказала Маша. – Тоже несчастный случай. Его приняли за кого-то другого.
– Правда? – Фрэнсис старалась прогнать любопытство с лица, хотя узнать подробности было так интересно.
Маша пожала плечами:
– Моя мать говорила, что у отца слишком обычное лицо. Слишком простое. Как любое другое, как чье угодно. Она очень сердилась на него за это простое лицо.
Фрэнсис не знала, улыбнуться или нет. Маша не улыбнулась, поэтому и Фрэнсис не стала нарушать серьезность.
– Моя мать сердилась на отца за ту прогулку, – сказала Фрэнсис. – Она много лет говорила: «День стоял такой жаркий! Почему ему было не остаться дома, как нормальному человеку? Что его понесло на улицу?»
Маша коротко кивнула:
– Мой отец не должен был торговать на рынке. Он был очень умный человек и занимал очень высокое положение на фабрике, делавшей пылесосы, но после развала Советского Союза, когда из-за инфляции деньги обесценились… – Она присвистнула, показывая вверх. – Все наши сбережения пошли коту под хвост. Фабрика перестала выплачивать жалованье. Ему платили пылесосами. Поэтому… он пошел на рынок продавать их. Он не должен был попасть в такую ситуацию. Он не заслужил такого.
– Ужасно, – прошептала Фрэнсис.
На мгновение показалось, что через гигантскую пропасть, разделявшую их разные культуры, их детства и типы телосложения, можно перекинуть мост из сходства судеб, потери отцов в результате диких случайностей и скорбящих матерей, которым эти смерти разбили сердца. Но тут Маша фыркнула, словно что-то не подлежащее упоминанию вызвало у нее отвращение. Она закрыла папку перед собой.
– Что ж, мне было приятно поговорить с вами, Фрэнсис, и узнать вас чуть получше.
Это прозвучало так, словно она узнала все, что можно было узнать о Фрэнсис.
– А как вы оказались в Австралии? – спросила Фрэнсис, которой вдруг отчаянно захотелось продолжить беседу.
Она не желала возвращаться в молчание теперь, когда почувствовала радость человеческого общения, и если Маша больше не хотела ничего знать о Фрэнсис, то Фрэнсис определенно хотела узнать побольше о ней.
– Мы с моим будущим мужем подали заявления в разные посольства, – холодно сказала Маша. – Штаты, Канада, Австралия. Я хотела в Штаты, мой муж – в Канаду. А нас захотела только Австралия.
Фрэнсис пыталась не воспринимать это как попытку уколоть ее, хотя у нее возникло ощущение, что Маша хочет, чтобы она восприняла все именно так.
Значит, у Маши тоже бывший муж. И развод у них тоже общее! Но Фрэнсис чувствовала, что ничего не добьется, если будет пытаться обменяться историями их расставаний. В Маше было что-то, напоминавшее Фрэнсис ее университетскую подругу, которая была одновременно крайне эгоцентричной и абсолютно беззащитной. Единственное, чем ее можно было заставить раскрыться, – лесть, чрезвычайно осторожная лесть. Это напоминало разминирование. Таких людей можно было в любую секунду ненамеренно оскорбить.
– Я думаю, вы поступили очень отважно, – сказала Фрэнсис. – Начать новую жизнь в новой стране…
– Ну, нам не пришлось пересекать бурлящий океан на утлом суденышке, если вы об этом. Австралийское правительство оплатило наш перелет. Встретило в аэропорту. Помогло с жильем. Мы были нужны вам. Мы оба были очень неглупыми людьми. У меня степень по математике. Мой муж был талантливым ученым мирового класса. – Ее взгляд был устремлен в прошлое, которое так хотелось увидеть Фрэнсис. – Чрезвычайно талантливым.
Разведенные жены обычно говорили такие вещи – чрезвычайно талантливый – о своих бывших с другой интонацией. А так, как произнесла это Маша, говорили вдовы.
– Нам повезло, что вы приехали, – робко сказала Фрэнсис от имени австралийского народа.
– Да, повезло. Очень повезло. – Маша подалась вперед, ее лицо внезапно оживилось. – Я вам скажу, почему мы приехали. Из-за видеомагнитофона. Все началось с видеомагнитофона. А видео тогда ни у кого не было! Технология…
– Видеомагнитофона? – переспросила Фрэнсис.
