Грех во спасение Мельникова Ирина

Свадьбу назначили по окончании поста, на двадцатое апреля. Сам комендант вызвался быть посаженым отцом, а в посаженые матери Маша выбрала Прасковью Тихоновну, чему та была несказанно рада и тут же затеяла шить обновы к свадебному торжеству.

За три недели пребывания в Терзе Маша успела обзавестись своим кругом знакомых. Подружилась с соседками Прасковьи Тихоновны, такими же бойкими и разбитными казачками, говорливыми и порой не в меру острыми на язык. Познакомилась она и с женой начальника завода Натальей Федоровной Арсентьевой, полной сорокалетней женщиной, и со второй представительницей светского общества Терзинского Завода – женой плац-майора Лавренева Клавдией Петровной. Обе дамы были обременены детьми, семейными заботами, но, несмотря на солидную разницу в возрасте и официальное положение своих мужей, отнеслись к Маше с неподдельным участием и всячески помогали ей приспособиться к новой нелегкой жизни.

Позже Митя рассказал ей, что задолго до ее приезда в Терзю обе эти женщины, прознав, что в острог доставили из Читы четверых молодых дворян, осужденных на каторжные работы, прислали заключенным тюфяки и подушки, передали им самое необходимое из белья. Иначе Мите и его друзьям пришлось бы спать прямо на голых нарах, так как у них не было собственных постелей. А потом та и другая дама стали их подкармливать, посылая то молока, то пирогов, которые в любой семье поселка пекли с величайшим мастерством и выдумкой. Как-то Клавдия Петровна попробовала перечислить Маше все виды начинок, какие она использовала в своих пирогах и кулебяках, назвала их не менее полусотни и махнула рукой: слишком много, все называть – времени не хватит.

Она же рассказала Маше историю про образок, который Митя носил у себя на груди, тот самый, подаренный ею в Петропавловской крепости. Ее муж в присутствии тюремного лекаря, тоже из бывших каторжан, как начальник тюрьмы должен был лично осмотреть каждого вновь поступившего осужденного. Женатым каторжникам он разрешил оставить кольца и нательные кресты, но на шее Дмитрия Владимировича вместе с крестом висел образок Пресвятой Богородицы, и плац-майор потребовал его снять, посчитав, что достаточно и одного креста. Но бывший князь Гагаринов наотрез отказался сделать это, заявив Лавреневу, что позволит снять его только вместе со своей головой, и тот, подумав, образок ему оставил...

Самым деятельным образом новые приятельницы Маши принялись помогать ей в подготовке к венчанию. Клавдия Петровна вызвалась сшить ей шифоновое подвенечное платье по фасону, предложенному французским журналом, а Наталья Федоровна из больших батистовых платков смастерила для шаферов белые галстуки, накрахмалила воротнички рубашек и пожертвовала два десятка свечей для того, чтобы хорошо осветить церковь во время церемонии бракосочетания.

Сами же костюмы для жениха и шаферов привезли с собой по Машиной просьбе Кузевановы. Вот уже добрый десяток лет они исправно поставляли для завода провизию и другие товары. Не забыли они и заказанные ею кофе, шоколад и фрукты. Последние Маша не рискнула везти с собой из-за чрезмерных морозов, но теперь значительно потеплело, и большие розовые яблоки, груши и мандарины несказанно порадовали Митю и его товарищей, больше года не видевших свежих овощей и фруктов. Кроме этого, с обозом Кузевановы доставили ей сахару, немного вина, прованского масла, рису и хорошего чаю.

И Егор Савельевич, и в особенности Тимофей очень жалели, что не смогут присутствовать на свадьбе: им предстояло вновь отправиться в Москву и в Санкт-Петербург. Воспользовавшись случаем, Маша, минуя коменданта, передала с купцами письмо Гагариновым с подробным описанием своей жизни в Терзе и усилий, предпринятых ею для облегчения Митиного положения.

Как Маша и обещала, уже на следующий день после ее не слишком удачной прогулки в рудник она по подсказке Прасковьи Тихоновны нашла кузнеца, обслуживавшего острог, и за пять рублей, по здешним ценам целое состояние, тот согласился сделать для Мити более длинные и легкие цепи. Кузнец справился с работой за сутки и уже вечером следующего дня ловко подменил старые оковы на новые. Казенные цепи Маша спрятала у себя, а чуть позже договорилась с тем же кузнецом, что он выкует из них кольцо, браслет и крест ей на память.

Пошла четвертая неделя ее пребывания в Терзе, и за это время она трижды посетила Митю в остроге. Для свиданий была приспособлена крошечная комната, куда приводили к ней Митю в сопровождении дежурного офицера. Маша знала, что по инструкции им запрещалось покидать комнату, но дважды офицеры, причем разные, находили какие-то предлоги и оставляли молодых людей наедине, возвещая о своем возвращении вежливым стуком в дверь. К сожалению, во время этих коротких свиданий и Маша, и Митя не могли в открытую говорить о волновавших их делах и событиях, боялись, что их подслушивают. И если нужно было сообщить какую-то новость, то приходилось шептать ее друг другу на ухо, плотно прижавшись к нему губами. Особенно интересно прозвучал в подобном исполнении нагоняй, который ей учинил Митя за самовольное посещение рудника. Он тихо наговаривал ей в ухо сердитые слова, а она жмурилась от щекотки, в какой-то момент обнаружив вдруг, что его губы вместо суровых обвинений в легкомыслии и безрассудстве шепчут нечто совершенно противоположное по смыслу. Маша отодвинулась и с укором посмотрела на Митю, но он лишь улыбнулся и развел руками, ну что тут поделаешь, не сдержался, дескать.

Каждый раз она приносила с собой обильный обед, который они готовили вместе с Прасковьей Тихоновной при активном участии Антона. Но уже в первое свое посещение острога она заметила, что Митя ничего не съел при ней, а забрал весь обед в каземат. И теперь она готовила столько, сколько могла унести с собой, а это было ни много ни мало три плетеных корзины. Правда, Антон помогал донести их до острога, но дальше уже приходилось тащить их на себе. Митя ни разу не сказал Маше, что делится обедом с товарищами. Но по тому, как радостно заблестели его глаза при виде в несколько раз возросшего количества принесенной ею провизии, он, несомненно, оценил ее сообразительность и, прощаясь, прошептал ей на ухо:

– Спасибо тебе, дорогая. – И, уже не таясь, поцеловал ее в губы.

Но везение – дама капризная, поэтому во время их последнего свидания произошел неприятный случай. Офицер, сопровождавший Митю на свидание, решил показать себя исправным служакой и остался в комнате. Хуже всего было то, что Митя не имел права сидеть в его присутствии, но по прихоти офицера Маше тоже было отказано в подобном удовольствии. И когда она опустилась на стул, офицеру это не понравилось, но особенно его взбесило, когда она заговорила с женихом по-французски.

– Как ты смеешь садиться в моем присутствии?! – Он подскочил к Маше и замахнулся на нее и, если бы девушка не отклонилась в сторону, непременно ударил бы ее.

Митя побледнел и бросился к офицеру, но на шум вбежали два солдата с ружьями, подхватили его под руки и вывели из комнаты. На этот раз все три корзины с обедом остались в комнате. Офицер брезгливо сдернул с них салфетки, вытащил один пирог, другой, бросил их назад в корзину и вновь повернулся к Маше, потерявшей дар речи от подобного обращения.

– Ты, девка, свои дворянские штучки брось! – Он подошел к ней вплотную, и Маша поняла причину его агрессивности. От офицера несло вином, глаза налились кровью, и он распалялся все больше и больше, не встретив достойного отпора. – Здесь ты не кто иная, как шлюха каторжная, и должна не только мне, а даже самому последнему инвалиду, тому, кто параши выносит, в ножки кланяться. И нечего здесь по-французски болтать, а то вылетишь отсюда, коли комендант прознает про твои фигли-мигли непотребные.

