Девять совсем незнакомых людей Мориарти Лиана

Глава 20

МАША

Еще одно письмо от него по электронной почте. А ведь всего несколько дней прошло после предыдущего. Маша уставилась на имя бывшего мужа. Заголовок письма был написан по-русски: МАША, ПОЖАЛУЙСТА, ОТКРОЙ.

Он словно обращался напрямую к ней. Вложений не было. Внезапно Маша издала какой-то странный звук – глупый, нелепый тоненький писк, как если бы кто-то наступил на детскую игрушку с пищалкой.

Она помнила тяжесть и тепло его руки на своих плечах, когда они сидели на диване с торчащими пружинами в квартире, как две капли воды похожей на их собственную, только в этой было что-то совершенно необычное: видеомагнитофон.

Если бы не этот чудесный, ужасный магнитофон, где она была бы теперь? Кем? Не здесь. И не такой, как сейчас. Возможно, они до сих пор были бы вместе.

Она стерла письмо, потом перешла в папку «Удаленные», стерев его и оттуда.

Наступил критический момент ее профессиональной жизни. Сосредоточенность была насущной необходимостью. От нее зависят люди: ее гости, ее персонал. У нее нет времени на всякие… Как там говорила Далила? «Из прошлого плюха, да прямо в ухо». У нее нет времени на «плюхи в ухи» из прошлого.

Внутри, в области живота, чувствовалось какое-то беспокойство. Ей нужно попрактиковаться в отстранении. Прежде всего она должна идентифицировать эмоцию, которую сейчас переживает, проанализировать ее, назвать, отпустить. Она поискала слово, которое описало бы ее состояние, но смогла найти его только в родном языке: тоска. Она не знала адекватного английского слова для описания того мучительного томления, которое ощущала по тому, что она не могла, да и не хотела иметь. Может, потому, что англоязычные люди не испытывают ничего подобного.

Что происходит? Это так не похоже на нее! Она встала, подошла к коврику на полу кабинета и начала отжиматься, пока на лбу не выступили капельки пота.

Тяжело дыша, Маша вернулась за стол и открыла на компьютере программу безопасности, чтобы проверить местонахождение гостей и выяснить, чем они занимаются. Упражнения помогли снова сосредоточиться на работе. Маша установила камеры наблюдения на всей территории и теперь могла видеть большинство своих постояльцев.

Молодая пара спускалась по тропинке к горячим ключам. Джессика, наклонив голову, шла впереди. Бен, шедший в нескольких шагах позади, разглядывал горизонт.

Семья Маркони вроде бы разделилась. Наполеон нашелся в розовом саду. Он стоял на коленях, нюхая цветок. Маша улыбнулась. Он в буквальном смысле «остановился понюхать розы», как велел Ринго Старр.

Его жена тем временем отправилась на пробежку. Хизер была уже почти на вершине Холма спокойствия. Маша смотрела на нее несколько мгновений, пораженная скоростью, с какой Хизер поднимается по крутой части склона. Не так быстро, как сама Маша, но достаточно быстро.

А куда девалась их дочь? Маша пролистала черно-белые изображения и обнаружила ее в спортивном зале. Девушка занималась с гантелями.

Тони Хогберн шел от бассейна, возле которого на шезлонге сидела Фрэнсис Уэлти, промокая лицо полотенцем.

Ларс Ли лежал в гамаке в беседке, попивая что-то. Явно выклянчил у кухонного персонала. Он, с его внешностью, мог убедить их только одними жестами. Маша видела его насквозь.

Больше никого? Она просмотрела коридор второго этажа и увидела быстро идущую женщину в саронге. Кармел Шнейдер. Еще одна одинокая женщина.

Кармел сняла очки и протерла лицо. Вероятно, плакала?

– Глубокий вдох, – пробормотала Маша, видя, как Кармел сражается с ключом и в раздражении бьет кулаком в дверь.

В конце концов Кармел справилась с замком и чуть не ввалилась внутрь. Если бы Маша могла видеть, что происходило в комнате! Люди такие стыдливые. Яо и Далила проработали юридическую сторону вопроса. Маша не имела ни малейшего желания подглядывать, она просто хотела получать информацию, которая позволила бы ей наилучшим образом выполнить свою работу.

Ей приходилось полагаться только на звук. Она набрала номер комнаты Кармел.

Из динамика донесся ясный и громкий голос женщины:

– Держи себя в руках. Держи себя в руках. Держи себя в руках.

Глава 21

КАРМЕЛ

Кармел стояла в комнате и хлестала себя по лицу. Один раз. Другой. Третий. В третий раз она стукнула себя так сильно, что с нее слетели очки.

Она подобрала их, прошла в ванную и посмотрела на свою горящую щеку в зеркало.

Несколько мгновений там, когда она в бассейне плавала от одной стенки к другой, после фантастической прогулки по бушу, эндорфины струились по ее телу, она чувствовала себя отлично, более чем отлично, – она была на седьмом небе. Она много лет не плавала в бассейне от стенки до стенки – не хватало времени.

