Мы против вас Бакман Фредрик

25

Песня для мамы

Вильям Лит, как всякий восемнадцатилетний парень, жил на грани самомнения и бездны отчаяния. Ему нравилась девочка из параллельного класса. Весной они вместе были на вечеринке, и она, подвыпив, чмокнула его в щеку; ему до сих пор снился этот поцелуй. И вот сегодня, когда она проходила мимо его шкафчика, по броне Вильяма пошли трещины.

– Привет… хочешь… это… может, займемся чем-нибудь таким? После школы… Ты… и я?

Девушка посмотрела на него с отвращением:

– Заняться чем-нибудь таким? С тобой?

Вильям кашлянул:

– Ну…

– Ты что! – Девушка фыркнула. – Я из Бьорнстада, а для некоторых из нас это кое-что ЗНАЧИТ! Надеюсь, Беньи РАЗМАЖЕТ ТЕБЯ ПО ЛЬДУ!

Лишь когда она пошла прочь, Вильям увидел, что на ней зеленая футболка с надписью «Бьорнстад против всех». Ее подружки были в таких же. Проходя мимо, одна из девочек бросила:

– Кевин Эрдаль – насильник и выродок, да и ты не лучше!

Вильям застыл, заклейменный. Всю жизнь он пытался все делать правильно. Не пропускал тренировки, обожал капитана команды, слушался тренера. Он выполнял все правила, делал как велено, наступал на свою гордость. А Беньи всегда поступал ровно наоборот. И кому в результате досталась всеобщая любовь?

Какие чувства могли после этого остаться у Вильяма Лита, кроме ненависти?

Обернувшись, он увидел в другом конце коридора Лео. Двенадцатилетний мальчишка только что понял, где у Вильяма самая слабая точка, и теперь издевательская улыбка этого мелкого засранца жгла восемнадцатилетнему Литу кожу. Вильям влетел в туалет и лупил себя кулаками по ляжкам, пока не подступили слезы, с остервенением раздирал себе руки, пока из-под ногтей не выступила кровь.

* * *

После уроков Мая и Ана переоделись в спортивные костюмы и отправились в лес, бегать. Идея принадлежала Ане и на первый взгляд выглядела странно: Мая всегда ненавидела пробежки, а Ана, всю жизнь носившаяся по лесу, никогда не делала из этого фитнеса. Никогда не бегала кругами. И все же той осенью Ана выгнала Маю в лес, потому что знала: даже если Кевина больше нет в Бьорнстаде, им только предстоит вернуть себе то, что он у них отнял. Сумерки. Одиночество. Мужество слушать музыку в наушниках, когда на улице темно. Свободу не оглядываться то и дело через плечо.

Они бегали только по освещенной дорожке, бегали молча, но обе думали одно и то же: парни даже не задумываются, светло на улице или нет, в их жизни это не проблема. Если парни боятся темноты, то это страх перед привидениями или чудовищами. Если девушки боятся темноты – они боятся парней.

Девочки бегали долго. Смогли пробежать больше, чем думали. Заминка возникла недалеко от дома Аны, там, где тропа огибала Холм. Тут было самое освещенное место во всем Бьорнстаде, но дела это не меняло. Потому что именно тут Мая приставила дуло ружья к голове Кевина.

Мая глубоко дышала. Она не могла заставить себя сделать еще хоть шаг. Ана, стараясь утешить ее, положила руку ей на плечо:

– Завтра еще раз попробуем.

Мая кивнула. Они пошли к Ане. Уже у самой двери Мая соврала, что с ней все в порядке, она сама дойдет до дома. Ана так старалась, чтобы все было как обычно, что Мае не хватило духу ее огорчить.

Оставшись одна, Мая села на пень и заплакала. Отправила маме сообщение: «Можешь приехать за мной? Пожалуйста!»

Ни одна мама – ни в этом лесу, ни в каком другом – еще не гнала на машине с такой скоростью.

* * *

Никто не знает точно, как зарождается насилие. Тот, кто легко раздает удары, просто чувствует, что оно всегда под рукой, наготове. «Ты меня довел». «Ты же знал, что я такого не выношу». «Сам виноват, нарочно нарывался, так тебе и надо!»

Подруги у двенадцатилетнего Лео Андерсона никогда не было. И когда к нему возле шкафчиков подошла девчонка двумя годами старше, он испытал такое опьянение, как никогда ни до, ни после.

– Я видела на пляже, как ты не струсил перед Литом. Ты смелый! – улыбнулась она.

Когда девочка ушла, Лео пришлось вцепиться в шкафчик. За обедом она села за один стол с Лео. А после уроков возникла в коридоре и спросила, не хочет ли он проводить ее домой.

За Лео обычно заезжал кто-нибудь из родителей, чтобы отвезти его на тренировку. Но в последнее время родители обитали каждый в собственном мире, а Лео этой осенью играть в хоккей не собирался. Ему хотелось стать кем-то другим, он еще не знал кем, но, когда девочка посмотрела на него, он подумал: «Хочу быть тем, про кого она думает “смелый”». Поэтому Лео отправил родителям сообщение, что собирается в гости к приятелю. Мать с отцом только обрадуются, что не нужно его забирать.