Как ни удивительно, эта не слишком вежливая тирада не напугала Машу, а даже несколько успокоила ее и придала уверенности. Она отошла от стула, за спинку которого держалась все это время, и, глядя в упор на офицера, произнесла с расстановкой:

– Если ты, пьяная мразь, еще раз посмеешь сказать мне «ты» и хотя бы мысленно оскорбишь меня, то уже назавтра отправишься под пули на Кавказ. Я пока еще не жена ссыльнокаторжного, когда каждая дрянь сможет мне приказывать и заставлять кланяться. Сейчас у меня столько же прав, сколько у тебя, и у меня достаточно времени, чтобы успеть обратиться с жалобой к его превосходительству генерал-губернатору Муравьеву... – Маша сжала кулаки и сделала шаг вперед, чего пьяный мерзавец никак не ожидал, поспешно отступил и, запутавшись в собственных ногах, чуть не упал.

Маша окинула его презрительным взглядом и вышла из комнаты. На крыльце офицер догнал ее и, безобразно ругаясь, потянул за руку назад. В это время во дворе находилось несколько каторжан, совсем еще молодых людей, по своему виду разительно отличающихся от тех, кого она видела в руднике, а на самом высоком из них Маша даже успела разглядеть одну из теплых рубах, которые передала Мите во время их первого свидания в доме Прасковьи Тихоновны. Они разгружали воз с дровами и, обернувшись на шум и ругань, не раздумывая ни секунды, бросились Маше на помощь. Молодой человек в Митиной рубахе отшвырнул от нее пьяного офицера, тот не удержался на ногах и повалился с крыльца в наметенный сугроб. От саней бежали два солдата охраны, от ворот острога торопился, поддерживая трепыхающуюся на бегу саблю, плац-адъютант Савеловский в сопровождении трех мордатых казаков из наружной охраны. Через секунду Маша оказалась в двойном кольце каторжан и их сторожей.

К чести Савеловского, он моментально разобрался, что к чему, сменил офицера с дежурства и успокоил рассерженных молодых людей. Двое казаков увели провинившегося в сторону гауптвахты. Каторжане вернулись разгружать дрова, а плац-адъютант проводил Машу до ворот и попросил прощения за поведение своего подчиненного, которого он пообещал примерно наказать. На выходе из острога он попрощался с девушкой, поцеловал ей ручку и клятвенно заверил, что оставленный ею в комнате обед сию же минуту будет доставлен в каземат к Дмитрию Владимировичу.

Мордвинов в это время был в Чите, но уже на следующий день, вернувшись в Терзю, навестил Машу, извинился за пьяного офицера и пообещал, что впредь она никогда не будет подвергаться подобным грубостям и унижениям. Через некоторое время она узнала, что оскорбившего ее негодника перевели пусть и не на Кавказ, но в богом забытый гарнизон на границе с Китаем, где, кроме солдат, никакого русского населения не было.

Позже Маша поняла, что эта история могла закончиться очень печально не только для них с Митей, но и для тех молодых людей, которые так безоглядно бросились на ее защиту. И им просто повезло, что комендантом был именно Мордвинов, пусть и педантичный сверх меры, но, когда это требовалось, великодушный и справедливый человек.

В конце марта Прасковья Тихоновна познакомила ее с местной портнихой Екатериной Прокопьевной Полынской, осужденной на каторжные работы. Но, как женщина и бывшая дворянка, она ни дня на них не работала. По ее рассказам, она стала жертвой своего мужа, полковника, изобличенного в изготовлении фальшивых ассигнаций (насколько Маша знала, этот промысел был весьма популярен в Сибири, и некоторые даже очень богатые купцы успешно занимались им, сплавляя поддельные деньги доверчивым китайским и монгольским торговцам). Сама Екатерина Прокопьевна была уже пожилой женщиной. После смерти мужа она часто переводилась с одного места на другое, пока окончательно не осела в Терзе. Она жила за мостом, на левом берегу Аргуни, заселенном в основном заводскими рабочими, бывшими каторжниками и их семействами.

Освобожденные до срока по амнистии или по болезни, а зачастую просто за хорошее поведение и усердие, они жили своими домами, сеяли хлеб, разводили скот, некоторые торговали. Правда, дома у них были победнее, хозяйство и огороды поплоше, чем у потомственных казаков и староверов, исстари населяющих эти места.

Но у самой Полынской была очень чистенькая, светлая квартира из трех комнат. Дочь хозяина дома, чья семья жила во второй половине, помогала ей наводить порядок, за что Екатерина Прокопьевна учила ее шить по выкройкам. За долгие годы она не утратила своих прежних привычек, и Маша с удивлением обнаружила в одной из комнат старенький клавесин. Она даже подсела к нему, открыла крышку, но играть не смогла. Прошлое с его тихими радостями и надеждами, счастливое и безмятежное, напомнило вдруг о себе, заставив сжаться сердце от ощущения безвозвратных потерь, и она, боясь разрыдаться, поспешно захлопнула крышку и пересела подальше от клавесина, чтобы лишний раз не тревожить душу.

Екатерина Прокопьевна оказалась женщиной умной и общительной. В свое время она принадлежала к богатой дворянской семье, владела пятьюстами душами, получила неплохое домашнее образование. На склоне лет она стала чрезвычайно религиозной особой, читала Святое Писание и, как со смехом поведала Маше Прасковья Тихоновна, немало сил положила на то, чтобы обратить на путь истины заблудших сектантов, коих среди бывших каторжан было около двадцати человек. Но особо пристального внимания с ее стороны удостоился Иван Игнатьев, состарившийся в Сибири молоканин-субботник, настоящий фанатик, сосланный на поселение за то, что растоптал образ Богородицы. В жизни это был кроткий и добрый человек, читавший в свое время Локка, Декарта, Бэкона, но, стоило Екатерине Прокопьевне упомянуть в его присутствии имя Христа, старик мгновенно превращался в разъяренного демона:

– Не говорите при мне этого имени, я не могу его слышать! У меня все кишки от него в клубок свиваются!

Он хватал в охапку одежду и спешно убегал, забыв про недоеденные пироги с черемухой, которые очень любил и потому частенько навещал свою противницу по религиозным воззрениям.

Маша заказала Екатерине Прокопьевне сшить несколько дюжин рубашек из льняного полотна, которые она передала с разрешения плац-майора каторжникам. Мордвинов, проверяя расходную книгу, рассердился:

– Я запретил вам тратить деньги сверх положенной суммы. Кто вам позволил, скажите на милость, заниматься обустройством жизни осужденных? Для этого существуют государственные службы, они следят за соблюдением нормы питания и определяют степень изношенности их одеяния.

– Не знаю, чем занимаются ваши службы, господин комендант, но я, как женщина, считаю неприличным видеть перед собой полуголых мужчин, которые идут через поселок на работы. Я думаю, вам следует подумать и о других женщинах и детях, вынужденных созерцать подобное безобразие ежедневно. Я же просто устранила те упущения, какие допустила ваша служба, – в том же тоне ответила ему Маша и, подобно Мордвинову, недовольно поморщилась.

Старик удивленно уставился на нее, потом покачал головой и рассмеялся:

– Вот как получается, по нашим сусалам да нашим же мочалом! Ловко ты меня поддела, Мария Александровна. И по службе моей прошлась, и о нравственности позаботилась. – Он перестал смеяться, внимательно посмотрел в глаза девушки. – Ладно, на первый раз, сударыня, я подобное самоуправство прощаю, но учтите: в случае повторения подобных нарушений на месяц запрещу все свидания и передачи обедов в острог. А то по вашей милости он не в место наказания превращается, а в какой-то Баден-Баден, не иначе.

Следующий выговор она получила уже по другому случаю.

Прослышав, вероятно, о ее добром отношении ко всем страждущим, с некоторого времени под окнами дома Прасковьи Тихоновны стали исправно появляться некие грязные и изможденные личности. Редкий день проходил без того, чтобы они не возникали перед избой – оборванные, в многочисленных расчесах от пожиравших их насекомых, порой почти босые, и это в морозы, которые ослабли лишь к концу марта. По обыкновению они стояли молча, понурив головы, без обычных нищенских стенаний и просьб, и не уходили до тех пор, пока хозяйка или Маша не выносили им что-нибудь из еды. Вид этих несчастных поражал Машу в самое сердце. Но Мордвинов при встрече в очередной раз отчитал ее за излишнее милосердие и объяснил ей сие печальное явление. У рабочих завода были две сильные страсти: игра в кости, где они проигрывали все, до последней рубашки, а также пьянство, которое приводило к не менее печальным последствиям.