Она плавала, наслаждаясь тем, что ей никуда не надо спешить, нечего делать, не о ком беспокоиться. Не нужно забирать с джазового концерта, подвозить на занятия по карате, проверять домашнюю работу, покупать подарки на дни рождения, мчаться на прием к докторам – не нужно думать ни о чем из всего этого бесконечного множества крохотных деталей, которые составляли ее жизнь. Каждая обязанность сама по себе казалась до смешного простой. А вот весь их ворох грозил похоронить ее под собой.

Здесь ей не нужно было даже стирать белье. Кармел достаточно просто выставить его за дверь в маленьком пакете, и одежда будет ей возвращена в течение двадцати четырех часов чистой. Она буквально плакала от счастья, когда прочла это.

Она поставила перед собой задачу – пятьдесят раз проплыть вольным стилем от стенки до стенки, с каждым разом ускоряя темп. Она собиралась привести себя в идеальную форму! Она чуть ли не физически ощущала, как теряет избыточный вес. Ей требовалось только время для упражнений и отсутствие кладовки со всякой вкуснятиной. И она плавала, молча напевая в такт движениям рук: «Я счастлива, я счастлива, я счастлива (вдох), я счастлива, я счастлива, я счастлива (вдох)».

Но потом тоненький голос, едва слышимый за ее радостным пением, тихенький шепоток начал свою песню: «Интересно, что они сейчас делают».

Она пыталась игнорировать его, напевала все громче: «Я СЧАСТЛИВА, я СЧАСТЛИВА, я СЧАСТЛИВА».

Голос становился все громче, пока не перешел в крик: «Нет, серьезно, как по-твоему, что они делают ВОТ СЕЙЧАС?»

Тут-то она и почувствовала, что здравый смысл покидает ее. Чувство паники напомнило ей об одном из преследующих ее кошмаров, в котором она теряла всех четырех своих дочерей по какой-то странной глупости – типа оставила их на обочине дороги или забыла вообще об их существовании и отправилась на танцы.

Она пыталась успокаивать себя рациональными мыслями. Ее дети не пропали с обочины, они были с отцом и Соней, его абсолютно очаровательной новой подружкой, которая вскоре выйдет за него замуж. Кармел знала, что сегодня они в Париже, где остановились в «чудесной» квартирке, снятой по Интернету. Соня, которая просто обожала путешествовать, уже останавливалась там раньше. Конечно, в январе будет холодновато, но детям купили новые курточки. Они отправились в путешествие, какое случается раз в жизни. Они получали незабываемый образовательный опыт, пока их мать пользовалась передышкой для «перезарядки».

Отец их любил. Новая подружка отца любила их. «Соня говорит, что любит нас больше жизни», – сказала Рози, после того как увидела эту женщину всего в третий раз, и Кармел ответила Рози: «Да, похоже, она кандидат в дурдом!» – но, конечно, только мысленно. Вслух же она произнесла: «Как это мило!»

Развод был дружеским. Во всяком случае, дружеским со стороны Джоэла. Со стороны же Кармел это было подобно смерти, которую все старательно игнорировали. Он просто разлюбил ее, только и всего. Для него, вероятно, было слишком тяжело жить с женщиной, которую он перестал любить. Он пытался бороться с собой, но пришлось признать правду.

Такое случается. Такое случается часто. Важно, чтобы брошенная жена не теряла достоинства. Она не должна вопить и рыдать, разве что в ванной, когда дети в школе или саду, а она одна в городке со всеми другими рыдающими и вопящими женами. Брошенная жена не должна хамить или проявлять недоброжелательность по отношению к новой, улучшенной жене. Она должна это проглотить, не делая кислой физиономии. Для всех заинтересованных будет лучше, если она не будет вставлять палки в колеса.

Кармел развернулась и поплыла в обратную сторону, когда увидела, что кто-то присоединился к ней в бассейне. Дружелюбного вида дама постарше с волосами модного цвета «клубничный блонд». Кармел чуть не сказала «привет», но тут же вспомнила про благородное молчание и проигнорировала ее.

Она продолжала плавать, думая о волосах женщины – таких же, как у Сони. Наверняка обе заплатили за этот цвет немалые деньги.

Лулу, дочка Кармел, была светловолосой. Лулу была ничуть не похожа на Кармел, и это не имело никакого значения, пока Лулу не рассказала ей, что, когда папа и Соня взяли их на обед, какая-то дама остановилась у их столика и сказала: «У тебя красивые волосы, как у твоей мамочки, правда?»

Странным, натянутым тоном Кармел произнесла: «Ха, вот забавно. Ты ей сказала, что Соня не твоя мама?»

Лулу ответила, что папа решил, нет никакой необходимости говорить всем, что Соня не их мать, и Кармел возразила (правда, только у себя в голове): «Конечно, это необходимо делать, дорогая, ты должна говорить об этом каждый раз самым громким голосом». Вслух же она сказала: «Тебе пора почистить зубы, Лулу».

Вспомнив об этом, она набрала скорость, ее руки и ноги перемолачивали воду сильнее и сильнее, быстрее и быстрее, но долго выдерживать такой темп ей не удалось. Она была не в форме, она потеряла форму, она разжирела, обленивилась, стала отвратительной. И она подумала о своих четырех девочках на другом конце света, в Париже, где Кармел никогда не бывала. Прически им теперь делала Соня, и от этой мысли Кармел вдруг хлебнула изрядную порцию воды.