Лео с девочкой спустились в подземный переход-туннель, который тянулся под широким шоссе, отделявшим школу от жилого района. Лео глубоко вдохнул, набираясь смелости, и потянулся взять девочку за руку. В туннеле было темно, девочка увернулась от его пальцев и побежала. Лео растерянно смотрел ей вслед; кроссовки девочки чавкали по асфальту. Потом к стуку прибавился другой звук. Другие кроссовки, много. Шаги доносились с разных сторон, все громче. Среди приближавшихся был и старший брат девочки – Лео не разглядел под ее курткой красной футболки.

Коммуна прорыла туннель много лет назад по требованию группы родителей: детям опасно переходить оживленную магистраль. Переход был призван защитить детей. Но сейчас он стал ловушкой.

* * *

Когда Мира забрала Маю, дочь сделала вид, что все снова хорошо. Притворяться она научилась на отлично. Мая сказала, что подвернула ногу, когда они с Аной бегали, и Мира обрадовалась. Обрадовалась! Потому что вывих – это так нормально. Обычное происшествие в жизни шестнадцатилетней девочки.

– Ну, что придумаем? Может, съездим в Хед, выпьем кофе? – предложила Мира. Как мать подростка, она прошла многолетнюю тренировку отказами, поэтому сердце сделало перебой, когда дочь потрясла ее ответом:

– Давай.

Они пили кофе. Болтали. Даже смеялись, словно все как обычно. И конечно, Мира сама все испортила. Потому что ей приспичило спросить:

– Как там у… психотерапевта? Или точнее… у психолога? Какая между ними разница, никак не запомню. Но… я понимаю, ты не хочешь говорить ни со мной, ни со своим папой, но ты просто знай: ты всегда можешь… поговорить.

Мая помешивала ложечкой в чашке. По часовой стрелке, против часовой стрелки, потом наоборот.

– Все нормально, мама. Со мной все нормально.

Как же Мире хотелось поверить в это! Она постаралась, чтобы голос звучал ровно:

– Мы с твоим папой поговорили… Я собираюсь взять поменьше нагрузки, смогу больше быть дома…

– Зачем? – воскликнула Мая.

Мира растерялась:

– Я думала, ты обрадуешься! Если я… буду больше бывать дома?

– Почему меня это должно обрадовать?

Мира заерзала.

– Лапуля, я неважная мать. Я столько занималась своей карьерой, а надо было почаще оставаться с тобой и Лео. Сейчас вашему папе нужно все время отдавать клубу, и…

– Папа и так все время отдает клубу! – перебила Мая.

Мира моргнула.

– Я не хочу, чтобы ты запомнила меня как мать, которой вечно нет дома. Особенно сейчас. Я хочу, чтобы ты чувствовала: у тебя… обычная мама.

Тут Мая отложила ложечку. Перегнулась через стол.

– Мама, прекрати! Я же, блин, охрененно тобой горжусь, понимаешь? У всех просто мамы, а у меня – образец для подражания. Просто мамы говорят детям: вырастешь – и станешь кем захочешь. А ты не говоришь – ты каждый день мне это показываешь своим примером.

– Лапуля, я… – начала Мира, но у нее перехватило дыхание.

Мая вытерла ей слезы и прошептала:

– Мамочка. Это ты меня научила, что мечтать не обязательно. Что можно сразу идти к цели.

* * *

Может, Вильям Лит никого увечить не собирался. Есть такая порода людей – им доставляет удовольствие причинять другим боль, но Вильям вряд ли был из их числа. Возможно, однажды и сам он задумается, почему мы становимся такими, какие есть. Или всю жизнь будет искать оправдания жестокости: «Ты его довел». «Ты же знал, что он этого не выносит». «Сам виноват, нарочно нарывался, так и надо!»

Поддержка парней далась Литу не просто так. Парни шли за ним не потому, что любили его или восхищались им, как шли за Кевином и Беньи; за Литом они шли потому, что он сильный. Поэтому надо было оставлять мокрое место от каждого, кто бросит ему вызов, ведь презрение – как искры в летнем лесу. Если не затоптать их сразу, огонь распространится и в конце концов окружит тебя со всех сторон.

Его парни остановились, загородив выходы. Вильям двинулся вперед. Ситуация не должна была выйти из-под контроля, потому что Вильям начал словами:

– Ну что, хвост поджал, а?

Если бы Лео выглядел испуганным, все могло бы закончиться уже тогда. Если бы двенадцатилетнему мальчишке хватило ума задрожать, упасть на колени и попросить у Вильяма пощады!.. Но не Вильям увидел страх в глазах Лео; это Лео увидел страх в глазах Вильяма. И двенадцатилетний подросток с издевкой сказал:

– А сам-то ты сильно крутой, Вилли-Винки-крошка? Слабо с Беньи подраться? А играть против «Бьорнстада» выйдешь в памперсах или как?