– Наши соседи. У них квартира была рядом. Никто себе не мог позволить видеомагнитофона. Они унаследовали деньги от родственника – он умер в Сибири. Эти соседи были нашими добрыми друзьями, они приглашали нас смотреть кино. – Взгляд ее устремился куда-то вдаль, снова воспоминания.
Фрэнсис сидела не шевелясь, она хотела, чтобы Маша продолжала этот обмен сокровенным. Это было, как если бы твой босс пригласил тебя в паб, расслабился за стаканчиком и внезапно разоткровенничался, как с равным.
– Это было окно в другой мир. В капиталистический мир. Все выглядело совсем другим, таким удивительным, таким… изобильным. – Маша мечтательно улыбнулась. – «Грязные танцы», «Отчаянно ищу Сьюзен», «Клуб „Завтрак“». Не очень много, потому что фильмы стоили сумасшедших денег и людям приходилось обмениваться ими. Озвучивал всех один голос, а его владелец гнусавил, зажимал себе нос, чтобы его не нашли. Заниматься этим было запрещено. – Она зажала себе нос и продолжила, гнусавя, как тот подпольный переводчик: – Если бы не тот видеомагнитофон, не те фильмы, мы, может быть, и не работали так, не щадя себя, чтобы уехать. А уехать было непросто.
– И как реальность – соответствовала вашим ожиданиям? – спросила Фрэнсис, думая о гламурном, красочном мире кинофильмов восьмидесятых и о том, каким примитивным выглядел пригородный Сидней, когда они с друзьями выходили из кинотеатров, жмурясь от света. – Мир оказался таким же чудесным, как в кино?
– Он был чудесным! – Маша взяла стеклянный шар, которым недавно играла Фрэнсис, и положила на открытую ладонь, словно вынуждая скатиться. Шар оставался совершенно неподвижным. – И не был. – Она решительно положила шар на стол и словно вспомнила о своем более высоком статусе. Будто шеф вдруг вспомнил, что завтра вам снова придется вместе работать. – Итак, Фрэнсис, завтра мы официально прерываем молчание, и вы познакомитесь с другими гостями.
– Жду с нетерпением.
– Поешьте с удовольствием, потому что завтра вообще не будет никакой еды. Начинается ваш первый легкий пост. – Маша протянула руку таким жестом, что Фрэнсис автоматически поднялась на ноги. – Вы прежде часто голодали?
Маша оценивающе посмотрела на нее. «Голодали» она произнесла так, словно говорила о некой экзотической, приятной практике, например о танце живота.
– Не могу сказать, что часто, – признала Фрэнсис. – Но это будет легкий пост, да?
Маша лучезарно улыбнулась:
– Завтрашний день может показаться вам маленьким испытанием, Фрэнсис.
Глава 24
КАРМЕЛ
Я вижу, вы немного похудели. – Маша открыла папку Кармел, чтобы начать консультацию.
– Правда? – удивилась Кармел. Она чувствовала себя так, будто завоевала приз. – И насколько? – (Маша проигнорировала вопрос, водя пальцем по листу бумаги в папке.) – Мне показалось, я что-то упустила, но не уверена. – Голос Кармел дрожал от удовольствия.
Она даже не надеялась. Казалось, Яо, каждый день взвешивая ее, намеренно стоял таким образом, чтобы она не могла видеть пугающие цифры на весах.
Кармел приложила руку к животу. Она чувствовала, что живот стал более плоским, одежда сидела на ней свободнее! Кармел потихоньку касалась своего живота, как в те времена, когда первый раз ходила беременной. Этот пансионат напомнил ей те прекрасные времена: ощущение, что ее тело чудесным образом меняется.
– Я думаю, потеряю еще больше, если завтра начну голодание. – Кармел хотела продемонстрировать свой энтузиазм и следование лечебному курсу.
Маша ничего не сказала. Она закрыла папку Кармел и опустила подбородок на сложенные руки.