– Даже те пять-десять копеек, что вы им подадите, пойдут не во благо, во зло, – искренне сердился Константин Сергеевич. – Все равно они их пропьют, проиграют, а по пьяному делу еще пару голов проломят. Так что не балуйте их, иначе вам проходу от этих негодяев не будет...

Несмотря на подобные стычки, Мордвинов часто навещал Машу, вел с ней долгие беседы о жизни в этих местах, вспоминал прошлую военную службу, которую начинал у Александра Васильевича Суворова, а закончил уже с Михайлой Илларионовичем Кутузовым. Частенько рассказывал о былых военных кампаниях, о том, как по приказу Государя был отправлен в сибирские земли строить остроги для государственных преступников, осмелившихся выйти на Сенатскую площадь почти двадцать пять лет назад...

Каждый день, дождавшись возвращения Мити с работ, Маша ходила к тыну, окружающему острог. Стража его состояла в основном из инвалидов, и на первых порах ей приходилось сносить их грубые шутки и замечания, но постепенно Антон к каждому из сторожей нашел свой подход, кого-то подпоив, кого-то подкупив, а кого-то задобрив веселыми разговорами и отличным табаком. Поэтому через некоторое время их перестали прогонять, а Антон даже умудрился расширить ножом несколько щелей между неплотно пригнанных бревен, и теперь, когда заключенных вечером выпускали на прогулку во двор, они могли беспрепятственно переговариваться с Митей.

Таким образом, через щель в заборе, она познакомилась с лучшим Митиным другом Янеком Спешневичем, тем самым молодым человеком в Митиной рубахе, что первым бросился на ее защиту, и с двумя другими его товарищами, с которыми они жили в одном каземате. Один из них, Федор Тимофеев, был бывшим подъесаулом Донского войска. Он был осужден на каторгу за то, что во время бильярдной игры в Новочеркасске ударил одного из офицеров кием в грудь, отчего тот скончался. Ссора произошла за игрой, погибший был одним из приятелей Тимофеева, и он, конечно же, не хотел его убивать, но суд приговорил его к десяти годам каторги с последующим определением на поселение сроком на пять лет.

Четвертым был скромный и застенчивый поручик Илья Знаменский, осужденный на пять лет каторги за убийство своего отчима, издевавшегося над его матерью и молоденькой сестрой. В Москве Знаменского ждала жена с годовалым сыном, которого поручик еще не видел, мальчик родился после его отправки в Сибирь, и потому все его помыслы были направлены на ожидание амнистии по случаю двадцатипятилетия восшествия на престол Николая Павловича. По сравнению с другими Митиными товарищами Знаменский был не столь любезен и разговорчив и подходил к ограде лишь для того, чтобы поздороваться с Машей. Митя вскоре объяснил, что поручик сильно переживает разлуку с женой и, возможно, даже завидует ему. Но, несмотря на свое положение, молодые люди относились к Маше очень доброжелательно и пытались развлечь ее веселыми рассказами, шутками. Спешневич, у которого был прекрасный голос, пел ей старинные польские песни и постоянно грозился, если Митя немедленно не женится на своей невесте, непременно отбить ее у него.

Спешневич и Тимофеев должны были быть шаферами на свадьбе, и по этому случаю Мордвинов позволил им двухчасовой отпуск для участия в церемонии венчания и лишь после долгих просьб разрешил им также присутствовать на свадебном обеде. К сожалению, Знаменский подобной милости был лишен за какую-то мелкую провинность, и Маша договорилась, что его товарищи захватят для поручика пирогов и жареную курицу.

Мите же по случаю венчания даровались целые сутки отпуска. И Маша вместе с откровенной радостью испытывала приступы настоящего отчаяния, не зная, как себя вести, когда их с Митей оставят наедине. До свадьбы было чуть больше недели, и, как бы она себя ни успокаивала, что все это игра и не стоит воспринимать ее слишком серьезно, бедное сердце ее билось как загнанное, когда она представляла, что вскоре ей предстоит изображать из себя счастливую новобрачную, а потом провести целую ночь один на один с Митей, и при этом ничем не выдать себя, не возбудить подозрений не только у Мордвинова или Лавренева, но, самое главное, у Прасковьи Тихоновны.

Хозяйка только на вид казалась подслеповатой. Когда требовалось, она видела лучше молодой и тут же замечала все промахи своей постоялицы. Но если до этого Маша каким-то образом находила объяснение своим поступкам или странному поведению Мити в их первое свидание, то теперь предстояли более серьезные испытания. И если удастся без потерь перейти сей Рубикон, то осуществить сам побег, и она почти поверила в это, уже не составит особого труда.

Зима сломалась сразу.

Как это часто бывает в Сибири, на сопки и тайгу наплыл откуда-то густой и теплый туман – такой, что и в пяти шагах не видно, и под его покровом началась незримая весенняя работа.

Снег сделался ноздреватым, рыхлым, оседал со вздохом, кряхтением, как старый дед на завалинке, а после растекался по мерзлой еще земле множеством холодных ручейков. Вроде все еще было по-прежнему, но лед на Аргуни вздулся, потемнел, воздух посвежел, налился весенними запахами и влагой.

Два дня стоял туман, но на третий из степей потянуло теплым ветром.

Целый день ветер, настоянный на степных травах, сгонял туман и к следующему утру уже почти очистил небо от серых угрюмых туч, сквозь которые брызнуло вдруг голубизной, окатило щедрым солнечным светом.

Тайга обрадовалась солнцу, зашумела, обсыхая, и в ее монотонный ропот впервые за долгое зимнее время неожиданно вплелась простенькая песня синички. Была эта песня короткой, веселой и решительной, как и само наступление весны.

К двадцатому апреля полностью сошел снег, сопки подернулись легкой зеленой дымкой: выкинула стрелки трава, набухли почки на тополях и березах, сосны выбросили розоватые свечи, а девятнадцатого Прасковья Тихоновна видела первого скворца и сочла это добрым предзнаменованием. Скворцы прилетели прежде положенных сроков, значит, весна будет ранней, теплой, а лето урожайным...

День, когда должно было состояться венчание, выдался по-настоящему весенним и солнечным. Маша поздно легла спать накануне и почти не спала всю ночь, испытывая необычное возбуждение. Странные мысли блуждали у нее в голове. Она прекрасно понимала, что с завтрашнего дня вся ее жизнь пойдет по-другому. И не потому, что на ее пальце появится обручальное кольцо, а священник провозгласит их с Митей мужем и женой, не этого она боялась. И не того, что уже через несколько часов окружавшие ее люди изменят к ней свое отношение в худшую сторону. Здесь, в Сибири, снисходительно и с добрым участием принимали каждого, кто вступал в ее границы, и особо не интересовались, за что и почему человек подвергся каре, по чьей воле он вынужден был расстаться с привычной жизнью. И поэтому более всего ее заботило то удивительное, поистине диковинное состояние, в каком она наперекор собственным тайным уговорам пребывала в течение последней недели.

Она переживала, волновалась, смущалась и даже плакала подобно самой настоящей невесте. И стоило Прасковье Тихоновне накануне вечером вспомнить, как когда-то, добрых тридцать лет назад, она сама выходила замуж, и с присущей ей откровенностью поведать постоялице, как ненасытен был ее молодой муж в первую после свадьбы ночь, Маша почувствовала внезапно: тяжелая, душная волна воистину греховного вожделения захватывает в полон ее не готовое к таким испытаниям тело. Невыносимо сладкая истома, словно густая патока, обволокла ее ноги, живот, поднялась выше, и, независимо от сознания, ее груди набухли, соски затвердели, корсет стал неимоверно тесен. Маша с трудом перевела дух, не понимая, что с ней происходит, почему вдруг свалились на нее эти смутные и непонятные желания, полностью завладели ее душой и разумом, породили столь откровенные и немыслимо смелые фантазии? И точно не хозяйкины слова взволновали ее, а руки любимого приняли ее в свои объятия и заставили ее сердце забиться в неистовом ритме, отчего на лбу неожиданно выступили капельки пота, во рту враз пересохло, а ладони вдруг стали горячими и влажными.