Лео и сам, наверное, не знал, зачем это сказал. Или ему было все равно. Девчонка его обманула, и отныне он обречен носить в себе черную злобу – чувство, оставшееся после ее бегства. Они все спланировали, еще, наверное, смеялись. Все это как-то замыкается на насилие, на адреналин, на иные частоты сердца у некоторых людей.

Лео вынул из кармана какой-то предмет и бросил на землю перед Вильямом. Зажигалка. Вильям ударил в ту же секунду, кулак влетел в лицо Лео тяжело, как полено. Лео откатился по полу, встал на четвереньки, чтобы кровь не застила глаза. Он понимал, что в драке ему Вильяма не одолеть. Но избежать поражения можно множеством иных способов. Заметив, что глаза Вильяма наполнили слезы ярости в тот миг, когда он занес ногу для удара, Лео дернулся в сторону и изо всех сил пнул Вильяма в промежность. Потом вскочил на ноги и принялся избивать его ногами.

Тут бы драке и конец, будь Лео крупнее и тяжелее, а Вильям – поменьше и полегче. Но удары Лео были слабыми, половина их приходилась мимо, Вильям от них просто уклонялся. Парни у выходов не двигались с места. Пальцы Вильяма сгребли Лео за свитер, сомкнулись, как когти. Потом восемнадцатилетний ударил двенадцатилетнего головой в переносицу. Лео, ослепленный, повалился на землю. А потом? Господи…

Потом Вильям Лит топтал жертву, не в силах остановиться.

Парни в туннеле стояли молча. Кто-нибудь из них, может быть, и хотел вмешаться, крикнуть «хватит!», что пацану же всего двенадцать. Но человеческие чувства склонны притупляться: иной раз то, что происходит на глазах, кажется кадрами из фильма. Ты пугаешься, успеваешь подумать – «хорошо, что не со мной», или просто впадаешь в подобие паралича.

Кто знает, убил бы Вильям Лео в том переходе? Никто. Потому что Вильяма остановили.

* * *

У Жанетт имелось множество дурных привычек, которые она изо всех сил скрывала и от учеников, и от других учителей. Жанетт хрустела пальцами, когда нервничала, – это началось еще в детстве, когда она играла в девчачьей команде «Хед-Хоккея». Когда она стала постарше, то увлеклась боксом, а потом единоборствами; из этих видов спорта она тоже вынесла много своеобразного. В минуты беспокойства она делала растяжку, а по утрам в классе разогревалась, словно готовилась выйти на ринг. Когда-то она была перспективной и могла стать лучшей. Целый чудесный год Жанетт выходила на ринг как профессионал, хотя в ее городе вряд ли кто-то об этом знал, потому что она получила травму, а дальше все как обычно: либо ты лучший, либо все остальное. Жанетт получила педагогическое образование, огонь в груди погас, инстинкт победителя ушел. Тренер в свое время внушал ей: «На ринге надо стремиться сокрушить мечты соперницы, иначе тебе здесь нечего делать». Наверное, он был прав: как Жанетт ни хотелось поверить в обратное, но спорт, похоже, действительно беспощаден.

Жанетт не жалела ни о нормативах, ни о нагрузке, – только об адреналине. Ничто в обычной жизни не заменит этого жизнеутверждающего: ты выходишь на ринг, и есть только ты и противница. Ты против меня. Здесь и сейчас.

Взамен она искала других стимулов, даже в таком безнадежном деле, как работа учителя. Когда видишь, как порой в классе загораются глаза, это стоит всех учебных часов за унизительную зарплату. Иногда Жанетт удавалось до кого-то достучаться. А то и кого-нибудь спасти. А подобный шанс дает мало какая другая профессия.

Когда уроки в школе заканчивались, Жанетт поднималась по пожарной лестнице на крышу. Отсюда, из-за вентиляционного барабана, расположенного прямо над столовой, открывался вид почти на весь Бьорнстад; здесь можно было тайком выкурить сигарету – худшая из привычек Жанетт.

Отсюда Жанетт видела подземный переход, прорытый под широким шоссе ради безопасности детей. Видела, как туда входят Лео с девочкой. Но вот девочка выбежала – одна. Зато на глазах у Жанетт в туннель спустились Вильям Лит и его подручные, по нескольку человек в каждый спуск. Жанетт бросила сигарету и кинулась к лестнице. Школа у нас маленькая, как и сам город; но охваченному паникой человеку, бегущему по ее коридорам, она казалась бесконечной.

