Мы против вас Бакман Фредрик

27

Только ненависть и хаос

Теему и Беньи прошли мимо щита с названием города – спокойно и деловито, без спешки. Остановились на площади в Хеде. Остатки сожженного свитера еще валялись на земле. На улице было темно, но Теему и Беньи и без света знали: из всех окон на них устремлены взгляды. Оба стали прохаживаться взад-вперед по главной улице Хеда, каждый со своей бутылкой пива. Голые до пояса, с татуировкой-медведем, горевшей в ночи, как факел, они ждали, пока не уверились: зазвонили телефоны, люди проснулись, обрезки железных труб легли в багажники. Потом оба покинули Хед и углубились метров на двести в лес и наконец оказались на поляне. Там их уже ждали шестеро мужчин в черных куртках. Потом появились вдвое больше мужчин – из Хеда, но это не имело значения, потому что все двадцать человек из Хеда драться не умели, а Теему привел опытных бойцов. Паука, Плотника и всех своих лучших.

А главное – он привел Беньи.

У драки в темном лесу нет ни организатора, ни хореографии. Только ненависть и хаос. Здесь нет места ни отрепетированным шагам, ни элегантным движениям: главное – устоять на ногах, главное – останься в живых и сделать так, чтобы на землю упало как можно больше других, но не ты. Не отступай назад, двигайся только вперед; здесь нет ни правил, ни белых флагов. Ты можешь убить кого-нибудь – случайно, не желая того: слишком сильно пнул или неудачно ударил. Когда ты шел сюда, ты знал, во что ввязываешься, они тоже. Здесь на всех один страх: если ты не боишься в драке, значит, ты еще не дрался с равным. Тогда поройся в себе и найди там что-нибудь, нечто ужасное, нечто неудержимое. Свое подлинное «я».

Насилие – вещь самая простая и самая непонятная. Иные из нас готовы прибегнуть к ней ради власти, иные – только ради защиты, одни – ежедневно, другие – никогда. Но есть люди, не похожие на остальных: они дерутся словно бы без всякой цели. Возможно, они в большей степени животные, чем мы, все остальные, или, напротив, в большей степени люди; но спросите любого, кто смотрел в их потемневшие глаза, и вы поймете – мы принадлежим к разным биологическим видам. Никто не знает, почему они такие: то ли этим людям недостает чего-то, что есть у всех прочих, то ли наоборот. То ли в них что-то гаснет, когда они сжимают кулаки, то ли что-то загорается.

Почти любая битва уже выиграна или проиграна задолго до того, как началась: мозги и сердце вступают в драку прежде рук. И ты будешь бояться – не побоев, так поражения, не боли, так унижения или стыда. Если не того, что тебя изувечат, то того, что ты сам изувечишь другого. Вот почему появляется адреналин, биологический ответ тела: выпустить когти, опустить рога, взметнуть в воздух копыта, обнажить клыки.

А первый удар? Он ничего не решает, ничего не говорит о тебе. Все решает второй. Ударить один раз может кто угодно: в гневе, со страха, инстинктивно… Но ударить взрослого мужика в челюсть что есть сил – все равно что обрушить кулак на кирпичную стену, и, когда ты услышишь, как хрустит его кость или твои собственные пальцы, кое-что произойдет. Когда враг согнется и, пошатнувшись, отступит и ты увидишь страх в его глазах, когда он, может быть, даже протянет к тебе дрожащую руку, моля о пощаде… что ты сделаешь? Ударишь ли еще раз? В то же место, еще сильнее? Если да, то ты человек другого вида. Потому что большинство – не ударит.

А те, кто видел твой второй удар, больше с тобой ссориться не станут.

Теему и Беньи пошли первыми, плечом к плечу. Вокруг них сомкнулись тела. Тот, кто первым бросился на Беньи, похоже, хотел опрокинуть его – это плохое решение: хоть он и был выше, крупнее и тяжелее, но здесь это не имело значения. Нанося первый удар, Беньи свободной рукой придержал противника, не дав ему упасть, а потом ударил в то же место, еще сильнее.