Маша попыталась незаметно перевести дыхание, но Прасковья Тихоновна лукаво посмотрела на нее и улыбнулась:

– Страшно, поди, в первый раз? Ничего, не бойся! Поначалу чуток больно будет, но ты не пугайся, мужика не отталкивай, чтобы охотку у него не отбить. Шибко они этого не любят! А потом как во вкус-то войдешь, то и вожжами от милого не оттащишь. Особливо если муж по душе. Недаром люди первые денечки после свадьбы медовыми называют. Сладкие они, ненасытные. – Прасковья Тихоновна пододвинулась к Маше поближе и прошептала ей почти на ухо: – Я вам кваску на столик поставлю, игристого, с изюмом, после ох как пить хочется, ну, невмоготу прямо! – Хозяйка рассмеялась и подмигнула Маше, а потом опять склонилась к ее уху: – А ежели простынку захочешь сменить или сорочку, знамо, дело женское, в комоде возьмешь, я там уже приготовила все, как положено, льняные, новенькие, из тех, что ты с собой привезла...

Маша похолодела. Воистину прав был Алексей, когда говорил, что даже самые гениальные планы порой проваливались из-за мелочей. Только глупейшая из гусынь, к каким она себя мгновенно причислила, могла упустить сей немаловажный момент, который должен стать подтверждением того, что непорочная девица стала в эту ночь женщиной. Господи, надо срочно что-то придумать, иначе Прасковья Тихоновна, а от нее вряд ли удастся скрыть сие обстоятельство, непременно заподозрит ее или в совершенном прелюбодеянии, или, того хуже, окончательно догадается, что не все ладно в их с Митей отношениях, начнет присматриваться... Маша судорожно вздохнула и попыталась улыбнуться хозяйке. Та поняла ее по-своему и, оглянувшись на двери, прошептала:

– Я тебе на окошко отвару поставлю, выпьешь перед тем, как в постелю-то лечь, чтобы не понести в первый же день. Хоть и грех это, говорят, но все лучше, чем родить в зиму. – Прасковья Тихоновна довольно улыбнулась. – И Дмитрию Владимировичу кое-что приготовлю, а то намаялся небось в своих рудниках, бедный, еще, не дай бог, заснет с первого устатку, не потешит всласть молоду жену.

Маша отчаянно, до слез покраснела, но казачка разошлась не на шутку, взяла ее за руку, подвела к постели и усадила поверх покрывала:

– А ну-ка, милая, подпрыгни пару раз на перине-то, сотвори крестное знамение, а потом повторяй три раза за мной шепотом, только не сбейся, а то вся жизнь потом в клубок свернется. И тебе в тягость, и мужику не в радость, – предупредила ее Прасковья Тихоновна, опустилась рядом с ней на кровать и, слегка растягивая слова, пропела-проговорила: – Чтоб кроватка скрипела, чтоб ... не болела, чтоб ... колом стоял и мне спать не давал.

Маша закашлялась от неожиданности, на какое-то мгновение потеряла дар речи и только открывала и закрывала беззвучно рот, как выброшенная на берег рыба. Хозяйка привычно, как будто так и положено, легко и беззаботно выговорила срамную присказку, но у Маши словно язык приморозило к зубам, она попыталась сказать Прасковье Тихоновне, что отказывается произносить столь мерзкие, столь отвратительные слова, но казачка уже и сама поняла, что переборщила:

– Прости меня, старую, Машенька, хотела как лучше, и забыла совсем, что ты к нашим нравам не привыкшая. – Она тяжело вздохнула и перекрестилась: – Эх, жизнь ты наша дикая, а присказки и того дичее! – Хозяйка обняла Машу за плечи, прижала к себе. – Любит тебя твой Митя, и потому без всяких наговоров у вас все самым лучшим образом устроится. А мы с Антоном, чтобы вам не мешать, к соседям уйдем ночевать. – Она улыбнулась и все-таки не удержалась, чтобы не подковырнуть постоялицу: – Вам-то не спать в радость, а нам каково будет слышать, как пружинки скрипят. Я-то старуха, меня уже не больно-то проймешь, а ну как Антон среди ночи спохватится да побежит себе девку искать? Вот делов тогда будет!..

С утра Прасковья Тихоновна послала Антона за Полынской, которая пообещала помочь накрыть столы к обеду, а сама принялась хлопотать вокруг Маши, помогла ей причесаться, одеться в подвенечное платье, заколола ей фату и свадебный венок, сокрушаясь, что придется добираться до церкви по лужам, и что тогда останется от ее наряда?

Но Мордвинов и здесь оказался на высоте: прислал за Машей коляску, и девушка без потерь прибыла к храму, где толпилось уже пропасть народу – знакомых и незнакомых ей терзинцев. Комендант подал невесте руку и помог выйти из коляски, но на крыльце оступился и чуть не упал. Маша успела подхватить его под локоть с одной стороны, Прасковья Тихоновна – с другой, и получилось так, что генерал оказался на месте невесты, чем несказанно развеселил гостей и зевак, сбежавшихся поглазеть на диковинное венчание со всей округи.

Но веселое настроение вмиг улетучилось, шутки и смех смолкли в тот момент, когда привели в оковах жениха и двух его товарищей – Яна Спешневича и Федора Тимофеева. Оковы им сняли прямо на паперти. Венчание закончилось быстро, певчих не было, в церкви царил полумрак, который не смогли разогнать даже подаренные Натальей Федоровной свечи. Но Маша была весьма обрадована подобным обстоятельством. С каждой минутой ей становилось все труднее выказывать поддельную радость. Она испытывала муки мученические, понимая, что совершает этот обман, этот великий грех подложного венчания сознательно, и хотя идет на него из благих побуждений, тем не менее преступает священные заповеди, которые стремилась выполнять всю свою прежнюю жизнь беспрекословно.

Слава богу, батюшка не утруждал себя велеречием, скороговоркой отбарабанил положенное, дал в руки жениху и невесте по зажженной свече, предложил обменяться кольцами, и тут Маше пришло в голову, что венец над ней держит Спешневич, католик по вероисповеданию. Но она не успела удивиться столь очевидной оплошности батюшки, тот зачастил молитвы, предложил молодым выпить из одной чаши освященного, разбавленного вина, провел их вокруг аналоя. И в какой-то момент Маша поняла причину его торопливости и невнимательности по отношению к Спешневичу. Священник был в стельку пьян, и только выработанный за многие годы церковной службы навык не позволил ему упасть в грязь лицом в прямом и переносном смысле.

После окончания церемонии шаферам вновь надели цепи, но Мите на этот раз сделали исключение, и он на пару с молодой женой проехал до дома Прасковьи Тихоновны в любезно одолженной комендантом коляске.

Остальные гости, шаферы и сопровождавший их конвой ехали на простых бричках, телегах и в тарантасе начальника рудника Арсентьева – в огромном старомодном чудовище, вмещавшем шесть человек, в том числе посаженого отца и посаженую мать.

* * *

При входе в дом молодых осыпали пшеницей и овсом, колючие зернышки попали Маше за корсаж и заставили ее ежиться от щекотки, но она так и не смогла выбрать момент, чтобы отлучиться в другую комнату и избавиться от них. Митя не сводил с нее глаз и, когда она в очередной раз поморщилась, спросил, что с ней, почему она весь вечер сидит точно на иголках.

Но она постеснялась назвать истинную причину, заключавшуюся не только в этих маленьких неудобствах. Она со страхом думала о предстоящем объяснении с Митей, заранее представляя его гнев и презрение, с каким он встретит ее предложение. Удастся ли убедить его, что новая ее жертва вызвана лишь желанием не выдать их планы, не позволить окружающим, и в первую очередь Прасковье Тихоновне, усомниться в искренности их отношений, только этим и ничем более?

Она словно во сне принимала поздравления, с готовностью подставляла губы Мите, откликаясь на крики «Горько!». Свадьбу гуляли по старинке: с песнями, плясками, солеными шутками в адрес молодых. Маша не чаяла, когда наконец прекратится этот шум и гам. Она устала до умопомрачения: сказались и бессонная ночь, и дневные волнения. Ее слегка поташнивало, а перед глазами блуждали, вспыхивали зарницами, порхали, как бабочки, кружились опавшими лепестками, переплетались длинными сверкающими змейками какие-то странные видения, почти галлюцинации.