– Я надеюсь, это не только потеря жидкости. Говорят, в первые несколько дней диеты люди теряют в основном жидкость. – (Маша опять ничего не ответила.) – Я знаю, что калорийность пищи у вас контролируется. Насколько я понимаю, главная трудность в том, чтобы поддерживать надлежащий вес, когда я вернусь домой. Я буду вам очень признательна за любые советы на будущее. Может быть, программа питания?
– Вам не нужна программа питания, – сказала Маша. – Вы умная женщина. Вы знаете, что нужно делать, чтобы похудеть, если вас это волнует. Вы не особенно располнели. Вы не особенно похудели. Вам не помешает похудеть еще. Таков ваш выбор. Я считаю, это не столь интересно.
– Вот как, – сказала Кармел. – Прошу прощения.
– Расскажите о себе что-нибудь такое, что не связано с вашим весом.
– У меня четыре дочери, – ответила Кармел и улыбнулась, подумав о них. – Им десять, восемь, семь и пять.
– Я это уже знаю. Вы мать. Расскажите что-нибудь еще.
– От меня ушел муж. У него новая подружка. Так что…
Маша раздраженно отмахнулась, словно это не имело значения:
– Что-нибудь еще.
– Да больше ничего и нет. Ни на что другое времени не хватает. Я обычная занятая женщина. Мать из пригорода с избыточным весом и в стрессовом состоянии. – Кармел говорила и изучала стол в поисках семейных фотографий Маши. У нее, наверное, нет детей, иначе она знала бы, как материнство поглощает все твое время. – Я работаю на неполную ставку, – попыталась объяснить она. – У меня пожилая мать, не очень здоровая. Я всегда чувствую усталость. Всегда.
Маша вздохнула, словно Кармел проявляла строптивость.
– Я знаю, мне нужно добавить больше физических упражнений в мое расписание, да? – спросила Кармел. Не это ли хотела услышать от нее Маша?
– Да, нужно, – ответила та. – Но и это мне кажется не слишком интересным.
– Когда дети станут постарше, у меня будет больше времени…
– Расскажите о ваших школьных годах, – оборвала ее Маша. – Какой вы были? Умненькой? Лучшей в классе? Худшей? Дерзкой? Шумливой? Робкой?
– Я была в числе лучших, – сказала Кармел. – Всегда. Не дерзкой. Не шумливой. – Она задумалась. – Впрочем, могла и показать характер. Если сильно задевались мои чувства.
Она вспомнила горячий спор с учителем, который написал на доске предложение с ошибкой. Кармел указала на нее. Учитель не поверил. Кармел не сдавалась, даже когда учитель начал кричать. Когда Кармел точно знала, что права, она становилась непримиримой. Но как часто ты точно знаешь, что права? Почти никогда.
– Интересно, – произнесла Маша. – Потому что сейчас вы совсем не кажетесь бойкой.
– Посмотрели бы вы на меня по утрам, когда я ору на моих девочек, – сказала Кармел.
– Почему я не видела эту крикливую Кармел? Где она?
– Мм… Нам же не разрешается говорить?
– Это хороший аргумент. Но понимаете… даже когда вы выдвигаете неоспоримое утверждение, вы произносите его с вопросительной интонацией. Вы ставите вопросительный знак в конце ваших предложений. Верно? Интонация у вас уходит вверх? Как будто вы не вполне уверены. Во всем, что вы говорите.
Кармел поежилась, услышав, как Маша подражает ее речи. Неужели она и в самом деле говорит вот так?
– И ваша походка, – продолжила Маша. – Вот еще одно: мне не нравится, как вы ходите.
– Вам не нравится, как я хожу? – проговорила Кармел.
Не грубость ли это?
Маша встала и вышла из-за стола.
– Вот как вы ходите сейчас. – Она ссутулилась, опустила голову и суетливо, бочком прошла по кабинету. – Вы словно никому не хотите попадаться на глаза. Почему вы так делаете?
– Я не думаю, что именно…
– Именно так. – Маша вернулась за стол. – Полагаю, вы не всегда так ходили. Я думаю, прежде вы ходили нормально. Вы хотите, чтобы ваши дочери ходили как вы? – (Вопрос явно был риторический.) – Вы женщина в расцвете лет. Вы должны входить в комнату с высоко поднятой головой! Как если бы вы выходили на сцену, на поле боя!