Беньи ничего не почувствовал, когда разжал руку и голова противника глухо стукнулась о землю, словно ребенок уронил булочку на песок. Обычно Беньи ощущал прилив адреналина, иногда даже нечто вроде счастья. Но теперь что-то сломалось, он пересек черту.

Он замер на мгновение. Успел подумать – нельзя было этого делать. В лесу, в темноте, когда в руках оружие – нельзя. Кто-то приблизился к нему сзади с обрезком железной трубы в руках, размахнулся, метя в колени, и Беньи слишком поздно понял, что люди из Хеда, возможно, проиграют этот бой, но выиграют хоккейный матч.

Хочешь узнать человека – узнай, чего он больше всего боится.

Крик был таким, что Беньи услышал его прежде, чем почувствовал боль. Он ждал, что тело ослабнет, что колено прогнется под ударом. Успел подумать, что не сможет сыграть не только в матче с «Хедом», но и когда-либо вообще. За годы, проведенные в ледовом дворце, он не получил ни одной серьезной травмы, а теперь колено никогда не будет прежним, – без шансов. Он успел еще подумать: как странно, он совсем не испугался. Не пришел в смятение. Ему было все равно. Сколько лет тренировок, сколько часов? Ему было наплевать на хоккей. Беньи замер, задохнувшись от понимания того, насколько мало все это значит. Но он почему-то стоял прямо. Лишь через несколько секунд Беньи понял, что колено цело. Что обрезок трубы пролетел мимо.

Краем глаза он увидел, как мальчишка лет двенадцати, не больше, чем-то размахивает – суматошно и испуганно. Мужчина с обрезком трубы валялся на земле. Кричал он, а не Беньи. Мальчик держал в руках толстый сук. По щекам у него катились слезы.

Беньи узнал его. Лео Андерсон, младший брат Маи Андерсон. Кто-то врезал двенадцатилетнему мальчишке в ухо, он отступил назад, пошатнулся, и Беньи успел подумать – так нельзя. Он не обернулся, не нанес удар – он схватил мальчишку за руку и побежал. Вверх по склону, в лес, между деревьями. За спиной он слышал рев, он знал, что люди из Хеда станут на каждом углу рассказывать, как Беньи Ович удрал с поля боя. Струсил. Ему было все равно. Лео сначала упирался, но потом тоже побежал – прочь, в темноту.

В ту ночь Лео узнал Беньи. Узнал, в чем его главный страх. Беньи не боялся драки, не боялся быть избитым, даже смерти не боялся. Его приводило в ужас одно: обернуться, увидеть двенадцатилетнего мальчишку и почувствовать ответственность за него. Если ты за кого-то отвечаешь, ты больше не свободен.

Они бежали до самого Бьорнстада. Лео, еле дыша, остановился, лишь когда остановился Беньи. Болела нога – наверное, камень попал в кроссовку; опустив глаза, Лео увидел, что он вообще босой. Кроссовку он потерял во время драки и всю дорогу бежал босиком, но боль глушил адреналин. Пальцы ног кровоточили.

– Я Лео Андер…

Беньи дышал спокойно, словно не дрался, а дремал после обеда на пригретом солнцем подоконнике.

– Ты младший брат Маи Андерсон. Я знаю.

Голос Лео тут же изменился:

– Давай не читай мне нотации, что не надо было лезть в драку, потому что я…

Беньи вскинул ладонь:

– Ты ее младший брат. Уж у кого, как не у тебя, не считая ее самой, есть полное право хотеть кому-нибудь врезать.

Лео задышал медленнее, благодарно кивнул:

– Я не… я прятался в лесу, хотел только посмотреть, как будут драться… но ты не видел того, с трубой, а он хотел…

Беньи улыбнулся:

– Если он целился мне в голову – это не страшно, там нет ничего ценного. Но если он собирался выбить мне коленные чашечки… Спасибо. Ты ему отвесил в самый раз. Как ухо?

– Нормально…

Беньи похлопал Лео по плечу:

– Ты жесткий парень, Лео. Подрастешь – поймешь, что это и хорошо, и плохо.