Девушка потерла виски пальцами и подумала, что еще минута – и она свалится под стол в обмороке. Но стоило ей опустить руку, как ее тут же накрыла Митина ладонь, и он что-то тихо сказал хозяйке. Та хлопнула несколько раз в ладоши, отчего в комнате сразу же воцарилась тишина, и, что-то быстро приговаривая, заставила молодых встать и в пояс поклониться гостям. И через минуту за ними захлопнулись двери спальни, отгородив их от шумного веселья, криков и смеха гостей.

Митя прошел в глубь комнаты и зажег от свечи, которую держал в руке, еще одну, у изголовья кровати. Скривив губы в скептической усмешке, он рассмотрел постель с высокой периной и двумя огромными подушками. Подержал в руках обе ночные сорочки, мужскую и женскую, аккуратно разложенные поверх одеяла, и усмехнулся:

– Ты не находишь, дорогая, что кровать несколько узковата? – Он вернул сорочку Маши на место, а свою перекинул через руку. – Учти, я не намерен уступать тебе постель, чтобы прикорнуть где-нибудь на полу. Впервые за полтора года я могу позволить себе поспать на нормальных простынях и под настоящим одеялом и хочу насладиться этим в полной мере. – Он посмотрел на Машу, до сих пор стоящую у дверей. – Не бойся, никакого вреда я тебе не причиню. У меня сейчас одно желание – заснуть как можно скорее.

Маша открыла было рот, но Митя попросил ее отвернуться, пока он переодевается, и она покорно подчинилась. Повернувшись лицом к дверям, она слышала, как Митя тихо шуршит одеждой, потом скрипнули пружины, и ей позволили оглянуться. Подобрав юбки свадебного платья, Маша подошла к кровати, взяла в руки ночную сорочку. Митя лежал у стенки, повернувшись к новобрачной спиной. Маша вздохнула, сняла с головы свадебный венок и фату и отбросила на маленький столик в двух шагах от кровати, где стояли (Прасковья Тихоновна ничего не забыла) большой глиняный кувшин с квасом и стеклянный бокал с бурой жидкостью, пахнущей мятой и медом. Она еще раз оглянулась на Митю. Он по-прежнему лежал без движения, уткнувшись носом в стену, укрывшись по самый подбородок одеялом. Маша закинула руки за спину, чтобы расстегнуть многочисленные пуговички, и поняла, что сделать этого без чьей-либо помощи не может.

Она опустила руки и опять растерянно оглянулась на Митю. Что делать? Не сидеть же всю ночь на краю постели.

– Митя, – прошептала она осторожно, – ты спишь?

– Сплю, – ответил он недовольно, – и тебе то же самое советую!

– Но я не могу расстегнуть платье, у меня руки до некоторых пуговиц не достают.

– О господи, – Митя обернулся к ней, смерил сердитым взглядом и приказал: – Повернись!

Она почувствовала его быстрые пальцы на своей спине, и через секунду Митя пробурчал:

– Готово! – Помедлил секунду и спросил: – Корсет тоже помочь расшнуровать?

– Да, если не трудно! – прошептала Маша и вздрогнула. Его пальцы скользнули, вероятно нечаянно, по ее коже, и она тут же покрылась мурашками. Митя молча помог ей справиться с корсетом и вновь отвернулся к стене.

Испуганно посматривая на него, она быстро сбросила платье, освободилась от корсета и остального белья, торопливо натянула сорочку, разобрала прическу и заплела волосы в одну косу. Митя по-прежнему лежал неподвижно, и Маше показалось, что он уже сладко посапывает во сне. Она чуть было не заплакала от отчаяния, не представляя, как привлечь его внимание.

Осторожно присев на край постели, она слегка потянула на себя одеяло и легла рядом с Митей. Кровать была действительно узковатой, ее бедро тут же прижалось к мужским ягодицам, и она ощутила, как вздрогнул Митя. И, несмотря на смущение, она немного успокоилась. И совсем он не спит, а лишь притворяется. Маша немного поерзала, устраиваясь удобнее, затем намеренно прижалась к Мите бедром, потом, словно ненароком, прильнула плечом к его спине и тут же почувствовала, как он весь напрягся и попытался еще сильнее втиснуться в стену. Но Маша не позволила ему отдалиться, тем более что сетка кровати выступила в роли союзницы, и она еще теснее прижалась к Мите. И он не выдержал, повернул к ней голову и проворчал:

– Ты перестанешь когда-нибудь вертеться?

– Но я не виновата, – оправдалась Маша, – сетка очень неудобная, и я постоянно скатываюсь на тебя.

Митя вздохнул, помолчал некоторое время и предложил:

– Ты тоже ложись на бок, ко мне спиной, и свечи задуй. Я спать хочу.

Маша мысленно перекрестилась и вновь села на постели. Митя по-прежнему лежал неподвижно, закутавшись в одеяло, словно в панцирь, за которым решил укрыться от вражеского нападения.

– Митя, – рука Маши осторожно проникла под одеяло и замерла на его плече, – повернись ко мне. Мне нужно с тобой поговорить.

– Ты в своем уме? – Похоже, Митя рассердился не на шутку, но все-таки повернулся. – Что еще за разговоры поздней ночью? – Он старательно отводил глаза в сторону, и Маша так и не смогла поймать его взгляд. – Давай завтра поутру поговорим.

– Нет, сейчас. – Она скользнула под одеяло, обняла его за шею и как можно плотнее прижалась к его телу.

Митя попытался оттолкнуть Машу, но, стоило его руке очутиться на горячем, прикрытом лишь тонкой тканью девичьем бедре, все его благие помыслы улетучились, и он со стоном привлек ее к себе и прижался губами к приоткрытому, ждущему поцелуев рту. Их языки встретились, Маша, вскрикнув, выгнулась ему навстречу и в то мгновение, когда он на долю секунды оторвался от нее, прошептала:

– Возьми меня, Митя! Прошу тебя!

Мужские объятия ослабли, Митя приподнялся на локте и насмешливо улыбнулся:

– С какой это стати ты вздумала соблазнить меня? Или решилась на refus complet[42] своему ненаглядному барону?

– Ничего я не решилась! – разозлилась Маша. – Не хочешь, не надо!

Она резко отвернулась от него, уткнулась носом в подушку, с трудом сдерживаясь, чтобы не заплакать от разочарования. Ну, как этот болван не поймет, что она лучше себе язык вырвет, чем объяснит ему откровенно, почему осмелилась на подобный поступок – предложить себя мужчине, с которым у них на веки вечные заключено соглашение о перемирии и невмешательстве в личные дела друг друга.

– Постой, – Митя рывком развернул ее к себе, отчего пружины на кровати испуганно взвизгнули, – объясни, чего ты от меня хочешь? Наверно, есть какие-то причины, заставившие тебя пойти на это. Ведь не влюбилась же ты в меня, в самом деле?

– Неужели тебе трудно сделать это без всяких вопросов? – Маша умоляюще посмотрела на него. – Почему ты мучаешь меня?

Митя откинулся головой на подушку и рассмеялся:

– Какая ты все-таки еще дурочка, Марьюшка. Без вопросов это делают лишь в публичном доме, но когда-то очень давно даже предположение, что я тебя смогу посчитать за уличную девку, стоило мне приличной оплеухи. Неужто не помнишь, когда и по какому поводу приложилась к моей физиономии? – Он взял ее ладонь в свои руки, провел по ней кончиком указательного пальца и прошептал: – Хотя как пожелаешь, я могу обойтись и без вопросов, но я хочу быть честным до конца, и прежде всего перед моим прежним другом, а ныне твоим женихом. Как ты будешь объяснять своему будущему мужу, почему вдруг лишилась невинности?

Маша сжалась в комок под одеялом, закрыла лицо руками и разрыдалась:

– Я бы никогда не отважилась на такое, но, если ты откажешься, уже завтра Прасковья Тихоновна заподозрит неладное...

Митя отнял ее ладони от лица, вытер мокрые от слез девичьи щеки полотенцем, висевшим до этого на козырьке кровати, и улыбнулся:

– Ты ведь известная выдумщица, Мария! Неужели ничего не сумела придумать, чтобы изобразить это злополучное пятно на простынях?

– Я думала, – прошептала Маша, – но Прасковья Тихоновна не отходила от меня ни на шаг. И я ничего не успела приготовить.