Мира и Мая вернулись домой. Когда Мая открыла дверь в свою комнату, Мира увидела на стене концертные билеты. Мира до сих пор помнила самый первый концерт – может быть, даже отчетливее, чем Мая, помнила, как Мая и Ана несколько недель таскали билеты в карманах. Девчонки тайком купили тени для глаз и от души накрасились, обрезали джинсовые шорты так, что те едва прикрывали зад. Отпуская их в тот вечер, Мира потребовала, чтобы после концерта девочки СРАЗУ отправлялись домой, и они, хихикая, обещали; они были еще маленькие, но в тот день Мира поняла, что уже понемногу начала их терять. Взявшись за руки, Мая и Ана побежали к сцене, как сотни других визжащих девчонок, они впервые ощутили вкус той свободы, которую у человека уже не отнять. Музыка изменила Маю и Ану, хотя они прикипели душой к совершенно разной музыке и потом уже только ругались, что из нее – «наркотрек», а что – «умца-умца». И все же кое-что их объединяло: музыка спасла в их душах то важное, что иначе обе могли бы потерять. Воображение, силы, маленький пылающий шар в груди, который твердил им: «Не ведись на поводу у всяких засранцев, иди своим путем, не бойся плохо танцевать, пой во весь голос и стань лучше всех!»

А теперь Мае было уже шестнадцать. Она поцеловала мать в щеку и ушла к себе. Сидя на кухне, мать вспоминала все, что слышала в последние годы о девочках, которых затоптали или задавили насмерть на концертах, о террористах, которые проносят бомбы на арену. Знай Мира обо всем этом в тот, первый, вечер… Отпустила бы она девочек? Ни за что в жизни. Разве решишься отпустить своего ребенка, да и не один раз, если знаешь, что весь мир хочет причинить ему зло?

Жанетт потом спрашивала себя, что было бы, подоспей она чуть раньше. Может, Вильям скорее бы отступился? Может, ненависть Лео не успела бы достичь такого градуса? Может, парни в переходе сами признали бы, что зашли слишком далеко?

Здоровяка Вильяма Жанетт отшвырнула в сторону – ему повезло, он узнал учительницу достаточно быстро и успел не врезать и ей тоже. Во взгляде Жанетт пылало бешенство – не учительское, бойцовское. Вильям, хватая ртом воздух и не глядя на Лео, проговорил:

– Он первый начал! Сам напросился!

Всю свою жизнь Жанетт придется стыдиться того, что она сделала в том переходе. Ей не было оправдания. Но события весны – изнасилование, заговор молчания против ученицы школы, где учительствовала Жанетт, вся гнусь города, всплывшая на поверхность, – переполнили Жанетт стыдом и злостью. Не ее одну; злоба охватила весь город. Те же чувства Жанетт видела и в глазах у Лита, только бесили его другие вещи. Наш гнев редко обрушивается на тех, кто его заслужил; чаще достается тем, кто оказался рядом.

– Что ты сказал? – прошипела Жанетт.

– Он сам напросился! – повторил Вильям Лит.

Жанетт пнула его сбоку под колено с такой силой, что Вильям рухнул как подкошенный. Жанетт владела телом в совершенстве, и, едва Лит коснулся земли, снова стояла на обеих ногах как ни в чем не бывало, преспокойная, разве что не насвистывая.

Только когда до нее дошло, что она только что сделала, легкие у нее стянуло узлом. Ее тренер не уставал повторять: «Никогда не теряй контроля. Не позволяй чувствам рулить, Жанетт. Иначе окажешься в заднице!»

Мира безутешно плакала на кухне, уткнувшись в рукав, чтобы не услышала дочь. По ту сторону двери лежала в постели дочь, над ней высилась стена, оклеенная концертными билетами. Дочь тоже плакала, забившись под одеяло, чтобы не услышала мама. Хорошо, что обмануть родителей так просто. Они так хотят, чтобы ты была счастлива, что верят, даже когда ты им врешь.

Мая понимала, что маме и папе нужно снова стать хозяевами собственной жизни, кто как может. Вернуть себе то, что отнял у них Кевин. Чтобы мама почувствовала, что она хорошая мама, чтобы папа спас свой клуб, чтобы оба почувствовали, что у них получилось выстоять, дать сдачи, победить. Чтобы не боялись темноты, иначе им не выжить вместе. Дочь слышала их ссоры, даже бессловесные, видела бокалы на кухне – прежде пару, теперь один. Знала, что отец приходит домой все позже, видела, как он стоит перед дверью и все дольше медлит, прежде чем войти. От ее внимания не укрылся и конверт с приглашением на конференцию – мама так и не спросила, сможет ли туда поехать. Если родители разведутся, оба станут ей говорить, что это не ее вина. Но Мая будет знать: они лгут.

Кевин сломал ее. Но сломались – они.

* * *

Вильям Лит, шатаясь, поднялся.

– Счастье ваше, что я не бью женщин… – просипел он.

– Не советую даже пытаться, – ответила Жанетт, хотя голос разума у нее в голове орал: «ЗАТКНИСЬ, ЖАНЕТТ, ЗАТКНИСЬ И МОЛЧИ!»

– Я, блин, на вас в полицию… – начал было Лит, но Жанетт осведомилась:

– И что ты там скажешь?

Она знала, что ведет себя по-идиотски, но она была рассвирепевшей женщиной в рассвирепевшем городе, где обычные правила больше не действуют. Парни в переходе попятились. Они не бойцы, они толпа, они бывают жесткими, лишь когда перевес на их стороне. Жанетт видела, что Вильям – иной, в нем было что-то, что делало его опаснее других. Может быть, он ушел, потому что боялся забить Лео до смерти. А может, его сознание вытеснило эту страшную мысль, зато нашло оправдание: «Зачем он меня дразнил? Он же знал, что потом будет».