Кармел уставилась на нее.
– Я попробую? – сказала она, закашлялась и вспомнила, что нужно переделать слова в утверждение. – Я попробую. Попробую сделать это.
Маша улыбнулась:
– Хорошо. Поначалу будет сложно. Вам придется заставлять себя. Но потом вы привыкнете. Вы будете думать: ой, верно, вот так я и говорю, вот так я хожу. Это я, Кармел. – Она сжала руку в кулак, ударила себя в грудь. – Вот какая я. – Она подалась вперед и понизила голос. – Я открою вам тайну. – В ее глазах заплясали чертики. – Вы будете казаться стройнее, если смените походку!
Кармел улыбнулась. Не шутит ли она?
– В течение нескольких следующих дней все станет яснее, – сказала Маша, делая жест, который заставил Кармел вскочить, будто она злоупотребила гостеприимством.
Маша пододвинула к себе блокнот и принялась что-то быстро писать.
Кармел замерла. Она попыталась расправить плечи.
– Вы не могли бы сказать, насколько я уже похудела?
– Закройте за собой дверь, – отрезала Маша, не поднимая головы.
Глава 25
МАША
Маша разглядывала рослого мужчину, сидевшего по другую сторону стола. Он твердо упирался ногами в пол, мясистые руки, сжатые в кулаки, лежали на коленях. Он напоминал заключенного, надеющегося на досрочное освобождение.
Маша вспомнила, что Далила считала Тони Хогберна несколько необычным или даже загадочным. Маша не согласилась. Ничего особенно сложного в этом человеке она не видела. Тони казался ей простоватым брюзгливым парнем. Он уже потерял несколько фунтов. Человек всегда сбрасывает вес, когда прекращает пить много пива. Это женщинам вроде Кармел, которым нужно терять гораздо меньше веса, требуется больше времени. На самом деле Кармел пока не сбросила нисколько, но знать ей об этом не обязательно.
– Тони, как вы попали в «Транквиллум-хаус»? – спросила Маша.
– Я загуглил «Как изменить свою жизнь», – ответил Тони.
– Вот оно что. – Маша для эксперимента откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу и замерла в ожидании, захочет ли Тони оглядеть ее. Конечно, так и случилось (мужчина в нем еще не умер), но процесс этот не занял много времени. – И почему же вы хотите изменить вашу жизнь?
– Понимаете, Маша, жизнь коротка. – Он перевел взгляд на окно за ее головой, и Маша отметила, что Тони сейчас кажется гораздо более спокойным и уверенным, чем в тот день, когда он негодовал из-за конфискованной у него контрабанды. Положительный эффект «Транквиллум-хауса»! – Я не хотел бы попусту растратить оставшееся у меня время. – Он снова перевел взгляд с окна на нее. – Мне нравится ваш кабинет. Вы здесь словно на вершине мира. А в зале для йоги у меня клаустрофобия.
– И как же вы намерены изменить вашу жизнь?
– Я хочу стать здоровее, привести себя в форму, – ответил Тони. – Сбросить немного веса.
Мужчины часто пользовались формулой «сбросить немного веса». Они произносили это без стыда или эмоций, словно вес представлял собой некий предмет одежды, который можно снять, когда захочется. Женщины говорили, что хотят похудеть, опуская при этом глаза, словно лишний вес был их частью, свидетельством совершенного ими смертного греха.
– Прежде я был в хорошей форме. И чего я не занялся этим раньше? Я и правда сожалею… – Тони замолчал, откашлялся, словно сказал больше, чем собирался.
– О чем вы сожалеете? – спросила Маша.
– Не о том, что я сделал. А скорее обо всем том, чего я не сделал. Проваландался двадцать лет.
Ей потребовалась доля секунды, чтобы понять слово «проваландался», она его еще не слышала.
– Двадцать лет – большой срок для валанданья, – сказала Маша.
Глупый человек. Сама она никогда не валандалась. Ни разу в жизни. Валанданье для слабаков.
– У меня это как бы вошло в привычку. Все не знал, как взять себя в руки.
Она ждала, что он еще скажет. Женщины любят, чтобы им задавали вопросы, но с мужчинами лучше проявлять терпение, молчать и ждать, что будет дальше.