– Но ты хотя бы понимаешь, что потом ничего уже не изменишь и твой будущий муж...

– Сегодня ты мой муж, и, если не желаешь, чтобы наш план провалился, сделай, как я прошу.

Митя некоторое время с чрезвычайной задумчивостью смотрел на нее и затем тихо спросил:

– Вероятно, ты считаешь, что это можно сделать по заказу?

Маша покраснела и, встретив его насмешливый взгляд, окончательно растерялась:

– Не знаю, но, если ты не хочешь, я не вправе тебя принуждать.

– А если я признаюсь, что хочу, – он внезапно привлек ее к себе, – хочу с того самого момента, как мы переступили порог церкви, а еще вернее, когда я увидел тебя на крыльце этого дома?!

– Митя, ты не должен так говорить. – Маша попыталась освободиться из его объятий. – Учти, я совсем не горю желанием заниматься этим, и если бы не Прасковья Тихоновна...

– Все понятно, – перебил ее Митя. – Ты делаешь это из лучших побуждений, ты согласна стать женщиной с нелюбимым человеком во имя священной цели и по велению долга. И тебе хочется по возможности скорее завершить этот не слишком приятный для тебя процесс?

– Да, – прошептала Маша и уткнулась лицом в его плечо, – скажи, что я должна для этого сделать?

– Прежде всего раздеться, – усмехнулся Митя. – Прости, но в постели я привык иметь дело с обнаженными женщинами, и учти, если уж мне не суждено сегодня выспаться, я хотел бы, в отличие от тебя, получить в эту ночь удовольствие.

Маша покорно взялась за края рубашки, стянула ее через голову и тут же юркнула под одеяло, заметив его напряженный взгляд и выступившие на лбу капельки пота.

Митя склонился над ней. Его синие глаза потемнели, словно река перед грозой, он провел языком по верхней губе, не слишком учтиво сбросил с Маши одеяло и присвистнул от восторга:

– Что же ты этакую красоту под одеялом прячешь?

Мужская рука легла ей на грудь, слегка сжала ее, а вторая скользнула под точеную девичью спину, и в следующее мгновение его губы встретились с ее губами, и Маше показалось, что она стремительно проваливается куда-то вниз, в мрачные и бесконечные глубины гигантской пропасти. Сердце остановилось на миг от испуга и вдруг забилось неистово, как никогда еще в жизни не билось. Митя оторвался от ее губ и принялся покрывать поцелуями ее лицо, шею, ласкать ее грудь, поглаживать нежную кожу, и шептал, шептал при этом, задыхаясь и дрожа от возбуждения, что-то нежное, будоражащее воображение, слегка сумасшедшее...

Но Маша не слишком вдумывалась, что именно шепчут ей на ухо горячие и сухие его губы, ибо даже самые смелые фантазии не могли передать того необыкновенного восторга, какой она испытала, окунувшись с головой в этот сладостный водоворот, в этот омут незнакомых, но долгожданных ощущений.

Она боялась признаться себе, что переживает сейчас подлинное наслаждение от мужских прикосновений, становившихся все откровеннее, все бесстыднее, но, как ни странно, она не испытывала ни малейшей вины от того, что позволяет Мите проникать в свои самые сокровенные тайны, допускает его губы ко всем секретным уголкам своего тела... Счастье переполняло ее, испепеляло, искало, но не находило выхода, и хотя, без всякого сомнения, Митя любил ее по принуждению, по необходимости, Маша не могла не оценить его усилий и не признать, что он весьма искусен в ласках и, конечно же, преуспел в умении доводить женщин до экстаза.

И Маша, окончательно забыв о том, что подчиняется ему из чувства долга, полностью признала власть его рук и губ и осмелела уже настолько, что сама принялась ласкать крепкое и сильное мужское тело, слегка пощипывать его кожу, покусывать за мочку уха, за верхнюю губу.

И уже через минуту ей стало мало одних прикосновений. Она потянула Митю на себя и, подчиняясь древнему женскому инстинкту, развела колени...

Митя судорожно вздохнул, уткнулся в ее живот лицом и принялся покрывать поцелуями нежную кожу, спускаясь все ниже и ниже.

Маша потянулась навстречу его поцелуям и вдруг, неожиданно для самой себя, обхватила его поясницу ногами и закричала от необыкновенного наслаждения, когда мужские пальцы, скользнув по внутренней стороне бедра, тронули то самое заветное место, которое горело огнем и, оказывается, только и ждало этих ласковых касаний.

– Не спеши, не спеши, милая, – прошептал торопливо Митя и прижался к ней горячим, враз потяжелевшим телом, – подожди меня... – Он поцеловал ее в плечо и слегка смущенно пообещал: – Я постараюсь, чтобы было не слишком больно.

Маша почувствовала, как нечто твердое и большое осторожно проникает в нее, впилась пальцами в Митины плечи, и он внезапно подхватил ее за ягодицы и словно нанизал на себя. Маша сдавленно охнула и тут же забыла и про боль, и про страх. Она закричала от истинного упоения этим человеком, упоения и необыкновенного счастья, притянула к себе Митину голову и принялась покрывать поцелуями его щеки, лоб, губы.

– Марьюшка, сумасшедшая моя! – не прошептал, выдохнул ей в ухо Митя и задвигался в ней все быстрее, быстрее, так что кровать заходила ходуном, а бедные пружины заскрипели, застонали, забились в истерике от непривычного для них напряжения.

Маша кричала, царапалась, кусалась, но эта сладкая мука все продолжалась и продолжалась, бедра сводило блаженной судорогой, она трепетала в мужских руках, стремясь навечно слиться с ним в единое целое. И Митя наконец тоже вскрикнул, еще теснее прижал ее к своим бедрам. И Маше почудилось, будто воздушная волна со всего размаху подбросила ее вверх, в глазах разноцветным фейерверком вспыхнули искры, и ей показалось, что она умирает.

Митя ласково поцеловал ее в губы, осторожно опустил на постель и лег рядом. Маша провела рукой по его спине, она тут же стала влажной, а Митя перехватил ее ладонь, перецеловал каждый пальчик в отдельности, а потом вновь притянул Машу к себе и опять припал к ее припухшим от неумеренных ласк губам.

– Ну, ты меня и удивила! – с изумлением прошептал он, на долю секунды оторвавшись от ее слегка терпких, горячих губ. – Если ты с таким пылом любишь по обязанности, чего ж тогда ожидать, если ты полюбишь по-настоящему?

– Митя, давай обойдемся без пошлостей, – попросила его Маша. – Вероятно, для тебя это ничего не значит, но для меня лучше, чтобы ты именно сейчас немного придержал свой язык.

– Честно сказать, я тоже чувствую себя неважно, – произнес глухо Митя, уткнувшись лбом в ее плечо, – словно предательство совершил. А ведь так оно и есть. – Он приподнялся на локте и угрюмо посмотрел на Машу. – Только что в угоду призрачным надеждам, которым вряд ли суждено сбыться, мы свершили с тобой тяжкий грех, предав дорогого нам обоим человека, ты – своего жениха, я – своего лучшего друга. – Он откинулся на подушки, потер лоб ладонью. – Прости, вероятно, не стоит сейчас об этом говорить, но меня беспокоит, что Алексей никогда не поймет нас.

– Митя, – Маша пододвинулась к нему, обняла за шею и поцеловала в щеку, – хватит заниматься самобичеванием! Что свершилось, то свершилось, и ничего уже не изменишь. – Она прижалась губами к его уху и прошептала: – Квасу хочешь?

– Хочу, – прошептал он так же тихо и вдруг положил ей руку на грудь и обвел пальцем вокруг вмиг затвердевшего маленького соска. – Можешь что угодно обо мне думать, но я снова хочу тебя, и даже больше, чем квасу.

Маша засмеялась, отбросила одеяло и босиком пробежалась до столика, задумалась на секунду, потом залпом выпила настой, который приготовила ей хозяйка, подхватила тяжелый кувшин и подала его Мите.

Он сделал несколько глотков прямо через край, вернул его Маше и улыбнулся:

– Ложись скорее, а то я опять по тебе соскучился.

– Но, вероятно, достаточно и одного раза? – спросила Маша.

– Не думаю, – Митя с коварной улыбкой записного злодея привлек ее к себе и прошептал: – Придется терпеть, голубушка, мне бы не хотелось, чтобы хозяйка заподозрила нас в инсценировке или, того хуже, сочла, будто я настолько ослаб, что не в состоянии справиться с молодой женой пару-тройку раз.

Маша в шутливом ужасе вытаращила глаза и шлепнула его ладонью по лбу:

– С ума сошел, бессовестный! А если кровать развалится?

– Не думаю, – Митя оторвал губы от ее груди и с язвительной ухмылкой на устах прошептал: – Смотри, чтобы у избы стены не рухнули от твоих криков. Голосишь ты замечательно, думаю, мне стоит примерно потрудиться, чтобы услышать столь же чудесные звуки.

И, конечно же, Маша кричала и стонала в его руках, так как Митя старался на славу, не подозревая, что в доме они одни. А Маша и не открыла ему этот маленький секрет, полностью сдавшись в плен безумству неистовой и такой неожиданной для них страсти.

Жара стояла несусветная. Май только-только заступил на вторую половину, а уже продыху нет ни днем ни ночью от духоты и горячего, как из печки, ветра, дующего из бескрайних монгольских степей. Уезжая из Петербурга, Маша более всего страшилась лютых морозов. И чего только не наговаривали ей: и птица-де на лету замерзает, и пар изо рта тут же стынет и ледяной дробью сыплется на землю, и снег чуть ли не до Троицы лежит. А вот что жара такая – никто особо не поминал...

Маша вытерла платком лицо и посмотрела в сторону небольшого мыска, сбегающего в озеро. Там Прасковья Тихоновна, а вместе с ней Антон. С рассветом они уехали ставить морды,[43] оставив Машу под приглядом бурята Цэдена готовить обед. Но она уже и похлебку успела сварить, и чай вскипятить, а рыбаки не возвращались.

Цэден, подложив под голову лук и колчан со стрелами, дремал в тени раскидистой березы. Маша улыбнулась. Ее безмятежный узкоглазый «амур» и спал и ел про запас. Этим молчаливым из-за почти полного непонимания русского языка стражем одарил ее Мордвинов, уступив Машиным просьбам позволить ей прогулки вместе с Прасковьей Тихоновной и Антоном по ближайшим окрестностям. Комендант долго не соглашался, ворчал, что уже в какой раз она играет на его сердечных струнах и заставляет преступить инструкцию.

Но на сторону Маши встали ее подруги Клавдия Петровна и Наталья Федоровна и допекли все-таки старика упреками в ничем не оправданной жестокости и подозрительности. И Мордвинов скрепя сердце согласился предоставить ей свободу передвижения в пределах десяти верст вокруг поселения, оговорив, правда, что во всех поездках ее будет сопровождать Цэден, вооруженный луком и стрелами. Женщины тут же не преминули его окрестить «Машиным амуром» и забавлялись по этому поводу безмерно.

Тем не менее это разрешение несказанно обрадовало Машу. Она получила возможность отлучаться из пыльного и душного поселка на целый день, а то и два, если Прасковье Тихоновне надумывалось вдруг заночевать в своей заимке рядом с озером.

Верстах в шести от Терзи, неподалеку от крошечной бурятской деревни, как раз и располагалось это озеро под названием Кинан, в семь или восемь верст в диаметре. Тут ловились бесподобные караси и окуни, причем караси весили порой до двенадцати фунтов, а окуни – до восьми. Буряты рыбу не ели, называли ее «водяным червем», и потому водилась она в озере в неимоверном количестве. Маша достаточно лихо научилась удить рыбу с лодки, ставила на пару с хозяйкой морды, тянула из воды вместе с ней и Антоном сети с уловом...

Невысокие горы, амфитеатром окружавшие озеро, заросли лиственничным лесом – светлым, прозрачным. Нежно-зеленая хвоя только-только проклюнулась из шершавых почек, покрыла изысканным кружевом темные бугристые ветви, но березы уже заплели в косы зеленые ленты, а в густых сочных травах взметнулись вверх крупные алые соцветия марьиных кореньев и нежно-розовые – шиповника. Заполыхало вовсю зарево жарков, а в тенистых местах показались на свет божий крупные пунцовые цветы изящных «кукушкиных сапожек», похожих с виду на хрупкие и нежные орхидеи в княжеских оранжереях... Здесь, в лесу, был настоящий рай – подлинное спасение от удушающей жары и солнечного пекла. Прохладный, напоенный ароматами трав, цветов, молодой листвы, где совсем не чувствуется горьковатый запах заводского дыма, пропитавшего весь поселок и близлежащие окрестности, – он манил к себе все живое, изнывавшее от жары и жажды. Под его тенистыми кущами бежали прозрачные говорливые ручьи, сливаясь у подножья гор в шумливую речушку Будинку, которая, срываясь с каменного утеса, со всего размаха ныряла в озеро, чтобы обрести долгожданный покой в его глубинах...

Маша вновь из-под руки взглянула на сверкающее перед ней огромное водное зеркало и облегченно вздохнула. Из-за мыса вынырнула лодка. Рыбаки возвращались, и Маша даже разглядела высокую крепкую фигуру Антона, стоящего с шестом на корме.

А солнце, как перевалило за полдень, стало жечь совсем уж беспощадно. И хоть бы ветерком потянуло. Носится себе, безобразник, над озером, и горя ему мало. Там волны взбудоражит, барашки взобьет, а на берегу и травинки не шелохнет, лист на дереве не потревожит. Вот потому и застыли в ленивой истоме раскидистые ветлы, сбежавшие с пригорка к самой воде, изошли смолой, будто потом, кряжистые лиственницы, окружившие крытый берестой балаган, в котором рыбаки хранили свои нехитрые снасти и провизию на случай дождя.

Грозы в этих местах неожиданны и скоры. Не успеешь оглянуться – налетит туча, полыхнет жгучей молнией, громыхнет басом пару раз и тут же прольется дождем – стремительным и недолгим. И луж после него не остается, вся вода тут же уходит в песок, и уже через полчаса словно и не бывало этих секущих, будто розги, водяных струй и вызванной ими долгожданной прохлады. И опять над головой белесое от несусветной жары небо да струится над косогором зыбким маревом разогретый, как на сковороде, воздух.

– Э-э-эй! – раздалось над озером. Антон, оказывается, уже подогнал лодку к берегу, вытащил ее на песок и теперь, стоя у воды, призывно махал Маше рукой. – Мария Александровна, спускайтесь к нам! Смотрите, какую прорву карася да окуня добыли!..

Через час, погрузив рыбу и снаряжение на телегу, двинулись в обратный путь. Прасковья Тихоновна правила лошадью. Маша сидела рядом с ней, то и дело оглядываясь на трусивших позади на мелких монгольских лошадках Антона и Цэдена. Бурят сидел на своем мохнатом скакуне как влитой, с полузакрытыми глазами, и, казалось, продолжал спать на ходу. Но Маша знала, что этот его вид обманчив. Несколько дней назад он так же, вроде бы в полусонном состоянии, одной стрелой снял с сосновой ветки рысь, которая, вероятно, по молодой еще дурости решилась было спрыгнуть на холку Антонова коня. Главное, Маша не успела заметить (впрочем, как и ее спутники) ни самой рыси, ни того, как Цэден выстрелил из лука. Произошло это молниеносно, и, когда мертвое тело большой таежной кошки распласталось на тропе, женщины лишь громко вскрикнули и перекрестились.

С той поры Прасковья Тихоновна полюбила бурята несказанно, и хотя по-прежнему называла его «нехристем», но заставила Антона сколотить инородцу топчан, которому определили место в сенях, тем самым грозный страж превратился едва ли не в члена семьи.

Мордвинов поначалу возмутился подобным самоуправством настырной казачки. Возможно ли брать на содержание чуть ли не собственного стражника? Но потом махнул на эти вольности рукой, проворчав, что в случае появления какой-либо комиссии ему и так уже не сносить головы за все допущенные послабления.

Дорога пошла в гору. Маша спрыгнула с телеги, решив прогуляться по обочине, чтобы собрать в букет жарки и сиреневую медуницу. И сразу вспомнила, как несколько дней назад подбирала с дороги маленькие букетики цветов, в основном из незабудок, росших в придорожных канавах. Их умудрялся сорвать и оставить на дороге Митя, зная, что Маша в сопровождении «амура» едет следом на телеге, пытаясь улучить момент и переброситься с ним хотя бы несколькими словами.

По настоянию тюремного лекаря всех каторжан разделили на небольшие группы в пять-шесть человек и стали раз в неделю по очереди выводить за территорию острога к горячим минеральным источникам. Мордвинов с позволения генерал-губернатора Муравьева разрешил самым больным принимать лечебные ванны, так как здоровье многих осужденных по окончании зимы значительно ухудшилось. В числе этих немногих счастливцев незамедлительно оказались Митя и его товарищи, но не по причине болезней, а в результате длительных переговоров Маши и Антона с тюремным лекарем, после чего Машин кошелек лишился пятидесяти рублей. И хотя до источников было около пяти верст, которые приходилось идти пешком, в цепях (их снимали лишь на берегу, перед купанием), Митя и его товарищи по каземату восприняли эти прогулки как весьма приятное развлечение в череде унылых, однообразных дней.

А Маша пользовалась этим, чтобы передать Мите обед; после купания молодые люди нагуливали такой аппетит, что подчищали все приготовленные ею блюда с завидной быстротой. Ели да похваливали, хотя Маша не всегда была уверена, что ее пироги так уж и хороши, да и жареные утки слегка жестковаты.

Поначалу ей приходилось заставлять себя прикоснуться к куску сырого мяса, она с отвращением разделывала кур или свежую рыбу. Но постепенно привыкла и стала стряпать не хуже самой Прасковьи Тихоновны.

Маше запрещалось нанимать слуг помимо Антона, но хозяйка и тут нашла выход: пригласила к себе пожить дальнюю родственницу из соседней деревни, вот она и стала основной Машиной помощницей, потому что у самой Прасковьи Тихоновны с приходом тепла прибавилось работы на огороде и на заимке, где у нее находилось десятка полтора пчелиных ульев. К чести Антона, он не чурался никакой работы и с успехом помогал и своей молодой хозяйке, и Прасковье Тихоновне. Он успел уже загореть, окреп, и, проезжая по селу, Маша то и дело ловила весьма откровенные, туманно-призывные взгляды молодых поселянок, устремленные на ее рослого и пригожего слугу.

Как-то раз Антон даже решился сходить к пруду. Там на большой поляне среди березового молодняка находилось заветное для местной молодежи место хороводы водить да любовь крутить. Но уже через час он вернулся донельзя рассерженный, а в ответ на расспросы женщин отмахивался в раздражении и сердито бросал:

– Да ну их, шалавы подзаборные!..

Позже Прасковья Тихоновна поведала Маше по секрету, что Антона поразило поведение местных девок. Ущипнет ее парень – визгу на весь околоток, а как сгребет в охапку и потянет в кусты, не стыдясь, на виду у всех – глянь, и замолчала. А уж из березняка идут, сама на нем виснет.

Машу тоже несказанно удивили подобные свободные нравы, но осуждать их она посчитала себя не вправе и потому предпочла промолчать.

Ее более занимали другие проблемы. С Кузевановыми ей удалось полностью договориться и о лошадях, и об оружии, и даже о месте, где их будут дожидаться проводники, которые тайными тропами выведут беглецов к Амуру. Конечно, значительно проще было уйти в Китай, до него – рукой подать, не более десяти верст, и ей даже удалось побывать за границей во время одной из конных прогулок в компании Прасковьи Тихоновны, Антона и их молчаливого стража. Причем каких-то видимых заграждений, шлагбаумов или еще чего-нибудь подобного на их пути не встретилось и вблизи не наблюдалось. Просто Прасковья Тихоновна показала на виднеющийся впереди лес и буднично так сказала: «Кажись, версты на три к маньчжуру уклонились» – и поехала дальше как ни в чем не бывало, словно и не вторглись они незаконно на территорию сопредельного государства... Да, Китай был близко, но для беглецов он был закрыт, хотя бы уже по той причине, что искать их прежде всего бросятся именно в этом направлении...

Маша вздохнула. Скоро прибудут с обозом Кузевановы, а она до сих пор не придумала, как вывести из острога Митю. Свидания им разрешали по-прежнему в той же арестантской комнате, и хотя они виделись теперь значительно чаще, через два дня на третий и в течение двух часов, но так и не смогли придумать способа, как ему выйти наружу. Антон предложил подпилить тын или сделать подкоп, но этим можно было заниматься лишь в ночное время, когда стража вокруг острога удваивалась, да и исчезновение Антона на продолжительное время не могло не вызвать подозрений у их хитрой хозяйки.

Маша не находила себе места от отчаяния, плохо спала, поскучнела, но даже Мите не могла поведать о своих переживаниях, боясь огорчить его и позволить ему засомневаться в задуманном ею предприятии.

Во время коротких свиданий она старалась быть веселой, рассказывала ему о том, чем занимается, как живет, с кем встречается. Митя тоже был неизменно весел, много шутил и смеялся, в свою очередь рассказывал ей о своих друзьях-товарищах, о законах острожной жизни, суровых, но по-своему справедливых, а порой и беспощадных.

Но об одном они молчали, словно сговорившись: о той безумной, неистовой ночи любви, которую осмелились себе подарить. О ней и Маша и Митя вспоминали лишь втайне друг от друга, стараясь не выдать себя ни блеском глаз, ни судорожным вздохом, когда их руки нечаянно соприкасались, ни мимолетным взглядом, от которого сохли губы, а сердце начинало штормить и замирать в самые неподходящие моменты. Когда, например, Маше вдруг вздумалось зашить Мите порванный ворот рубахи, а он тут же, недолго думая, снял ее с себя и положил ей на колени. И она едва удержалась, чтобы не прижаться к ней лицом, ощутить этот ставший родным запах мужского тела, табака и еще чего-то необъяснимо знакомого, желанного и дорогого – запах ее любимого.

В первое после свадьбы свидание Митя решил было продолжить их отношения. Офицер привычно отлучился куда-то по неотложным делам, и Митя не преминул воспользоваться тем, что они одни, привлек к себе Машу, стал покрывать поцелуями ее лицо, губы, шею, не позволяя ей произнести ни единого слова. А потом подхватил на руки и понес к узкой кушетке, стоящей у стены арестантской комнаты. Маша попробовала освободиться и, когда он не обратил на это никакого внимания, рассердилась и попросила отпустить ее. Митя, похоже, растерялся, но просьбу ее выполнил. Маша одернула платье, поправила шляпку и, стараясь не смотреть ему в глаза, быстро проговорила:

– Митя, теперь тебе совсем не обязательно демонстрировать свою любовь. Свидетелей здесь не наблюдается, и поэтому можно обойтись без нежностей и поцелуев.

Митя вздрогнул, как от пощечины, отстранился от нее и вернулся к столу. Не вымолвив ни единого слова, опустился на стул и закрыл лицо ладонями... Маше показалось, что он плачет, но нет, через несколько мгновений он отнял руки от лица, посмотрел на ее расстроенное лицо и рассмеялся:

– Не переживай, Машуня! Я все хорошо понимаю! Просто иногда я становлюсь забывчивым, и мне надо чаще напоминать, что ты собираешься замуж за другого, а все, что было между нами, только лишь common secrets, disguise tricks,[44] так сказать...

Маша пожала плечами, понимая, что ее оправдания вызовут у Мити приступ ярости, об этом говорили сжатые до толщины кинжального лезвия губы и далеко не любящий взгляд из-под прищуренных век. Итак, Маша промолчала. Митя сдержался и почти не выдал своего гнева. И поэтому, определив границы своих взаимоотношений, они предпочли остаться в прежних рамках, понимая, что худой мир лучше доброй ссоры и им прежде всего нужно думать об организации побега, а не о выяснении отношений, у которых все равно нет будущего...

* * *

Прасковья Тихоновна прикрикнула на замедливших было бег лошадей, и Маша отвлеклась от своих печальных мыслей. Разбитая проселочная дорога бежала вдоль опушки молодого леса. Отсюда всего с версту до горячих ключей.

– Прасковья Тихоновна, – попросила Маша, – давайте остановимся на часок, сходим на источники...