Лео сплюнул и повторил слова, которые говорили курившие перед «Шкурой» мужчины; эти слова доставляли ему удовольствие:

– Пускай сосут, пидоры чертовы! Пускай сосут! Пидоры! Вильям Лит и его сраные дружки, и все сраные хедовские фанаты. Ненавижу их!

Беньи грустно моргал на каждом слове, но так, чтобы мальчик не заметил.

– Уже поздно. Тебе пора домой.

– Научишь меня драться, как ты? – с восхищением попросил Лео.

– Нет.

– Почему?

Беньи опустил голову, узел в животе затянулся натуго. Как же Лео боготворит искусство увечить других. Беньи не знал, кого за это ненавидит больше.

– В тебе этого нет, – тихо сказал он.

Лео не выдержал – сорвался, казалось, не только голос, но и все его существо:

– КЕВИН ИЗНАСИЛОВАЛ МОЮ СЕСТРУ! ЧТО Я ЗА ЧЕЛОВЕК, ЕСЛИ НЕ…

Беньи обнял его и прошептал на ухо:

– У меня тоже есть сестры, и, если бы кто-нибудь сделал с кем-нибудь из них то, что Кевин сделал с Маей, я бы тоже его возненавидел.

Лео задохнулся от отчаяния:

– Если бы Кевин изнасиловал твою сестру, ты бы его убил…

Беньи знал, что мальчик прав. И сказал правду:

– Так не будь, как я. Потому что если ты станешь таким, то другим быть уже не сможешь.

28

Гомосятина поганая

На следующее утро Ана и Мая остановились в сотне метров от школы. Это стало их ежедневным ритуалом. Так они собирались с силами, обрастали броней. Ана откашлялась и очень серьезно спросила:

– Ну ладно… ежедневный понос до самой смерти или ходить в сортир без дверей.

Мая захохотала:

– Что тебя на какашки-то потянуло? Других мыслей не осталось?

– Отвечай на вопрос! – потребовала Ана.

– Он придурочный!

– Это ТЫ придурочная! Так что – понос или сортир без двери… ВСЕГДА. ЧЕМ бы ты ни занималась в туалете. До конца ЖИЗНИ!

– У меня сейчас урок, – фыркнула Мая.

– Как мы только могли играть всю жизнь, если ты не понимаешь правил? – фыркнула Ана в ответ. – Давай отвечай! Это же ИГРА!

Мая, дразнясь, помотала головой, Ана толкнула ее, Мая рассмеялась и толкнула было Ану, но та настолько проворно отскочила в сторону, что Мая с размаху упала. Ана уселась на нее, схватила за руки и прорычала:

– Отвечай, а то помаду тебе размажу!

– Понос! ПОНОС, и отвали от меня! – со смехом прокричала Мая.

Ана помогла ей подняться. Девочки обнялись.

– Кретинка моя любимая, – прошептала Мая.

– Мы против целого мира, – прошептала Ана в ответ.

Теперь они были готовы начать день.

* * *

Что-то трепещет между желудком и грудной клеткой, словно буря полощет флаг, – таковы первые мгновения влюбленности. Когда кто-то смотрит на нас через несколько дней после первого поцелуя. Наша маленькая тайна: ты хочешь быть со мной. Ты уязвим, и нет ничего опаснее.

В начале уроков кто-то написал красной ручкой на шкафчике Беньи три слова: «Беги, Беньи, беги!» Кто-то, кто знал про прошлую ночь. Беньи так долго оставался неуязвимым, что, завидя малейшую трещину в его броне, враги в нее буквально впились. Он сбежал с поля боя. Удрал. Оказался не тем, кем его считали. Он трус!

Они смотрели, как Беньи подходит к шкафчику, ждали реакции, когда он прочитает слова, но Беньи словно ничего не заметил. Наверное, поэтому враги забеспокоились, понял ли он смысл послания. И когда учебный день прошел, а Беньи, все так же не выказывая ни малейшего признака страха или стыда, вошел в буфет, кто-то закричал: «БЕГИ ЖЕ, БЕНЬИ, БЕГИ». Вильям Лит и его прихвостни сидели за столом в самом углу. Определить, кто именно кричал, было невозможно, но Беньи развернулся и сделал так, как ему посоветовали.