Она ждала. Минуты шли. Маша уже собиралась сдаться, когда Тони шевельнулся.
– Ваш личный опыт, – произнес он, не глядя на нее. – Вы сказали, что больше не боитесь смерти или что-то в этом роде?
– Верно, – ответила Маша. Она разглядывала его, недоумевая: откуда у него интерес к этой теме? – Я больше не боюсь смерти. Это было прекрасно. Люди считают, что умереть – это как уснуть, но для меня это было как проснуться.
– Туннель? – спросил Тони. – Вы туннель видели? Туннель света?
– Не туннель. – Она помедлила, размышляя, не переменить ли тему.
Она уже и без того слишком много рассказала о своей личной жизни этой Фрэнсис Уэлти, которая чуть не сбросила стеклянный шар Маши со стола и, как ребенок, задавала назойливые вопросы, совершенно не касающиеся дела, заставив Машу забыть о ее положении.
Трудно было поверить, что они с Фрэнсис одногодки. Фрэнсис напоминала ту маленькую девочку, которая училась с Машей во втором классе. Пухленькая, хорошенькая, тщеславная девочка, у нее карманы всегда были набиты конфетами. Люди вроде Фрэнсис жили жизнями, как будто наполненными конфетами.
Но что касается Тони, то вряд ли его жизнь была полна сладостей.
– Это был не туннель, а озеро. Огромное озеро, переливающееся всеми цветами.
Она никогда не говорила об этом ни одному гостю. Об этом знал Яо, но не Далила. Тони провел ладонью по небритому подбородку, обдумывая ее слова, а Маша снова видела перед собой это невероятное разноцветное озеро: алый, бирюзовый, желтый. Точнее, она не видела его, а воспринимала всеми своими чувствами: вдыхала его, слышала, обоняла, ощущала вкус.
– И вы видели… ваших близких? – спросил Тони.
– Нет, – солгала Маша, хотя и сейчас помнила видение молодого человека, идущего к ней по озеру. Цвета стекали с него, как вода.
Такой обычный с виду молодой человек. На голове у него была бейсболка. Он снял ее, почесав макушку. Она видела своего ребенка, только младенцем – прекрасным щекастым беззубым младенцем, но сразу признала в этом юноше своего сына. Именно таким он мог бы стать и стал бы со временем, и вся эта любовь все еще жила в ней, такая же свежая, мощная и потрясающая, какой была, когда Маша первый раз взяла его на руки. Она не знала, что это – драгоценный дар или жестокое наказание: снова ощутить ту любовь. Может быть, и то и другое.
Она видела своего сына то ли целую жизнь, то ли несколько секунд. Она потеряла представление о времени. А потом он исчез, и она обнаружила себя плавающей под потолком собственного кабинета; она видела двух людей, реанимировавших ее мертвое тело. Она видела пуговицу на полу, отлетевшую, когда на ней разорвали шелковую блузку. Видела, что одна ее нога лежит под странным углом, словно Маша упала с большой высоты. Видела затылок молодого парамедика с небольшой проплешинкой и земляничинку родимого пятна на ней. Капельки пота на лбу, когда он пускал электрические импульсы по ее телу, и она почему-то чувствовала все, что чувствовал он, его страх, его сосредоточенность.
Ее следующее сознательное воспоминание относилось уже к следующему дню. Она вернулась в скучные границы собственного тела, и высокая красивая медсестра говорила ей: «Привет, спящая красавица!» Маша словно вернулась в тюрьму.