Кармел выскочила из бассейна, не устанавливая глазного контакта с дружелюбной дамой-блондинкой, как то, к счастью, предписывали правила, потому что она плакала как последняя дура и проплакала до самой своей комнаты. Крупный мужчина, спускавшийся по тропинке, не мог не заметить ее слез.

«Держи себя в руках», – сказала она своему отражению в зеркале.

Кармел обхватила себя руками.

Она тосковала по детям. Эта тоска вдруг одолела ее, как внезапная лихорадка. Кармел тосковала по утешительной близости их четырех прекрасных маленьких тел и по их беззаботному, собственническому использованию ее тела: по тому, как они плюхались ей на колени, словно в кресло, как они упирались своими горячими маленькими головками в ее живот, в ее грудь. Она всегда кричала на кого-нибудь: «Отстань от меня!» Но когда она была со своими детьми, то чувствовала, что нужна им. Они все зависели от нее. Кто-нибудь из них непременно произносил: «А где мамочка?» – «Вот передам маме, что ты сейчас сказала». – «Ма-а-а-а-а-ма-а-а!»

Теперь никакие обязательства ее не связывали, она была свободна, как воздушный шарик.

Она развязала шнурки купальника, уронила его на пол и посмотрела на свое обнаженное тело в зеркале.

«Мне очень жаль. Я по-прежнему очень к тебе привязан, но мы всегда ценили честность в наших отношениях, правда? – сказал Джоэл год назад, налив ей бокал вина. – Мне больно говорить тебе об этом, но дела обстоят так, что я больше не чувствую к тебе влечения».

Он и в самом деле думал, что поступает доброжелательно и этично. Он считал себя порядочным человеком. Он бы ни за что не стал ее обманывать. Он просто ушел, отправился на сайт знакомств и нашел ей замену. Его совесть была абсолютно чиста. Он всегда любил, чтобы его вещи были в идеальном состоянии, а если их невозможно было восстановить до безукоризненной новизны, то отправлялся за новыми.

Кармел обеими руками приподняла обвисшие груди, придерживая их там, где когда-то они держались сами – пока «были в идеальном состоянии». Она посмотрела на растяжки на располневшем животе и вспомнила чей-то приторный пост в «Фейсбуке» о том, что растяжки после беременности прекрасны, потому что они символ новой жизни, бла-бла-бла. Может, растяжки и прекрасны, если только отец твоих детей продолжает любить твое тело.

Когда Джоэл спросил, не могут ли они с Соней взять девочек в январское путешествие по Европе во время школьных каникул (Диснейленд в Париже! Лыжи в Австрии! Катание на коньках в Риме!), Кармел сказала: «Ты что, издеваешься надо мной? Ты хочешь отправиться в путешествие, о котором мы столько говорили, но без меня?» Но сказала она это про себя, а вслух ответила: «Это будет здорово!» После этого она сделала детям паспорта.

Она сообщила сестре, что, пока они путешествуют, она сядет на палеодиету – диету каменного века, будет тренировать сердце, сбрасывать вес и заниматься йогой. План состоял в том, чтобы преобразить тело.

Она не хотела, чтобы Джоэл вернулся к ней. Она хотела только, чтобы, увидев ее вновь, у него отвисла челюсть. Она могла бы обойтись без того, чтобы он смотрел на нее, разинув рот, хотя и это было бы неплохо. Цель Кармел состояла в том, чтобы ее тело выглядело настолько хорошо, насколько это вообще возможно. А потом она – может быть, не исключено, маловероятно, но возможно, – потом она сама посетит один из тех сайтов, куда заходят, чтобы поменять супруга.

«Да у тебя нормальное тело. Ты сбитая с толку дура средних размеров! Ты привлекательная, умная женщина, идиотка ты! Ты должна весь январь пролежать в гамаке и есть сыр», – сказала Кармел ее сестра Ванесса, которая ненавидела и Джоэла, и патриархальные устои с их жироненавистничеством.

Кармел отпустила груди и положила руку на неровности живота. Средние размеры ее не устраивали. Средние размеры слишком велики. Это все знали. В этой стране случился кризис тучности! Она не хотела стыдить других за излишки жира, но определенно хотела пристыдить себя, потому что заслужила это. Прежде она была на два размера меньше, а причина, по которой теперь стала на два размера больше, состояла не в том, что она родила четырех дочерей, а в том, что махнула на себя рукой. Женщины не должны махать на себя рукой! Вот о чем писали мужчины на сайтах знакомств: «Мне нужна женщина, которая заботится о себе». А это означало: «Мне нужна стройная женщина».

И информации о том, как заботиться о себе, было пруд пруди! Все знали: нужно просто исключить из диеты углеводы, сахар и трансжиры! Знаменитости щедро делились секретами. Они перекусывали горстью орехов или двумя дольками шоколада, насыщенного антиоксидантами. Они пили много воды, прятались от солнца и не пользовались лифтами. Это тебе не бином Ньютона! Но разве Кармел хотя бы отказалась от лифтов? Ведь нет!

Да, с ней часто были дочки, и, если они поднимались по лестнице, одна обязательно убегала вперед слишком далеко, тогда как другая садилась на ступеньки и говорила, что у нее ноги больше не двигаются. Но все же хватало ситуаций, когда Кармел вполне могла бы встроить в свой образ жизни какие-нибудь «случайные» физические нагрузки. Но она этого не делала. Она пренебрегала своим телом, месяцами не ходила в парикмахерскую, не выщипывала брови, забывала брить ноги. Неудивительно, что муж оставил ее. Потому что, как она пыталась вбить в голову своим детям, каждый поступок имеет последствия.

Она подумала о стройных, скульптурных линиях тела Маши.

Представила, что Маша живет жизнью Кармел. Стоит у входной двери, когда Джоэл и Соня привозят детей. Правда, для начала, Джоэл никогда бы не ушел от Маши, а если бы ушел, то сердце Маши не билось бы как сумасшедшее от боли и унижения при виде бывшего мужа с его новой подругой. Маша не стала бы выгибать свое тело под странным углом из-за двери, словно для того, чтобы спрятать его от Джоэла. Маша стояла бы высокая и гордая. Она не стала бы сжиматься, чтобы защитить свое раненое, разбитое сердце.

Ее сестра сказала, что рассуждения Джоэла о так называемой «утрате привлекательности» – это свидетельство проблем Джоэла, а не Кармел. Она сказала, что Кармел нужно научиться любить себя, и прислала ей ссылки на статьи об «интуитивном питании» и «здоровье при любых размерах». Кармел знала, что эти статьи пишут толстые грустные люди, чтобы улучшить отношение других толстых грустных людей к своим толстым грустным жизням.

Если бы она смогла преобразить свое тело, то преобразила бы и свою жизнь, двинулась бы дальше от своего разрушенного брака. Это не было заблуждением. Это было фактом.

Ее сестра, которая была богатой и щедрой – самая превосходная комбинация, – прислала Кармел на день рождения открытку:

Кармел, я не думаю, что тебе нужно бороться с весом. Ты прекрасна, а Джоэл просто поверхностный мудак, тебе должно быть НАПЛЕВАТЬ на то, что он там думает. Но если ты помешалась на этих делах, то я хочу, чтобы ты провела время стильно и комфортно. Я зарезервировала тебе место на десятидневное очищение в «Транквиллум-хаусе». Наслаждайся! Несс. Целую. P. S. А потом возвращайся домой и ешь сыр.

Кармел с детства не испытывала такого счастья от полученного подарка.

А теперь она думала о словах Маши. «Через десять дней вы станете другими людьми». Слово «пожалуйста» заполнило ее сознание. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет правдой, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть я стану другой. Она посмотрела на свое глупое, осоловелое, умоляющее лицо в зеркале. Кожа у нее огрубела и покраснела, руки стали как у старухи-прачки. Вокруг верхней губы – такой тонкой, что она практически исчезала, когда Кармел улыбалась, – появился ровный, аккуратный частокол крошечных вертикальных черточек. Единственной тонкой частью ее тела оставалась верхняя губа. Губы должны быть пухлыми, как бутоны роз, а не какими-то захудалыми, тонкими, исчезающими линиями.

Ах, Кармел, конечно, ты перестала его привлекать! О чем ты думала? Как его могла привлечь женщина, которая выглядит как ты? Она подняла руку и отвесила себе еще одну пощечину.

Когда раздался осторожный стук в дверь, Кармел подпрыгнула. Она надела халат «Транквиллум-хауса» и пошла открывать дверь.

На пороге стоял Яо со склоненной головой. Он не произнес ни слова, не посмотрел на нее. Протянул ей маленькую открытку.

Кармел взяла ее, и Яо немедленно пошел прочь. Она закрыла дверь.

В руках у нее осталась плотная, кремового цвета карточка, похожая на свадебное приглашение. Почерк уверенный, властный, текст написан черными чернилами.

Дорогая Кармел,

хотя в настоящий момент у вас свободное время, мы просим вас немедленно явиться в спа на специальную процедуру «Транквиллум-хауса» по полному расслаблению и фирменному омоложению лица. Процедура продолжается девяносто минут и завершится ровно перед обедом. Ваш терапевт ждет вас.

Ваша Маша

P. S. Приписанный к вам консультант по велнессу – Яо, но, пожалуйста, примите к сведению, я тоже буду делать все возможное, чтобы вы обрели здоровье, исцеление и счастье, которые вам так необходимы и которых вы так заслуживаете.

В этот миг Кармел Шнейдер полностью отдалась на волю Маши, с таким же щедрым самозабвением, с каким молодые монахини отдают себя Богу.

Глава 22

ЯО

К девяти вечера накормленные гости разошлись по своим комнатам и, дай бог, уже крепко спали. Яо, Маша и Далила сидели за круглым столом в углу директорского кабинета, держа перед собой блокноты. Они проводили ежедневное совещание персонала, где Яо и Далила предоставляли обновленные сведения о клиентах.

Маша постукивала по столешнице кончиками пальцев. На этих совещаниях ее манеры всегда изменялись. В ее языке, в четкости ее речи и жесткости позы чувствовалась хватка корпоративного администратора. Далиле это казалось смешным, но Яо, который никогда не работал в том мире, находил такие перемены в своем боссе очаровательными.

– Хорошо. Следующий пункт повестки. Молчание. Кто-нибудь его нарушал сегодня? – спросила Маша.

Она казалась нервной. Наверное, из-за нового протокола. Яо и сам нервничал.

– Ларс, – ответила Далила. – Пытался улизнуть – не сдать кровь на анализ. Я ему сказала, чтобы не вел себя как ребенок.

Яо никогда бы не ляпнул гостю такого. Далила сказала то, что было у нее на уме, а Яо иногда чувствовал себя немного… жуликом. Артистом. Например, помогая невоспитанному гостю делать упражнение «планка», он произносил мягкие, наполненные терпением слова вроде: «У вас уже почти получилось!», тогда как на самом деле думал: «Ты даже не пытаешься, ты, нахальный ленивый сукин сын».

– Фрэнсис написала мне записку, – сказал Яо. – Спрашивала, можно ли ей не делать анализ крови, потому что у нее открылось носовое кровотечение. Я ответил, что в этом случае анализ тем более необходим.

Маша хмыкнула, поведя плечами:

– Никто не любит сдавать кровь. Я тоже не люблю. Ненавижу иголки. Когда мы много лет назад подавали заявку на учреждение пансионата, нам пришлось сдавать кучу анализов: на СПИД, на сифилис… Вашему правительству нужны были наши мозги, но наши тела тоже должны были быть идеальны. Даже зубы проверяли. – Она постучала пальцем по своим белым зубам. – Я помню, один мой приятель сказал: «Они словно лошадей выбирают». – Губы Маши искривились при этом воспоминании, словно ее гордость была ущемлена. – Но приходится делать то, что ты должен делать, – добавила она, не глядя на них, словно обращалась к кому-то, находящемуся вне ее кабинета.

Яо посмотрел на ее ключицы под бретельками простого белого топа. До знакомства с Машей он никогда не думал, что ключица – настолько чувственная часть женского тела.

«Уж не влюблен ли ты в эту женщину, а? – на прошлой неделе спросила у него мать по телефону. – Ты поэтому служишь ей как собачонка?»

«Ма, она почти твоя ровесница, – ответил Яо. – И я не служу ей как собачонка».

«Скорее, как щенок, – сказала ему Далила. – Ты в нее влюблен».

Они лежали в постели. Далила была красива, очень опытна в сексе и очень ему нравилась, но их соития носили какой-то деловой характер, хотя деньги при этом и не переходили из рук в руки.

«Я ей благодарен, – произнес Яо; он лежал, заложив руки за голову, и смотрел в потолок, размышляя об этом. – Она спасла мою жизнь».

«Она не спасала твою жизнь. Это ты спас ее».

«Мой старший спас ее жизнь, – возразил Яо. – А я просто сам не понимал, что делаю».

«А теперь лю-ю-ю-юбишь», – протянула Далила, надевая бюстгальтер.

«Как сестру», – сказал Яо.

«Ага, конечно», – хмыкнула Далила.

«Как двоюродный брат».

Он действительно очень любил Машу. Было ли это так уж странно – любить своего босса? Наверняка ничего странного, если вы вместе живете и работаете, да еще когда твой босс выглядит как Маша. Она умела заинтересовать и поощрить. Ее экзотический акцент привлекал его так же, как и ее тело. Он признавал, что и в самом деле влюблен в нее. Может быть, не вполне обычной любовью, свидетельствующей о каком-то его личностном дефекте или детской травме. Впрочем, у него было обычное счастливое детство застенчивого ребенка, который иногда бывал слишком серьезным и большей частью предпочитал оставаться незаметным. Его родители были людьми тихими, скромными и никогда им не помыкали. Родители Яо верили в то, что во избежание разочарований не следует надеяться на слишком многое. Его отец как-то раз сказал ему громко и без малейшей иронии: «Жди неудачи – тогда ты никогда не будешь разочарован». Вот почему Яо находил самомнение Маши таким бодрящим. Она была больше, чем сама жизнь. Самоуничижение не входило в число привычек Маши, и она не понимала этого качества в других людях.

И Маша спасла его жизнь.

После инфаркта она написала письма Финну и Яо, благодарила их, рассказывала, как околосмертный опыт навсегда ее изменил. Она сказала, что, паря над ними, увидела крохотное родимое пятно на голове Яо. Она совершенно точно описала его: земляничной формы.

Финн не ответил Маше. «Она чокнутая. Ей не обязательно было парить над нашими сраными головами, чтобы увидеть твою родинку. Она, наверное, видела ее, сидя за столом, прежде чем ее стукнуло».

Но ее околосмертный опыт заинтриговал Яо. Он ответил, и они на протяжении нескольких лет время от времени переписывались. Она сообщила ему, что, придя в себя после операции на сердце, она оставила свою «очень успешную» (ее собственные слова) карьеру в корпорации, продала свои акции компании, а на вырученные деньги купила знаменитый исторический дом в сельской местности. Она собиралась построить плавательный бассейн и реставрировать дом. Ее первоначальный план состоял в том, чтобы открыть эксклюзивную мини-гостиницу, но по мере роста ее интереса к проблемам здоровья она передумала.

Она написала: «Яо, я преобразила свое тело, свои разум и душу и хочу делать то же самое для других».

В ее письмах присутствовал элемент претенциозности, и это показалось ему забавным и очаровательным, но в целом переписка с Машей не была тогда важной частью его жизни. Просто благодарный бывший пациент, пишущий немного странные письма.

А потом, когда ему стукнул двадцать один год, костяшки домино вдруг посыпались одна за другой. Сначала его родители объявили, что разводятся. Они продали семейный дом и разъехались по разным квартирам. Он сильно переживал и не знал, как жить дальше. Потом в разгар этой драмы его невеста Бернадетт разорвала помолвку. Это случилось совершенно неожиданно. Он думал, что между ними настоящая любовь. Свадьба, гости, медовый месяц – все отменялось. Как такое было возможно? Словно сами основы жизни сотрясались под ним. Разрыв не был трагедией, но все же, к своему стыду, Яо воспринял его как катаклизм.

У него угнали машину.

На почве стресса появился дерматит.

Финн перешел на федеральную службу, а Яо получил перевод в региональное отделение скорой помощи, где он не знал никого и где почти все вызовы были связаны либо с наркотиками, либо с насилием. Как-то раз человек показал ему нож и сказал: «Если ты ее не спасешь, я перережу тебе горло». Женщина была уже мертва. Когда приехала полиция, человек бросился на них, и его пристрелили. Так Яо удалось спасти свою жизнь.

Он вернулся к работе. А через два дня, после звонка будильника, с его мозгом случилось что-то катастрофическое. По его ощущениям, мозг взорвался. Ни больше ни меньше. Он думал, у него мозговое кровотечение. В итоге Яо оказался в психиатрической лечебнице.

– Похоже, вы долгое время находились в стрессовом состоянии, – сказал доктор, у которого под глазами залегли тени.

– Все живы, – ответил Яо.

– Но ощущение такое, будто все умерли, да?

Именно это он и чувствовал: словно смерть одного за другим забирала его близких. Исчез Финн. Исчезла его невеста. Исчез его родной дом. Даже его машина исчезла.

– Прежде мы называли это нервным срывом, – заметил врач. – Теперь это называется «тяжелый депрессивный эпизод».

Он дал Яо направление к психиатру и выписал антидепрессанты.

– Нервный срыв под врачебным наблюдением можно обернуть в свою пользу, – сказал он Яо. – Попробуйте увидеть в этом возможность для себя. Возможность вырасти и узнать о себе что-нибудь новое.

На следующий день после возвращения из больницы он получил электронное письмо от Маши, в котором та писала, что, если ему когда-нибудь захочется передохнуть и на время покинуть «крысиные бега», она будет рада его видеть, чтобы опробовать на нем новые гостевые комнаты.

Он воспринял это как знак свыше.

«Ваше предложение как нельзя вовремя. Я немного приболел, – написал он ей. – Возможно, я приеду отдохнуть на несколько дней».

Яо приехал и не узнал Машу. Он увидел богиню в белом, которая вышла встретить его на веранду; богиню, которая обняла его и шепнула на ухо: «Я вылечу тебя».

Каждый раз, выходя из «Транквиллум-хауса» встречать новых гостей, он хотел, чтобы у них возникло такое же ощущение, какое испытал когда-то он сам: будто увидел сушу после долгих дней блуждания по морю.

Маша выхаживала Яо, как больную птицу. Она готовила для него, учила медитации и йоге. Они вместе изучали тайцзи. Они прожили вдвоем в этом доме три месяца. Секса между ними не было, было нечто большее. Пройденный путь. Омоложение. За это время его тело изменилось; оно стало прочнее и сильнее, его мозг исцелился. Он превратился в кого-то совершенно другого, испытывал умиротворенность и уверенность, каких не чувствовал никогда в жизни. Он сбросил с себя прежнего Яо, как мертвую кожу.

Прежний Яо делал физические упражнения изредка и ел слишком много переработанных продуктов. Прежний Яо часто волновался и страдал бессонницей – он просыпался ночью и думал обо всем, что могло пойти не так во время его рабочего дня.

Новый Яо спал всю ночь и просыпался утром свежим. Новый Яо не зацикливался на мыслях о своей невесте, делящей постель с другим мужчиной. Новый Яо вообще почти не думал о Бернадетт, а потом и вовсе стер ее из памяти. Новый Яо жил сегодняшним, был одержим велнессом, его вдохновлял будущий «Транквиллум-хаус», о котором ему рассказывала Маша. Идея состояла в том, чтобы не латать болячки людей, как это делал Яо, будучи парамедиком, а преображать их так, как был преображен он сам. Это напоминало религию, только все, что они делали, было основано на науке и исследованиях доказательной медицины.

Родители посещали его по отдельности, говорили, что ему пора обратно в Сидней, пора вернуть свою жизнь в нормальное русло, но через шесть месяцев после его приезда Маша и Яо открыли двери «Транквиллум-хауса» для первых гостей. Их ждал успех. И радость, которую приносила работа. Гораздо большая радость, чем в бытность его парамедиком.

Несколько дней превратились в пять лет. Далила поступила на работу четыре года назад, и втроем они узнали много нового. Они постоянно обновляли и улучшали свои методики. Жалованье Маша платила щедрое. Это была карьера мечты.

– Завтра я начинаю персональные консультации, – сказала Маша. – Буду делиться с тобой своими соображениями.

– Хорошо, потому что чем больше мы знаем о каждом госте, тем лучше, – сказал Яо.

Нынешние девять гостей должны были создать новые прецеденты для их метода преображения. Так что нервничали они не без оснований.

– Я хочу побольше узнать о прошлом Тони Хогберна, – сказала Далила. – В нем что-то есть. Вот только не могу понять что.

– Все будет хорошо, – пробормотал Яо практически для себя.

Маша протянула руку и ухватила его за предплечье, ее невероятные зеленые глаза горели энергией и страстью, которые так его вдохновляли.

– Все будет больше чем хорошо, Яо, – сказала она. – Все будет великолепно.

Глава 23

ФРЭНСИС

Наступил четвертый день молчания.

Фрэнсис обнаружила, что она с удивительной легкостью вошла в ритм «Транквиллум-хауса». Ей редко приходилось принимать решения о том, как провести время.

Каждое утро начиналось с Яо, который вел занятия по тайцзи в розовом саду. В ее расписание непременно входил как минимум один восстановительный массаж с Джен. Иногда два. Случались дни, когда она по нескольку раз приходила в спа. Например, если назначали косметическую маску. Ей это было не в тягость. Косметика пахла божественно, после этих сказочных процедур Фрэнсис сияла и пребывала в благостном настроении, ее волосы лежали как лепестки цветка. В комнате йоги и медитаций проводились классы йоги, а в окружающем буше – прогулочные медитации. Последние с каждым днем становились все оживленнее, быстрее и сложнее.

Ранними вечерами, когда становилось прохладнее, некоторые гости отправлялись на пробежку с Яо. Семейство Маркони, казалось, не занималось ничем другим, кроме бега, даже в свое свободное время. Фрэнсис, сидя на балконе, наблюдала, как они втроем несутся вверх по склону Холма спокойствия, словно спасаются, удирая от кого-то. Другие выполняли легкие упражнения в розовом саду с Далилой. Далила, казалось, поставила перед собой задачу научить Фрэнсис отжиматься, как это делают мужчины, а поскольку говорить Фрэнсис не разрешалось, она не могла ответить: «Нет, спасибо, я никогда не видела смысла в отжиманиях». Сейчас она понимала, что смысл в том, чтобы заставить работать все мышцы тела. Предположительно, это было полезно.

Фрэнсис покорно позволяла Яо ежедневно брать у нее кровь и измерять давление. Затем она безмолвно вставала на весы, чтобы он мог зафиксировать ее вес, хотя все еще избегала смотреть на показания, подозревая, правда, что они со страшной скоростью стремятся к нулю, может, со скоростью свободного падения. Было бы неудивительно, ведь она проделывала столько физических упражнений, почти не получала калорий и не пила вина.

Благородное молчание, которое вначале казалось таким надуманным и глупым, таким произвольным и легко нарушаемым, каким-то образом со временем стало обретать силу и вес, как набирающая мощь летняя жара.

Поначалу, в отсутствие отвлекающих факторов – шума и разговоров, – мысли Фрэнсис устроили свистопляску вокруг Пола Дрэббла, потерянных денег, боли, злости, удивления, боли, злости, сына Пола, который, вероятно, ему и не сын вовсе, ее книги, которую она писала, как ей казалось, с любовью в сердце, любви, которая впоследствии была отвергнута, карьеры, которая, вероятно, закончилась, рецензии, которую ей не стоило читать… Она не то чтобы нашла способ решить все проблемы или ей явились какие-то невероятные откровения. Просто она подвела итог всем своим мыслям, и их мельтешение начало ослабевать, а потом совершенно прекратилось. Наконец она обнаружила, что несколько мгновений вообще не думала ни о чем. Абсолютно. Ее мозг был совершенно пуст. И эти мгновения были прекрасны.

Другие гости воспринимались теперь как молчаливые, не раздражающие своим присутствием фигуры на периферии взгляда. Не замечать других вошло в норму, не говорить «привет», когда обнаруживаешь кого-то в горячем источнике, куда ты пришла понежиться, а просто входить, отвернувшись, в пузырящуюся воду с запахом яйца.

Как-то раз она и высокий темноволосый красавец-мужчина сидели в горячем источнике Тайный грот чуть не целую вечность, и никто из них не сказал ни слова. Они любовались пейзажами долины, забывшись в своих частных мыслях. Хотя они и не разговаривали, даже не смотрели друг на друга, ощущение возникало такое, будто они вместе заняты неким духовным трудом.

Были и другие приятные сюрпризы.

Например, вчера, когда она проходила мимо Зои по лестнице, девушка слегка задела ее плечом и сунула что-то ей в руку. Фрэнсис умудрилась и бровью не повести, и ничего не сказать, что само по себе было примечательно, поскольку ей такое редко удавалось. Оба ее бывших мужа говорили, что им не приходит в голову никто, из кого мог бы получиться шпион хуже, чем она. А уж они-то, при всем их несходстве, оба были готовы хоть сейчас вступить в ряды ЦРУ. Когда Фрэнсис вошла в свою комнату, то обнаружила в ладони шоколадную корзиночку «Ризиз». Она никогда не пробовала ничего более божественного. Если не считать этого случая, Фрэнсис больше ни с кемне общалась. Она больше не вздрагивала, когда кашлял Наполеон. Она отметила, что надсадный кашель Тони стал смягчаться, уменьшаться, а потом пропал вообще, да и ее собственный кашель исчез приблизительно в это же время. Ее дыхание стало восхитительно чистым. Порез на пальце зажил, а боли в пояснице отступали с каждым днем. Она действительно встала на путь оздоровления! Когда вернется домой, обязательно пошлет Эллен письмо с тысячью благодарностей за то, что та подсказала ей это место.

Сегодняшнее расписание включало приватную консультацию с Машей сразу после ланча. Фрэнсис никогда в жизни не ходила ни на какие консультации. У нее для этого были друзья. Они консультировали друг друга, то есть процесс был двусторонним. Фрэнсис не могла себе представить, что будет сидеть и выкладывать кому-то свои проблемы, не выслушивая потом проблемы собеседника, чтобы предложить ему в ответ мудрый совет. Обычно она ощущала, что ее советы куда лучше тех, что получает она. Проблемы других людей решались просто, а собственные обычно были куда как сложнее.

Но молчание, жара и ежедневный массаж – все это вместе создавало умиротворяющее ощущение безразличия. Ну если Маше так хочется, пусть проконсультирует ее.

На ланч в тот день Фрэнсис подали вегетарианское карри. Она перестала слышать чавканье за столом и начала получать необыкновенное наслаждение от еды – необыкновенное, потому что, казалось, еда всегда доставляла ей немалое удовольствие. Карри, каждым крохотным кусочком которого она наслаждалась, имело головокружительный привкус шафрана. Неужели шафран всегда такой вкусный? Она не могла сказать, но ощущения испытывала чуть ли не религиозные.

После ланча, все еще размышляя о чуде шафрана, Фрэнсис открыла дверь с надписью «ПОСТОРОННИМ НЕ ВХОДИТЬ», поднялась на два пролета по лестнице в башню принцессы и постучала в кабинет Маши.

– Входите, – раздался из-за двери голос, звучавший довольно повелительно.

Фрэнсис вошла в комнату, напомнившую ей кабинет директора школы-интерната, где она училась.

Маша что-то писала, она указала Фрэнсис на стул, давая понять, что должна сначала закончить то, что делает.

Такое поведение всегда заставляло Фрэнсис ощетиниваться, и она еще не настолько прониклась дзен-буддизмом, чтобы не замечать того, что у нее есть на то все основания. Она была гостьей, заплатившей деньги, она пришла в назначенное время, огромное вам спасибо, она не какая-то там наемная служащая. Но она не вздохнула, не откашлялась, не заерзала, потому что уже почти прошла преображение, определенно похудела. А вчера даже отжалась два раза. Возможно, она вскоре будет выглядеть не хуже Маши.

В ее груди зрел смех, и она попыталась отвлечься, разглядывая комнату.

Ей бы понравился такой кабинет. Будь у нее такой кабинет, она бы написала шедевр без всякого шоколада. Окна со всех четырех сторон открывали Фрэнсис круговой обзор на слегка холмистую зеленую местность, напоминавшую пейзаж с картины времен Ренессанса.

Видимо, запрет на электронные гаджеты не распространялся на Машу, так же как и благородное молчание. Маша не испытывала отвращения к последним новинкам современных технологий. На столе у нее стояли два больших компьютерных монитора, судя по виду – очень продвинутых. Рядом стоял ноутбук.

Она тут что, рыскала по Интернету, пока остальные проходили цифровую детоксикацию? Фрэнсис почувствовала, как подергивается ее правая рука. Она воображала себе, что вот сейчас схватит мышку, развернет монитор к себе и кликнет по какому-нибудь новостному сайту. Что произошло за последние четыре дня? Что, если случился зомби-апокалипсис или развелась какая-то знаменитая пара, а Фрэнсис и понятия не имеет?

Она перевела взгляд с манящих компьютерных экранов на другие предметы на столе Маши. Никаких фотографий, которые могли бы рассказать о ее жизни. Несколько старинных вещиц, понравившихся Фрэнсис. Ее рука осторожно потянулась к канцелярскому ножу. У золотой рукоятки был витиеватый рисунок, изображавший… слонов?

– Осторожнее, Фрэнсис, – сказала Маша. – Он острый, как кинжал. Еще убьете им кого-нибудь.

Рука Фрэнсис отдернулась с быстротой, которой позавидовал бы и магазинный вор.

Маша вытащила клинок из ножен.

– Ему не меньше двухсот лет, – сказала она и прижала большой палец к острому кончику. – Он давно в моей семье.

Фрэнсис пробормотала что-то невразумительное. Она не знала, позволительно ли ей нарушить молчание, и внезапно это вызвало у нее раздражение.