Он побежал. Прямо к ним. На полной скорости и сжав кулаки. Другие ученики отползали к стене, столы переворачивались, падали стулья. Когда Беньи остановился в полуметре от Вильяма, один из прихвостней кинулся под стол, двое других чуть не сели друг другу на колени, еще один так резво отскочил назад, что стукнулся головой о стену.

Но Вильям не сдвинулся ни на сантиметр. Он остался сидеть, пристально глядя на Беньи широко раскрытыми глазами. И Беньи увидел в нем себя. Того, кто перешел грань. В буфете все затихли, но оба восемнадцатилетних мужчины слышали, как бьется сердце у другого, слышали каждый его удар. Спокойный, выжидательный.

– Что, Ович, устал? Слыхали мы, как ты через весь лес бегом бежал, – прошипел Вильям.

Беньи задумчиво смотрел на него. Потом снял кроссовки. Потом – оба носка. Носки он бросил Вильяму на колени.

– Вот, Вильям. Твой единственный шанс развлечься с двумя «девчонками» сразу.

У Лита свело челюсть, и ответ прозвучал напряженнее, чем ему хотелось:

– Они потные. Как у труса.

Вильям пытался не смотреть на часы Беньи, но не смог. Он знал, кто подарил их Беньи, а Беньи знал, что тот знает, понимал, что Вильяма снедает ревность. И ухмыльнулся:

– Так я же тебя в лесу искал, Вильям. Но ты не решишься драться на равных? Ты только в видеороликах крутой. Вот поэтому твоя команда и не может на тебя положиться.

По щекам Вильяма пошли жгучие пятна стыда.

– Я даже не знал, что будет драка, я был дома, и тот свитер сжег НЕ Я… – бросил он.

– Тебе даже это слабо, – ответил Беньи.

Он повернулся и пошел прочь, и тут только Вильям кое-что выкрикнул. Беньи не слышал, что именно – до него донеслось только одно:

– …ГОМОСЯТИНА ПОГАНАЯ!

Беньи остановился, чтобы никто не видел, как он валится в разверзшуюся перед ним пропасть. Сунул руки в карманы, чтобы никто не видел, как они дрожат. Не оборачиваясь, чтобы Лит не увидел, что происходит у него в душе, спросил:

– Что… ты сказал?

Лит повторил, воодушевленный неожиданным преимуществом:

– Что ваша тренерша – гомосятина поганая! Гордишься? Тем, что играешь в радужной команде?

Беньи застегнул куртку, чтобы через рубашку не видно было пульса. Лит что-то еще кричал, его парни ржали. Беньи вышел в коридор и в толпе увидел рубашку поло. Сегодня – зеленую. Учитель смотрел умоляюще, словно хотел что-то сказать, но знал, что слова – это слишком мало.

И тогда Беньи ощутил то самое трепыхание. Флаг под ураганным ветром. Нельзя, чтобы кто-нибудь заметил его слабость, – только не в этом сезоне. Беньи вышел из школы, нарочно медленным шагом, но, едва выйдя из поля зрения школьников, побежал. Прямо в лес. Он бежал, кулаком с размаху считая деревья.

В той же самой школе, но возле другого шкафчика, стоял мальчик. Двенадцати лет. Весь в синяках и распухших царапинах. Вчера он схватил толстый сук и без колебаний бросился в гущу драки, чтобы размозжить ноги тому, кто хотел изувечить Беньямина Овича. Подобное в нашем городе не проходит незамеченным.

Сегодня в его шкафчике кое-что висело. Сначала мальчик решил – мешок для мусора. Как же он ошибался! В шкафчике висела черная куртка. Без значков, без эмблемы, без символики – самая обычная черная куртка. Она значила сущую ерунду: всё. Куртка была Лео велика – ему давали понять, что он станет одним из них, лишь когда повзрослеет. Но они повесили куртку в его шкафчик, чтобы послание прочли все остальные в этой школе.

Отныне у него есть братья. Вы его больше пальцем не тронете.

* * *

Чтобы драться за кого-то, нужны колоссальные запасы доверия. Именно поэтому жестокие люди так высоко ценят преданность и так чувствительны к малейшим признакам измены: если ты отступаешь и бежишь, ты подвергаешь опасности и выставляешь слабаком меня. Так что Беньи знал, что он предал Теему и Группировку. И они этого не простят.