Только это была не медсестра. Женщина-доктор, которая сделала ей коронарное шунтирование. В последующие годы Маша часто думала о том, что ее жизнь могла быть другой, если бы хирург выглядела как подавляющее большинство ее коллег. Предрассудки вынудили бы Машу отвергнуть все, что врач могла бы ей сказать, невзирая на верность слову. Маша включила бы ее в ту же категорию, что и седовласых мужчин, своих подчиненных. Она понимала жизнь лучше, чем каждый из них. Но эта женщина заставила Машу прислушаться к себе. Маша странным образом испытывала гордость за нее. Она тоже была женщиной, поднявшейся к вершинам профессии в мужском мире. А еще она была высокой; почему-то это было важным – то, что она такая же высокая, как Маша. Поэтому Маша слушала внимательно, а та говорила о необходимости уменьшения факторов риска в том, что касается диеты, физических упражнений и курения. «Не позволяйте вашему сердцу пасть жертвой вашей головы», – сказала врач. Она хотела, чтобы Маша поняла: душевное состояние не менее важно, чем состояние тела. «Когда я начинала работать кардиохирургом в больнице, у нас было такое выражение – „симптом бороды“. Это означало, что если пациент-мужчина пребывает в таком душевном состоянии, что даже не дает себе труда побриться, то его шансы на выздоровление невелики. Вы должны заботиться о себе, Маша». На следующий же день, впервые за несколько лет, Маша побрила ноги. Она записалась на предложенный доктором курс оздоровительных упражнений для перенесших операцию, исполненная решимости стать первой в группе. Она приняла вызов своего здоровья и сердца точно так же, как принимала вызовы своей работы. И естественно, ее достижения превзошли все ожидания. «Бог ты мой!» – воскликнула хирург, когда Маша пришла к ней на первую проверку.
Она ни секунды не валандалась. Она воссоздала себя. Она сделала это ради высокой привлекательной женщины-врача. Она сделала это ради молодого человека на озере.
– Моя сестра тоже находилась на грани, – сказал Тони. – Упала с лошади. Она после того случая изменилась. Ее карьера изменилась. Все в жизни. Она тут же занялась садоводством. – Тони посмотрел на Машу смущенно и добавил: – Мне это не понравилось.
– Вам не нравится садоводство? – спросила Маша, слегка поддевая его.
Тони чуть улыбнулся, и она увидела в нем более привлекательного человека.
– Наверное, я просто не хотел, чтобы моя сестра изменилась, – ответил он. – Мне казалось, она стала чужой. Возможно, мне казалось, что она пережила нечто недоступное мне.
– Люди боятся того, чего не в состоянии понять, – заметила Маша. – До того случая я никогда не верила в жизнь после смерти. А теперь верю. И потому живу лучшей жизнью.
– Верно, – сказал Тони. – Да. – (Маша снова ждала.) – Ну вот и все… – Тони выдохнул и похлопал себя по бедрам, словно закончил разговор.
Маша понимала, что больше ничего интересного из него не вытянет. Это не имело значения. Следующие двадцать четыре часа расскажут ей об этом человеке куда больше. Да и он узнает о себе много нового.
На нее сошло великолепное ощущение спокойствия, когда она провожала его взглядом, а он одной рукой подтягивал на себе штаны.
Риск был просчтан. Риск был оправдан.
Никто никогда не поднимался в горы, не рискуя.
Глава 26
НАПОЛЕОН
За окнами «Транквиллум-хауса» рассветало. Шел пятый день лечения.
Наполеон трижды погладил с обеих сторон гриву дикой лошади.
Ему нравились плавные, неотразимые движения тайцзи – а это было одно из его любимых упражнений, – хотя, сгибая ноги, он слышал, что его колени хрустят, словно гравий под покрышками. Физиотерапевт успокаивал: беспокоиться, мол, нечего, у людей его возраста часто хрустят суставы. Хрящи по достижении среднего возраста начинают изнашиваться.
Утренний класс в розовом саду вел Яо, тихо и спокойно называя каждое движение девятерым гостям, облаченным в зеленые халаты «Транквиллум-хауса» и стоявшим рядом с ним полукругом. Казалось, что люди теперь здесь большую часть времени проводят в халатах. На горизонте за Яо, над кажущимися нарисованными виноградниками медленно, очень медленно поднимались два воздушных шара. Наполеон и Хизер как-то летали на воздушном шаре, отправились на романтический уик-энд: дегустировали вино, рассматривали старинные вещи в магазинах; это было в другой жизни – еще до рождения детей.
Удивительно: когда у тебя есть дети, ты думаешь, что твоя жизнь навсегда изменилась, и в определенной степени это верно, но это всё мелочи по сравнению с переменами, которые происходят, когда ты теряешь ребенка.