Когда переход опустел, Жанетт склонилась над Лео. Лицо мальчика было в крови, но дышал он ровно; Жанетт поразило, что глаза у него открыты. Спокойные и все осознающие. Вильям топтал его ногами, бил, но кто-то, видимо, придерживал парня – лицо Лео не было разбито в лепешку. Ничего не сломано. Тело покрыто синяками, но их можно скрыть под одеждой – совсем как расчесы, а лицо распухло ровно настолько, чтобы Лео смог вечером соврать маме, что на физкультуре получил мячом по голове.

– Зря вы это сделали, – сказал мальчик учительнице.

– Зря, – согласилась она.

Она истолковала это как беспокойство за нее, но Лео имел в виду другое.

– Вы что, не смотрите передачи о природе? Дикие звери опаснее всего, когда они ранены, – пробулькал Лео. Во рту был вкус крови.

Едва на двенадцатилетнего мальчишку перестали сыпаться удары, как он стал думать о мести. Он отметил, что Вильям пнул его в бедро, а не в коленную чашечку, он целился в мягкие места, а не в зубы, Вильям поставил Лео синяк на плече, но не попытался сломать ему руку. Милосердие Вильяма Лео воспринял как слабость. Он получит по заслугам.

Когда мальчик, шатаясь, поднялся на ноги, верная долгу Жанетт сказала:

– Мы должны подать на него…

Лео затряс головой:

– Я споткнулся и упал. Вильям помог мне встать. А если вы скажете что-нибудь другое, я засвидетельствую, что вы ударили ученика ногой!

Осудить учительницу задним числом будет легко: она не стала возражать, а следовало бы. Но наши леса учат держать язык за зубами, хорошо это или плохо. Жанетт знала старшую сестру Лео и понимала, что у мальчика есть причины озлобиться. Если заявить о случившемся, в школе или в полиции, Лео перестанет ей доверять. И она потеряет шанс достучаться до него. Поэтому Жанетт сказала:

– Давай заключим сделку. Я никому ничего не скажу, если ты придешь в собачий питомник Адри Ович. Знаешь, где это?

Мальчик кивнул, без самодовольства, и вытер окровавленный нос рукавом.

– Зачем?

– У меня там бойцовский клуб.

– Научите меня драться?

– Я научу тебя НЕ драться.

– Не хочу быть невежливым, но не драться у вас плохо получается, – заметил Лео.

Жанетт пристыженно улыбнулась. Лео медленно потащился к выходу, ему явно было больно, но, когда Жанетт хотела поддержать его, он оттолкнул ее руку. Не агрессивно, но и не приглашая начать переговоры. Мальчик понимал, чего хочет учительница: она пытается спасти его.

Ничего у нее не выйдет.

26

Кому достанется город?

Пытаешься быть хорошим родителем, стараешься и так, и эдак, но все равно не знаешь как. Быть хорошим родителем – миссия не то чтобы трудная. Она невыполнимая. Петер стоял у двери дочери с барабанными палочками в руках. Его малышка. Он должен был защитить ее, а теперь не может даже смотреть ей в глаза, потому что ему слишком стыдно.

Когда Мая была маленькой, они иногда по ночам лежали вдвоем на узенькой кровати, чувствуя себя последними оставшимися на земле людьми. Малышка засыпала, уткнувшись Петеру в шею, и он едва смел дышать. Ее сердце билось, как у кролика, и его билось в такт; от счастья Петер пугался и мог думать только о крушении: вдруг жизнь разобьется вдребезги снова. Дети делают нас уязвимыми. Поэтому так опасно мечтать: поднялся на вершину горы – и понял, что боишься высоты.

Теперь ей шестнадцать. Отец стоит у двери, он слишком трусит, чтобы постучать. Когда-то он звал ее Огрызочком. Она не увлекалась хоккеем, но так влюбилась в гитару, что Петер выучился стучать на барабанах, только чтобы играть с ней в гараже. С годами их дуэт собирался все реже, Петер был слишком занят. Работа, дом, жизнь. Все чаще звучало слово «завтра». Когда дочь подходила к нему с барабанными палочками, он спрашивал: «А уроки ты сделала?»

Но сейчас палочки принес он. Осторожно постучался к Мае. Словно почти надеялся, что она не услышит.

– Мм? – глухо отозвалась Мая.

– Я вот подумал… гитара-то еще у тебя? Может… поиграем в гараже?

Мая открыла дверь. Ее сострадание надрывало сердце.

– Пап, я уроки учу. Завтра, ладно?

Он кивнул:

– Конечно. Конечно, Огрызочек. Завтра…

Мая поцеловала отца в щеку и закрыла дверь. Петер едва мог взглянуть дочери в глаза. Он пытался снова стать ей отцом, но не знал как. Этого никто не знает.

* * *

Вечером Андерсоны держались друг от друга подальше, насколько позволяли размеры небольшого дома. Мая лежала на кровати в наушниках, включив музыку на полную громкость. Мира сидела на кухне, проверяя почту. Петер заперся в ванной и сидел, глядя в телефон.

Лео скрыл синяки на теле под плотным тренировочным костюмом, а про фингалы на лице сказал, что ему на физре попали в лицо мячом. Наверное, родители поверили. Или просто захотели поверить. Тем вечером все сидели, пойманные каждый в свой собственный страх. Никто не услышал, как Лео открыл окно в своей комнате и выскользнул на улицу.

Петер звонил Ричарду Тео. Трубку взяли после третьего гудка.

– Да? – ответил политик.

Петер сглотнул, но во рту пересохло, и проглотить удалось лишь собственную гордость.

– Хочу спросить о нашей… договоренности, – начал он.

Говорил Петер из ванной и шепотом – не хотел, чтобы слышали жена и дети.

– Какой договоренности? – удивился политик. Он был умнее любого человека, когда-либо обсуждавшего договоренности по телефону.

Петер задышал медленнее.

– Найти в Бьорнстаде плотника… трудновато. В такое-то время.

Так Петер пытался упросить политика не заставлять его ломать стоячие трибуны. Не заставлять его идти против Группировки. Хотя бы сейчас. Но политик ответил:

– Не знаю, о чем ты. Но… ЕСЛИ БЫ у нас с тобой и была какая-то договоренность, я бы ожидал, что ты выполнишь свои обещания. Все без исключения. Как настоящий друг!

– Ты просишь меня о вещах… опасных. Сам знаешь, тут у нас одному местному политику воткнули топор в машину, а у меня… семья.

– Я ни о чем не прошу. Но ты спортсмен, а я не думал, что спортсмены встают на сторону беспредельщиков, – насмешливо ответил Ричард Тео.

И повесил трубку, но Петер еще долго прижимал телефон к уху. До сих пор, закрывая глаза, он видел перед собой тот некролог. Он спасет клуб, но каким опасностям подвергнет свою семью? Он даст этому городу хоккейную команду. Но кому достанется этот город?

От малой искры, говорят, бор загорается. Но, по мнению некоторых, недостаточно быстро. Ричард Тео позвонил в Лондон. Потом от новых владельцев фабрики спортивному директору «Бьорнстад-Хоккея» полетело электронное письмо, в котором просто-напросто говорилось: новый спонсор требует гарантий того, что Петер Андерсон действительно «намерен сдержать обещание и создать в ледовом дворце пространство, ориентированное на семейное времяпрепровождение, оставив только трибуны с сидячими местами». Ни слова ни о «Группировке», ни о «хулиганах». Письмо к Петеру не попало – из-за безобидной ошибки: отправитель написал фамилию Петера через два «с» вместо одного.

Если бы кто-нибудь потом начал задавать вопросы, поднялась бы неразбериха: Петер стал бы утверждать, что письма не получал, спонсор – что они общались через «посредника», и чем труднее было бы дознаться, как все обстояло на самом деле, там больше люди бы убеждались: всем участникам этого дела есть что скрывать.

Как именно копия письма попала в местную газету, объяснять, конечно, не нужно. Журналисты ссылались на «надежный источник». Новость стала достоянием гласности, и никому уже не было интересно, как она оказалась в газете.

В конце концов уже невозможно было дознаться, кто именно первым выступил с предложением снести стоячие трибуны.

* * *

Члены Группировки всегда обнимались при встрече и расставании, сжав кулаки на спине товарища. Для некоторых сжатый кулак – символ насилия. Но не для них.

Теему Ринниус все еще жил у матери. Полицейские отчеты утверждали, что он просто не имеет возможности завести собственное жилье, поскольку живет на незаконные доходы. Теему с этим не спорил. Правда заключалась в том, что он не мог оставить мать одну. Кто-то должен присматривать за домом. Об уголовном стиле жизни братьев Ринниус ходило много шуток вроде «Что такое Ринниус-триатлон? Прийти в баню пешком, а уехать на велосипедах!» и «Если братья Ринниус едут в машине, то кто за рулем? Полицейский!». Когда Видар стал вратарем в детской команде, кое-кто на трибунах хихикал: «Конечно, из этой семейки выходят отличные вратари. Ничего не упустят!» Правда, больше эту шутку никто не повторил. Что бы ни говорили о братьях Ринниус, но по математике они шли в школе впереди всех. Потому что считали всю свою жизнь: сколько таблеток осталось в пузырьках на полке в ванной, сколько часов мама проспала. После того как Видар влип, счетом Теему занимался в одиночку. Матери хотелось только спать – все дольше, все крепче, – а ее младшего мальчика тем временем упекли в закрытый стационар. Видар всегда был ее любимым малышом, что бы он ни вытворял.

…Теему сидел за кухонным столом, мать гремела сковородками и кастрюлями – непривычный для него звук – и громко смеялась, чего он не слышал еще дольше. Когда Теему объявил, что Видара выпускают, мать на радостях отдраила дом от пола до потолка. Наутро, впервые за многие годы, количество таблеток в пузырьках, по подсчету Теему, осталось прежним.

– My baby, my baby, – радостно напевала мать, стоя у плиты.

Она не спросила, почему Видара выпускают, кто это устроил, но Теему терзало беспокойство. Он твердил себе, что хочет того же, чего хотят все обычные люди: чтобы младший брат был дома, чтобы мама была счастлива, чтобы они все жили обычной жизнью. Но он кривил душой: Теему стремился защищать мать и брата, это был его долг и идея фикс.

– My baby, my baby, coming home to mama! – напевала мать.

Теему больше ни о чем не думал. Группировка никогда не была такой изощренной полувоенной организацией, как считали в городе. В ответ на вопросы какого-нибудь приезжего бьорнстадцы отвечали: «Что за Группировка?» или «Теему… кто это?» – но они и правда не вполне понимали, что такое Группировка. Теему не был диктатором: черные куртки на самом деле объединяла любовь – во-первых, к хоккею, а во-вторых – друг к другу. Политики, шишки из правления клуба и журналисты с удовольствием поносили «гопников», когда этого требовали их цели, но эти жадные свиньи никогда не любили ни клуб, ни город так, как Группировка.

Два лучших друга Теему, Паук и Плотник, дрались как звери. Но они никогда не поднимали руку на безвинного, а когда несколько лет назад по лесу пронесся самый страшный за несколько лет ураган, они ходили из дома в дом и расчищали сады от упавших деревьев, перекрывали крыши, вставляли окна и не брали за это ни гроша. А где в те дни были журналисты и шишки из правления? В полицейских отчетах Паука и Плотника называли «бандитами», но и сегодня, когда «бандиты» проходили мимо тех домов, хозяева зазывали их на кофе. Теему не обольщался насчет того, что у парней золотое сердце. Но понятие о чести у них было. На свой манер.

Паука в детстве травили в школе, он не хотел принимать душ после физкультуры, мальчишки в классе решили, что он «гомик», затащили его в душ и избили скрученными полотенцами. «Гомик» считалось у них худшим оскорблением – слабак, слабее которого не бывает. После этого Паук возненавидел, во-первых, гомиков, а во-вторых – тех, кто травит слабого.

После одного выездного матча лет шесть-семь назад Группировку задержали копы. Младший брат Теему, Видар, которому тогда было всего двенадцать, сидел один в «Макдоналдсе», туда-то и направилась толпа фанатов противника. Сообразив это, Паук вырвался от полицейских. Не смогли удержать ни собаки, ни конная полиция, ни оперативная группа. Двадцать минут они с Видаром сражались в том «Макдоналдсе», двадцать минут бились с вражескими фанатами; Паук отправил четверых в больницу, а двенадцатилетний Видар разломал стул и дрался ножкой, как дубинкой. Он уже тогда был боец.

Плотник на первый взгляд сильно отличался от Паука. Он вырос в полной семье, жил на окраине Холма, работал в отцовской фирме. Но он носил в себе то же, что и Паук. Когда Плотник был подростком, его двоюродную сестру изнасиловал приехавший в отпуск говнюк. Когда Теему услышал об этом, он угнал машину, мчался всю ночь и успел в аэропорт как раз вовремя, чтобы не дать Плотнику ворваться в самолет, потому что тот собрался лететь и биться с целой страной. Парень плакал от ярости, Теему обнимал его, и сжатые кулаки Плотника лежали на его спине.

Теперь у Плотника была подружка, сотрудница местного управления муниципального жилья, у них недавно родилась дочь. Плотник и убедил Теему весной, что Группировке стоит взять сторону Маи Андерсон, а не Кевина Эрдаля. «Мне наплевать, в каком дивизионе мы окажемся, хоть ниже нижнего, я все равно буду стоять на той трибуне, но я не хочу стоять там, болея за насильника!» – сказал он. Тогда Группировка приняла решение. А сейчас столкнулась с его последствиями.

Они голосовали за то, чтобы Петер Андерсон остался в клубе, а сейчас эта крыса нашла спонсора, который хочет снести стоячие трибуны. Телефон Теему не умолкал ни на минуту. Парни хотели войны.

– Но я не понимаю, почему мой БЕБИ не может жить у собственной МАМЫ! – повторила вдруг мать Теему, и он очнулся.

– Что? – буркнул он.

Мать бросила на стол конверт – письмо из местного управления муниципального жилья.

– Здесь сказано, что Видар получил собственную квартиру! Зачем она ему? У него же есть МАМА!

Наконец в голове Теему что-то щелкнуло.

* * *

Мужчина в костюме вышел из здания администрации и уже собрался сесть в машину, как вдруг у него за спиной возникла фигура. Ричард Тео испугался, но не удивился. Он собрался с духом и спросил:

– Ты кто?

Теему Ринниус сделал два шага вперед. Он стоял недостаточно близко, чтобы коснуться Тео, но достаточно, чтобы оба чувствовали дыхание друг друга, так что политик все же ощущал физический страх. Этот страх знаком всем нам, не умеющим драться, неважно, есть ли у нас деньги, власть или уверенность, что суд окажется на нашей стороне. Никто не защитит нас на темной парковке в те несколько секунд, пока мужчина вроде Теему избивает нас до бесчувствия. Мы это знаем. Теему тоже это знал. Он сказал:

– Ты знаешь, кто я. Моего младшего брата Видара закрыли, но теперь вдруг выпускают. Я не понял почему, но потом вдруг услышал, что новый тренер «Бьорнстад-Хоккея» хочет поставить его вратарем. Ни один хоккейный клуб не смог бы вытащить моего брата из больницы тюремного типа. А политик – может!

– К сожалению, я не понимаю, о чем ты. – Пульс у Ричарда Тео пустился вскачь, но голос оставался спокойным.

Какое-то время Теему мрачно рассматривал собеседника, потом отступил назад, давая Тео вдохнуть, и предостерегающе поднял палец, давая понять, что собирать информацию в Бьорнстаде умеет не только Тео:

– Мать получила письмо из управления муниципального жилья. Моему брату дали квартиру. Мы проверили, кто сделал заявку. Ты.

Ричард Тео смиренно кивнул:

– Моя работа – помогать жителям коммуны. Все жители…

Конечно, электронный адрес Ричарда в базе данных управления мог оказаться случайно. Или он сам мог отправить туда сообщение с таким расчетом, что Теему его вскоре обнаружит. В конце концов, в этой конторе работает подружка его приятеля Плотника.

– Не с тем человеком ты в игры играешь! – прошипел Теему. – Что тебе надо от моей семьи?

Ричард Тео мужественно прикинулся дурачком.

– Я не из тех, кто о чем-то просит. Особенно у людей из этой… как вы называетесь – Группировка?

– Что за группировка?

Теему даже в лице не изменился, наупражнявшись за столько лет в показном равнодушии. Политика это впечатлило. Он вскинул руки:

– Сдаюсь! Я знаю, кто ты. И надеюсь, что мы с тобой станем друзьями.

– Почему?

– Потому что мы с тобой похожи. Мы далеко не всегда делаем, что нам хочется, мы делаем то, что должны делать. Журналисты изображают меня опасным злодеем лишь потому, что я не всегда соблюдаю правила, которые придумала правящая элита, чтобы мешать людям вроде меня делать дело. Ты не узнал в этом описании себя?

– Твой костюм стоит как месячная зарплата нормального человека. – Теему сплюнул.

Ричард принял его слова к сведению.

– Ты не злодей, Теему. Ты заботишься о друзьях, о своей семье, хочешь лучшей жизни для младшего брата. Ведь так?

Теему не мигая смотрел на него:

– Давай к делу.

– Дело вот в чем: у меня нет иллюзий насчет того, как устроено общество. У тебя тоже. Мы принадлежим к разным группам, мы разные люди, но свои интересы мы соблюдаем одинаково.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

Политик позволил себе улыбнуться:

– Может быть. Но в детстве я часто смотрел ужастики и усвоил, что страшнее всего чудовище бывает за секунду до того, как его увидят. Наше воображение умеет напугать нас гораздо больше, чем реальные факты. Думаю, ты сколотил Группировку по тому же принципу. Вас не так много, как всем кажется. Ты позволяешь людям считать вас страшнее, чем вы есть на самом деле.

Теему опустил брови – единственное движение, которое он себе позволил.

– Нет никакой группировки.

– Конечно-конечно, – самоуверенно заверил политик. – Но друзья нужны всем. Потому что друзья помогают друг другу.

– Чем?

В голосе Ричарда Тео послышалась вкрадчивость:

– Вспомни про трибуну со стоячими местами.

* * *

Лео шел через Бьорнстад сам не зная куда. Из-за отеков и синяков идти быстро не получалось, но нужно было двигаться, нужно было выйти на ночной воздух, чтобы доказать себе: он не боится.

Сначала Лео направился к Холму, к дому Вильяма Лита – ребенок, который обжегся о плиту, но которого так и тянет снова ее потрогать. Однако дома на Холме стояли тихие и темные, и Лео повернул к центру. Возле бара «Шкура» курили какие-то мужчины, среди них – Паук и Плотник. Лео стоял в тени, повторяя их движения, он сам закурил, пытаясь затягиваться и выдыхать дым, как они. Может быть, двенадцатилетний человек надеялся, что если выглядеть, как те мужчины, то можно стать их подобием: человеком, с которым шутки плохи.

* * *

Слова «трибуна со стоячими местами» Ричард Тео произнес без тени самодовольства. Хотя они в одно мгновение позволили ему добиться абсолютного внимания Теему.

– Что еще за… трибуна со стоячими местами? – спросил тот, словно и правда в первый раз о ней услышал.

Ричард Тео позволил себе потянуть с ответом.

– Ходят слухи, что новый спонсор хочет ее снести.

Маска Теему дала трещину, сквозь которую засветилась ненависть.