И все же, пробегав несколько часов по лесу, он собрался и пошел назад, в город. Вытер слезы со щек и кровь с костяшек пальцев. Нельзя, чтобы кто-нибудь решил, что с ним что-то не так, все должно быть как всегда. Да, синяя рубашка поло растоптал его, да, Группировка покарает его за бегство с поля боя. Но куда он пойдет, если у него отнимут Бьорнстад?

Поэтому Беньи отправился в «Шкуру», встал за барную стойку и стал наливать пиво. Чем больше становилась толпа, тем больше он избегал смотреть людям в глаза. Пришли и вчерашние бойцы: Паук, о чьих интеллектуальных способностях Рамона отзывалась – «мозги как у мозгового горошка». Но он был преданным – в лесу Беньи видел, что Паук постоянно держался у Теему за спиной, не потому, что Паук трусил, а чтобы прикрыть главаря с тыла. Паука все его детство и отрочество травили за костлявость и придурковатость, но в Группировке оценили. Такого рода приязнь не купишь за деньги.

Рядом с Пауком сидела его физическая противоположность: коротышка почти без шеи, широкий, как деревенский нужник, с бородой густой, как мех у выдры. Его прозвали Плотником, потому что он работал плотником, и отец его тоже был плотник. Однажды кто-то спросил, не хочет ли Плотник прозвище поизысканнее, на что Плотник фыркнул: «Ты гомик, что ли?» Если он и был умнее Паука, то скрывал это, но он учился в одном классе с сестрой Беньи, Габи, и она говаривала: «Он не умный, но и не злой». Плотник до сих пор больше всего любил все прикольное: пиво, хоккей, приятелей, девчонок. Пьянки, танцы и драки. К любой проделке Плотник присоединялся, не задумываясь о последствиях, на ночную махаловку в лес отправлялся не раздумывая.

Но у них с Пауком имелись и другие приятели, не бойцы; для них драка была, скорее всего, общепринятым хобби. Вроде гольфа. Напарник Плотника, милейший человек, встречая тебя во вторник, желал тебе «хороших выходных» – просто на всякий случай, вдруг он не успеет повидать тебя до пятницы. Другой держал дома четырех кошек. Как может быть опасным человек, у которого четыре кошки? И тем не менее.

В Группировке не было экстремалов; опасной Группировку делало лишь то, что ее члены держались вместе. Друг за друга против остальных. В книжке одного журналиста Беньи когда-то прочел – речь шла о спорте и насилии: «Угроза – это любая толпа, к которой ты не принадлежишь».

Иные бьорнстадцы, выросшие рядом с Теему, теперь работали в офисах, носили белые рубашки вместо черных курток, но если Теему звал их – они приходили. Один из них стал отцом и учился в институте, чтобы дать своему ребенку лучшую жизнь; если студенческого кредита не хватало, он получал вспомоществование из «шкурного» фонда. У другого сестра жила в большом городе; ее поколачивал сожитель, а полиция не видела, чем может помочь. У третьего имелся дядюшка, а у дядюшки – типография, куда нагрянула банда с деловым предложением о покровительстве. Теему каждый раз вступался. Сестра счастливым образом вышла замуж за мужчину получше, а визиты в дядюшкину типографию прекратились. Если Теему звал, люди приходили. Вот почему члены Группировки ценили преданность и не прощали измены.

Ни Паук, ни Плотник теперь даже не смотрели в сторону Беньи, но он знал: если бы они хотели что-нибудь с ним сделать, то предупреждать бы не стали.

* * *

После школы Ана и Мая расстались. Ана соврала, что ей надо присмотреть за собаками, хотя за собаками всегда присматривал отец. Ей было стыдно. Мая соврала, что пойдет на пробежку, хотя собиралась отправиться домой и свернуться под одеялом. Ей было стыдно по другому поводу. Девочки были как сестры и никогда не имели тайн друг от друга. Но Кевин что-то сломал и тут.