Когда Маша, на вид абсолютно здоровая женщина, явно отдающаяся своему делу со всей страстью (его жена в страсть не верила, а Зои была слишком юна, чтобы находить ее непристойной, зато сам Наполеон считал страсть восхитительной), в первый день говорила о том, что этот опыт изменит их так, как они и представить себе не могли, Наполеон, прежде веривший в самосовершенствование, проникся горьким ощущением неверия. Он и его семья уже претерпели преображение, какое и представить себе не могли. Им теперь требовались только мир и покой. И естественно, улучшенное питание.
Хотя я восхищаюсь вами и приветствую вас, Маша, мы не ищем и не желаем более никаких преображений.
– Белый журавль раскинул крылья, – сказал Яо, и все начали двигаться в унисон с ним. Видеть это было приятно.
Наполеон, как всегда стоявший позади всех (он научился стоять сзади с тех пор, как его рост достиг шести футов и трех дюймов), наблюдал за движениями жены и дочери, которые одновременно подняли руки. Сосредотачиваясь, обе прикусывали нижнюю губу, как бурундуки. Он услышал, как хрустят колени и у его соседа, и это грело ему душу: по прикидке Наполеона, тот был как минимум лет на десять моложе. Даже Наполеон видел, что этот человек поразительно красив. Он посмотрел на Хизер – не поглядывает ли она на красавца-мужчину, но ее глаза были пустыми, как у куклы, она ушла куда-то вглубь своей печали.
Хизер была надломлена.
Она всегда отличалась хрупкостью. Напоминала изделие из тонкого фарфора.
В начале их отношений Наполеон считал Хизер вспыльчивой, забавной, крутой девчонкой, спортивной и способной. С такой можно пойти на футбол или в турпоход. И он оказался прав, именно такой девчонкой Хизер и была. Она любила спорт, любила турпоходы, не была слишком требовательной или надоедливой. Напротив, она с трудом признавала, что нуждается в ком-то или чем-то. Когда они начали встречаться, она как-то раз сломала палец на ноге, пытаясь сдвинуть книжный шкаф, тогда как к ней вот-вот должен был приехать Наполеон, который мог бы поднять эту фанерную штуковину одной рукой. Так нет – она должна была сделать это сама.
Хрупкость под этой темпераментной оболочкой проявлялась медленно и на странный манер: особое отношение к определенной пище, возможно говорящее о чувствительном желудке; неспособность смотреть в глаза, если разговор принимает слишком горячий оборот; слова «Я тебя люблю» она произносила, поджав губы, словно опасалась, что ее ущипнут. Он пребывал в романтическом убеждении, что может защитить ее забавное хрупкое сердечко, как крохотную птичку в ладони. Полный любви и тестостерона, он думал, что сможет защитить эту женщину от плохих людей, тяжелой мебели и вызывающей расстройство пищи.
Познакомившись с ее странными, замкнутыми родителями, он понял, что Хизер выросла в условиях острой нехватки любви, а когда тебе не хватает того, что ты хочешь иметь в избытке, ты никогда не будешь полностью доверять кому-либо. Родители Хизер не были жестокими, просто их холодность кого угодно могла вогнать в ступор. Наполеон в их присутствии становился особенно любящим, словно таким образом мог заставить их любить жену так, как она этого заслуживает. «Правда, Хизер в этом платье великолепна?» – спрашивал он. «Хизер вам говорила, что она лучше всех в группе сдала экзамен по акушерству?» Но как-то раз Хизер одними губами прошептала ему: «Прекрати». Он прекратил. Но когда они приходили к ее родителям, старался прикасаться к ней чаще обычного, одолеваемый отчаянным желанием через эти прикосновения передать ей: ты любима, ты любима, ты очень-очень любима.
Он был слишком молод и счастлив, чтобы понимать, насколько одной любви недостаточно. Слишком молод, чтобы понимать, что у жизни есть множество способов сломить человека.
Смерть сына сломила Хизер.
Наверное, смерть сына ломает любую мать.
Годовщина была завтра. Наполеон ощущал ее темную, зловещую тень. Не было никакого смысла бояться приближения этого дня. Да, день ожидался скорбный. Дата, которую им так или иначе не суждено забыть. Он напомнил себе, что это вполне нормально. В годовщины люди так себя и чувствуют. Такое же ощущение надвигающейся судьбы он чувствовал и в прошлом году. Словно все это должно было повториться, словно он уже читал эту историю.