Уже перед закрытием толпа в одном конце барной стойки слегка расступилась. Стало чуть тише – не настолько, чтобы это заметил чужак, но Беньи заметил.

– Два пива, – сказал Теему, пристально глядя Беньи в глаза.

Биньи кивнул и налил. Теему наблюдал за его руками – они не дрожали. Беньи понимал ситуацию, в которой оказался, но страха в нем не было. Теему принял одну кружку, вторую оставил стоять на стойке. Беньи не сразу понял, что это значит. Потом осторожно взял кружку; Теему перегнулся через стойку и чокнулся с ним. Так, чтобы все видели.

– Ты один из нас, Ович. Но мы больше не можем брать тебя с собой в лес. Вчера я ошибся. Тебя могли изувечить, а ты нужен нам на льду.

– Там в лесу оказался парнишка… Лео…

Теему ухмыльнулся:

– Мы знаем. Жесткий парень. Если бы ты не убежал с ним, он бы бился до смерти.

– Он же еще пацан, – сказал Беньи.

Теему нагнул шею, в ней что-то хрустнуло.

– Пацаны вырастают в мужчин. Если копы к нему пристанут с вопросами…

– …он ни черта не скажет! – пообещал Беньи.

– Мы рассчитываем на это.

Беньи видел злорадство Теему: сын спортивного директора мечтает носиться по лесу в черной куртке. Петер годами контролировал влияние Группировки на хоккейный клуб, но не смог оградить от этого влияния собственного ребенка. Теему нагнулся над стойкой и снова чокнулся с Беньи:

– Ты слышал? Мой младший возвращается домой. И ваш тренер разрешит ему играть! Ты – и мой младший брат. И еще этот Амат, который носится, как хорек, которому перцу под хвост насыпали. И Бубу-тормоз! Вы не как другие игроки, – эти жадные, мать их, наемники, большинство даже не хотят жить в Бьорнстаде! Только и мечтают уехать отсюда! Но вы – бьорнстадская команда бьорнстадских парней!

До конца вечера Паук, Плотник и еще с десяток черных курток тоже успели чокнуться с Беньи. Он теперь один из них. Можно было подумать, что теперь, когда его тайны раскрыты, все станет проще. Но вышло наоборот.

29

Она убивает его

Ужас – это дьявольски странная штука.

Мая шла домой одна, железная снаружи, но внутри – словно карточный домик. Достаточно легкого ветерка. Сегодня в столовой была очередь. Толчея. Кто-то из парней нечаянно толкнул ее спиной, Мая не знала, как зовут этого мальчика, он ее даже не заметил. Они едва задели друг друга. Не по его вине. Но Мая за считаные мгновения снова провалилась в ад.

В детстве они с Аной любили летом считать бабочек. Сейчас Мая считала бабочек по-другому. Она знала: когда падают листья, бабочки умирают.

Ужас не опишешь словами. Почти все хоть раз, но испытывали его, однако объяснить это чувство невозможно. Глядя в зеркало, Мая спрашивала себя: почему в нем не видно страха? Даже на рентгеновских снимках не видно. Как же так? Что-то так жестко колотится внутри ее – почему оно не проявляется на фотографиях в виде черного шрама, выжженного на скелете? Почему в зеркале не видно, как ей больно? Мая научилась притворяться. Она ходила в школу, сидела в классе, делала уроки. Играла на гитаре – это даже помогало, или Мае казалось, что помогает. Может, надо было просто чем-то занять пальцы. В отцовских книжках по «психологическому тренингу в спорте» она вычитала, что мозг должен управлять телом, но иногда выжить можно только наоборот. Именно так – Мая видела – делают взрослые в депрессии: ходят на тренировки, убираются в доме, делают ремонт на даче. Находят, ради чего вставать по утрам: полить цветы, сделать то или другое. Что угодно, лишь бы заглушить это черное чувство. Мы словно надеемся, что ежедневные мелкие ритуалы убаюкают ужас, и он уснет.

Мая научилась контролировать свою кожу, не позволять ей лопаться от огня, пылавшего в душе; ей казалось, что если она сумеет обмануть других, то в конце концов сможет обмануть и себя. Но отбросить ее в тот страшный день могла любая мелочь. Лампа, похожая на ту, что стояла в углу в комнате у Кевина, или скрип половицы, словно кто-то наконец поднимался по лестнице, когда она, Мая, уже охрипла от крика. Она могла прожить несколько вполне сносных недель подряд, но наплывал звук или запах – и она снова оказывалась там. В его кровати. Его рука сдавливала ей горло, его ладонь зажимала рот.

Мальчик в столовой просто задел ее спиной – для него пустяк, но внутри Маи снова полыхнул пожар. Внутри бомбой взорвался приступ панического страха.

Об изнасиловании все говорили в прошедшем времени. Мая «стала». Она «пострадала». Она «прошла через».

Но Мая не прошла через, она все еще оставалась там. Ее не изнасиловали, ее продолжали насиловать. Для Кевина все продолжалось несколько минут, для Маи – длилось и длилось без конца. Та беговая дорожка, наверное, тоже будет сниться ей всю жизнь. И как она убивает его там, снова и снова. И просыпаться оттого, что ногти вонзились в ладони, а зубы прикусили крик.

Страх. Невидимый властелин.

* * *

Полицейский участок в Хеде, подобно всем полицейским участкам в небольших городах, был сверхзагружен и недоукомплектован. Легко острить по поводу якобы умышленных опозданий на вызовы и нескончаемых расследований. Но полицейские Хеда ничем не отличались от представителей других профессий в этих краях: дайте им немного времени и возможность делать свое дело – и они его сделают. Дайте им одетых в красное фанатов, которые объявились в больнице, избитые мало не до полусмерти, и полицейские Хеда зададут им правильные вопросы. Дайте полицейским Хеда знакомый лес – и они рано или поздно кое-что в нем отыщут.

– Есть! – крикнул один из них, когда полицейские уже больше часа прочесывали поляну, где, по их расчетам, произошло побоище.

И полицейский перебросил что-то своему напарнику.

Кроссовка. Судя по размеру, принадлежит ребенку лет двенадцати.

* * *

Лео сидел на ступеньках дома.

– Ты чего тут сидишь? – удивилась Мая.

– Ключи потерял, – промямлил Лео.

Мая подозрительно прищурилась. Заметила на брате старые, изношенные кроссовки.

– А где новые?

– Надоели, – соврал Лео.

– Ты же несколько МЕСЯЦЕВ ныл, чтобы мама тебе их купила!

Маю удивило, что младший брат не огрызнулся, а так и остался сидеть, разглядывая мелкие камешки. У него распухло лицо, под глазом налился фонарь – Лео говорил всем, что на физкультуре ему попало мячом в лицо, но очевидцев происшествия не нашлось. А еще Мая слышала, как сегодня в школе шептались про черную куртку у него в шкафчике.

– С тобой… все в порядке? – осторожно спросила она.

Лео кивнул.

– Не говори маме, что я потерял ключи, – попросил он.

– Я на тебя не ябедничаю, – шепнула ему Мая.

Они нередко пакостили друг другу, но никогда друг на друга не ябедничали. Этому научила брата сестра: в двенадцать лет она однажды ночью вернулась с вечеринки гораздо позже, чем обещала, и, чтобы не привлекать внимания родителей, влезла в окно Лео. «Мы не ябедничаем друг на друга», – объяснила она сонному брату, а он оказался достаточно сообразительным, чтобы понять: в один прекрасный день это соглашение обернется на пользу и ему.

* * *

Поздним вечером к ним явился полицейский. Петер знал его – сын полицейского играл в той же возрастной группе, что и Лео. Может быть, поэтому каждое слово полицейского было пропитано сожалением.

– Извини за позднее вторжение, Петер, но в лесу возле Хеда была драка. Несколько человек серьезно ранены. В драке участвовала Группировка.

Петер понял его неправильно:

– Ты же знаешь, клуб не имеет никакого отношения к Группировке…

Полицейский прервал его, протянув кроссовку:

– Мы нашли на месте драки вот это.

Петер взял кроссовку сына, руки задрожали. Когда он в последний раз держал обувку, которую обронил его ребенок? Когда Лео было два годика? Три? Когда это его ноги успели так вырасти?