Он надеялся, что курс лечения в преддверии годовщины, возможно, сделает его спокойнее. Дом здесь был превосходный, такой мирный и отвечал своему названию[9], и персонал здесь был доброжелательный, заботливый. И все же Наполеон нервничал. Вчера за обедом его правая нога начала неконтролируемо дрожать. Он положил руку себе на бедро, чтобы усмирить непослушную конечность. Неужели это из-за годовщины? Или из-за молчания?
Возможно, из-за молчания. Он не хотел на все это время оставаться только со своими мыслями, воспоминаниями и сожалениями.
Гости «Транквиллум-хауса» двигались в унисон с Яо, а солнце поднималось все выше.
Наполеон мельком увидел профиль рослого рыхлого мужика, который пытался протащить контрабанду. Казалось, от него можно ждать всяких неприятностей, и Наполеон приглядывал за ним опытным учительским глазом, но тот вроде угомонился, как те ученики, от которых целый год ждешь какой-нибудь гадости, а они оказываются хорошими ребятами. В профиле этого типа Наполеон увидел что-то знакомое, напомнившее о прошлом. Может, актера из старого телешоу, который нравился ему в детстве? Это воспоминание казалось хорошим, оно пробуждало приятные воспоминания, но точно идентифицировать Наполеон его не мог.
Где-то вдалеке прозвучал крик птицы-бича – такой знакомый протяженный мелодичный треск, настолько связанный с австралийским ландшафтом, что, только уехав из страны, понимаешь, как тебе его не хватает, насколько ты привык к нему.
– Прогоните обезьяну, – сказал Яо.
Наполеон прогнал обезьяну и вспомнил, что случилось три года назад – в этот день, в это время. За день до того, как все и произошло.
Приблизительно в это время три года назад Наполеон занимался любовью со своей полусонной женой, последний раз в их супружеской жизни. Он подумал «последний раз», хотя и не оставил мыслей о сексе. Он поймет, если она будет готова. Для этого потребуется только посмотреть на нее. Он понимал. Секс казался теперь дешевым, аморальным и пошлым. Но он все еще был готов к дешевому, пошлому сексу. Она снова уснула – ему тогда нравилось, что она засыпала после секса, – и Наполеон потихоньку вышел из дому и направился к заливу. У него все долгие летние каникулы на крыше машины была закреплена байдарка. Когда он вернулся, Зак завтракал, как всегда, голый по пояс, с торчащими во всестороны волосами. Зак поднял голову, посмотрел на отца, ухмыльнулся и сказал: «Без молока». Это означало, что он все выпил. Он сказал, что завтра, может, поедет с Наполеоном покататься на байдарке. Наполеон поработал час-другой в саду, очистил бассейн, а Зак отправился на берег со своим другом Крисом, потом Наполеон уснул на диване. Девочки тоже ушли. Хизер на работу, Зои на вечеринку. Когда Зак вернулся, Наполеон приготовил для них двоих ребрышки барбекю, потом они поплавали в бассейне и поговорили об «Аустрэлиан опен», о шансах Серены, о теориях заговора (Зак любил теории заговора), о том, что Крис сказал Заку о своем желании заняться гастроэнтерологией. Зак был ошарашен странной конкретикой планов Криса на будущее, потому что сам даже не знал, что собирается делать завтра, не говоря уже о том, чем заниматься всю жизнь. Наполеон ответил, что в этом нет ничего страшного, что у Зака еще есть время подумать о будущей карьере. Все равно теперь никто не занимается чем-то одним. Он абсолютно уверенно сказал ему, что ничего плохого в этом нет; он перепроверил свою память, наверное, тысячу раз. Потом они в честь большого тенниса сыграли в пинг-понг до победы в двух партиях, и Наполеон выиграл. Потом посмотрели «Семейку Тененбаум», им обоим нравился этот фильм. Они много смеялись. Легли спать за полночь. Поэтому Наполеон утром чувствовал себя усталым. Поэтому он нажал кнопку «разбудить позже» на будильнике телефона.
Об этом решении, принятом за секунду, он будет жалеть до последнего вздоха.
Читать бесплатно другие книги:
