Грех во спасение Мельникова Ирина
Хозяйка тут же натянула поводья, лошади стали. Прасковья Тихоновна взяла с телеги охотничье ружье, без него она и на десяток саженей в лес не удалялась, окинула строгим взглядом спешившихся Антона и Цэдена и велела им подождать у телеги, пока она и Мария Александровна сходят к ключам искупаться. И уже через минуту обе женщины вступили на узкую тропинку, ведущую к лесу.
Лесная опушка... Это как сенцы у дома. Мохнатые сосенки-подростки и тоненькие девчушки-березки, белоствольные, с жидкими растрепанными косичками ветвей, словно выбежали навстречу и застыли на месте, не желая возвращаться обратно в хмурую тишину, – под солнышком, на ветру, в компании полевых цветов, куда как веселей и интересней! Здесь и разнотравье богаче, и простору больше, а воздух – хоть ковшиком черпай и пей себе на здоровье. Сюда с берега Аргуни залетают стрекозы, а возле цветов вьются с жужжанием увальни-шмели и звенят юркие пчелы.
Поляна сплошь заросла желтой «куриной слепотой» и бледно-голубой полевой геранью. Маша осторожно, чтобы не затоптать нечаянно, обошла куртинку жарков и молча подивилась их необыкновенной красоте: ну точь-в-точь солнечный зайчик, шалун и озорник, прилег отдохнуть в тенечке, разленился и остался среди этих шелковых, ласковых трав навечно.
Тропка вьется, бежит по крутым косогорам, огибает огромные камни и стволы деревьев: медно-красные – сосновые, серовато-бурые – лиственничные, белые с черными подпалинами – березовые! Нога то скользит по сухой хвое, то проваливается в мох, то шуршит в прошлогодних листьях, прошитых тонкими иголочками новорожденной травы: весна только-только пробилась под эти сумеречные своды.
То и дело тропа скрывается либо в кустах багульника, густо усыпанного мелкими жесткими листьями и нежно-сиреневыми цветами, либо в пышных зарослях папоротника. Неделю назад Маша и Антон помогали Прасковье Тихоновне солить в бочке молодые папоротниковые барашки. Хозяйка уверяла, что китайцы почитают их за лакомство, и вправду, если поджарить их потом на масле, вкуснее грибов получается.
А тропа тем временем миновала хрупкие кусты жимолости и вывела Машу и Прасковью Тихоновну на высокий утес. Из-под него как раз и бьют горячие ключи. Поднимающиеся снизу пары одели камни в ржавую плесень с не очень приятным запахом. Здесь, на утесе, на ветру, эти запахи не так ощутимы, к тому же отсюда открывается чудесный вид на окрестные сопки и сам поселок, до которого по прямой версты три, не более.
Маша приложила ладонь к глазам. Заводской пруд, широкий у запруды и уходящий узкой горловиной в распадок, как голубое треугольное зеркало, врезан в зеленую рамку берегов. По пологому скату противоположного берега протянулись улицы заводской слободки с крохотными издалека избами и уже зазеленевшими пятнами огородов. Казачьих домов с утеса не рассмотреть, их скрывает край сопки. Но хорошо видны площадь, на которой с одного ее края поблескивает золочеными куполами церковь, с другого – распахнула призывно двери лавка местного купца Шевкунова, а с третьего – темнеет громада острога. А над площадью, угнездившись на покатом холме, возвышается здание заводской конторы с красной крышей, выкрашенное в тот же желтый цвет, что и острог. Но вокруг конторы менее высокий забор.
Ниже запруды в глубоком распадке разбросаны заводские здания и мастерские. Среди них выделяется грузная, словно беременная баба, закопченная башня доменной печи, подпираемая отвалами темно-сизой руды.
Маша с трудом подавила вздох разочарования. Сколько ей еще наблюдать эту изрядно надоевшую картину, одному господу богу известно, и в его лишь воле помочь им с Митей или оставить навсегда в этих краях в наказание за те грехи, что они уже успели совершить.
Прасковья Тихоновна отвела от лица березовую ветку, оглянулась на отставшую Машу:
– Поспешаем, девонька! Теперь до ключей рукой подать.
И в то же мгновение сонную тишину изленившегося леса пронзил отчаянный женский крик, особенно поразивший Машу тем, что в нем было больше ярости, чем страха.
Женщины застыли на месте, испуганно переглянулись и, не раздумывая более ни секунды, ломая кусты, поспешили на голос. Выскочили на поляну и остолбенели.
Нагая женщина с распущенными мокрыми темными волосами отбивалась от трех наседавших на нее казаков. Она прижалась спиной к толстому стволу сосны. Судорожно вздернутая вверх рука сжимала кривой сосновый сук. Сверкнула на солнце капля воды на розовом соске высокой полной груди...
Женщина взметнула еще выше над головой свое оружие и вновь яростно и истошно закричала.
Никто из четверых не заметил появления Маши и Прасковьи Тихоновны, застывших на месте от неожиданности.
Оказавшийся ближе всех к женщине рослый чубатый казак с лицом, залитым кровью, ринулся на нее.
– Убью! – страшно закричала незнакомка, но чубатый каким-то образом увернулся от удара, перехватил ее руку, заломил за спину и, выбив сук, рывком бросил женщину себе под ноги.
– Ах ты, мерзавец! – не крикнула, а скорее выдохнула Маша, выхватила у Прасковьи Тихоновны ружье и, на бегу взведя курок, бросилась на помощь к женщине. Но в следующее мгновение ружье у нее грубо вырвали из рук, резко оттолкнули в сторону, и Маша, споткнувшись о кочку, приземлилась на четвереньки прямо на порыжелую, затоптанную траву на берегу горячего источника. Так что последующее сражение наблюдала, стоя на коленях, забыв о том, что следует подняться на ноги. Антон, а это был он, на бегу перекинул ружье Прасковье Тихоновне и устремился на чубатого.
Но под руку ему подвернулся четвертый из казаков, низенький и колченогий, до этого он с опаской стоял поодаль, но, заметив, что чубатый берет верх, тоже двинулся к женщине. Весь предназначенный чубатому заряд гнева достался колченогому. Антон на ходу ухватил его за шиворот, отвесил сильнейший пинок и, как ненужную тряпку, зашвырнул бедолагу в источник. Тот с шумом и брызгами приземлился точно в центре глубокой каменной выемки, выточенной горячими струями, и заквохтал, забился в воде, не понимая, какая сила забросила его сюда.
Оба его дружка завертели очумело головами, потом, не сговариваясь, кинулись с двух сторон на Антона. Но уже в следующую секунду Антон ухватил их за грудки, смачно припечатал затылком о затылок, одного отшвырнул в сторону, и тот с коротким криком ткнулся лицом в устланную ржавой хвоей землю. А второй, проделав тот же путь, что и его колченогий товарищ, сшиб того с ног, и уже оба незадачливых любителя острых ощущений забултыхались в целебном источнике, кроя матом весь белый свет.
Чубатый выхватил из ножен висевшую на боку шашку и кинулся на Антона, и плохо бы пришлось парню, если бы из кустов не выскочил Цэден и, издав пронзительный крик, не вытянул казака вдоль спины своей нагайкой. Шашка вывалилась из рук чубатого, он схватился за плечо, яростно выругался, но в этот момент Прасковья Тихоновна навела на него ружье и неожиданно густым басом рявкнула на сникшего враз казака:
– Вы что, охальники? Девку решили опозорить? Сегодня же о ваших байстрючных делах старшине доложу!
– Да мы ничего! – с виноватой ухмылкой промямлил чубатый, отступая от надвигающейся на него грозной казачки и утирая все еще бегущую по щеке кровь. – Пошутковали малость, а она, вишь, сразу по морде, да до крови... Вот и хотели чуток поучить...
– Я бы тебя, черта конопатого, задушила, допрежь ты меня тронул, – сказала сквозь зубы женщина и, повернувшись ко всем спиной, сверкнула вдруг через плечо своими черными глазищами с таким неприкрытым бешенством, что Маша поверила – это не пустые слова, вправду задушила бы!
Женщина тем временем отступила к ближним кустам и нырнула в их спасительную глубину.
– А ну, Степка, – приказала Прасковья Тихоновна чубатому, – неси Васене платье. Куда ты его, собачий сын, подевал?
– Это не я! – Степан кивнул головой на казака, который продолжал стоять на коленях, сжавшись в комок и втянув плешивую голову в плечи. – Это Федот его на сосну забросил.
И действительно, на нижних ветках ближайшей от берега сосны виднелось что-то белое...
Антон ухватил оглушенного ударом казака за плечи, рывком приподнял над землей и поставил на ноги:
– А ну, сучий потрох! Живо на дерево!
Казак испуганно отшатнулся от него, как-то по-заячьи подпрыгнул на месте, прихрамывая, помчался к дереву и с поистине беличьей ловкостью взобрался на него. Через минуту он протянул одежду Прасковье Тихоновне, она передала ее Антону, потому что до сих пор держала ружье на изготовку.
Антон подошел к кустам и положил одежду на траву. В то же мгновение из кустов вынырнула женская рука, ухватила одежду и тут же скрылась среди густой зелени.
Маша посмотрела на Антона. Слуга виновато улыбнулся:
– Простите, Мария Александровна! Очень я испугался, что вы стрельнете в этих скотов, потому и толкнул вас. Каюсь, не рассчитал маленько.
– Ничего, Антоша, – Маша похлопала его по плечу и улыбнулась, – молодец, вовремя на помощь пришел.
Парень почесал в затылке:
– А мы ведь с Цэденом подумали, на вас кто напал! Не чаяли и в живых застать...
Прасковья Тихоновна с одобрением оглядела Антона и молча улыбавшегося бурята и пообещала:
– Сегодня непременно поросенка зажарю, по такому поводу не грешно будет и стопочку-другую пропустить. – Она сурово сдвинула брови и посмотрела на присмиревших казаков, сгрудившихся на берегу источника. – А этих охальников сей же час отведем в Терзю и сдадим в арестантскую...
– Не трожь их, Прасковья, – раздалось из кустов, и женщина, вернее, совсем еще молодая девушка, насколько успела разглядеть ее Маша, выглянула из кустов, прикрываясь исподней рубахой. – Не хочу, чтобы зло на меня копили!
Прасковья Тихоновна покосилась на понурившихся в ожидании приговора безобразников и с неохотой согласилась:
– Ладно, будь по-твоему, Васена! – Она опустила ружье к ноге и погрозила казакам кулаком: – А вы, сукины дети, смотрите мне! Кто хоть пальцем ее тронет, не взыщите тогда! Вы меня знаете, из-под земли достану!
– Премного благодарны, Прасковья Тихоновна! – отвесил ей поясной поклон заметно повеселевший чубатый казак и скомандовал своим дружкам-приятелям: – А ну, марш до казармы! – Но, отойдя на несколько шагов, громко, с явной издевкой в голосе произнес: – Ну вот, загоняли косулю для себя, а она смотри кому досталась! – И с вызовом посмотрел на Антона.
Маша заметила, как побледнел ее слуга и, сжав кулаки, шагнул было вслед за казаком, но Прасковья Тихоновна ухватила парня за рукав и сердито прикрикнула на него:
– А ну, охолонись! С них как с гуся вода, а тебе выговор, если не хуже, от коменданта. Пущай катятся с богом, пока я совсем не осерчала. – Она вновь подняла свой внушительный кулак, и казаков как ветром сдуло с поляны.
Когда они скрылись в густом березняке, незнакомка быстро поднялась из кустов и, высоко вскинув руки, проворно надела рубаху. На какой-то миг мелькнуло розовато-смуглое тело, сильное и гибкое, длинные стройные ноги, высокая грудь, кровоточащая ссадина на левой руке, и все тут же укрылось от посторонних глаз белым полотном рубахи.
– Эй, девка, – окликнула ее Прасковья Тихоновна, – ждать тебя не будем, своих делов хватает, а чтобы эти охальники тебя не перевстрели, оставляем тебе сторожа. Пущай до избы проводит. – Она кивнула Антону, пригляди, мол, и парень, слегка покраснев, молча кивнул в ответ, подошел к сосне, на которую казаки забросили перед этим одежду Васены, и опустился на траву.
Маша с удивлением посмотрела на хозяйку, поразившись невиданной покорности и уступчивости своего слуги. Но та лишь лукаво подмигнула ей и приказала Цэдену:
– Пошли, что ли! Солнце вон уже горы коснулось...
Они втроем стали медленно подниматься в гору. А Антон, не смея взглянуть в сторону кустов, в которых продолжала шуршать одеждой незнакомая ему девушка, поднялся на ноги и, заложив руки за спину, принялся ходить взад и вперед по берегу ручья.
– Я сейчас, барин, – донеслось вдруг до него, и через мгновение девушка появилась перед ним в ситцевом набивном сарафане, обутая в легонькие чирочки. Белый платок она перекинула через плечо и, прямо, немного насмешливо поглядывая на Антона, принялась заплетать свою толстую, жгуче-черную косу.
Теперь, в длинном сарафане, она казалась тоненькой, даже хрупкой. И лицо у нее было совсем еще юное, девчачье, очень милое и, несмотря на сильный загар, нежное: небольшой прямой, слегка вздернутый нос, по-детски припухлые губы, высокий чистый лоб, и только большие, широко расставленные темно-карие, почти черные глаза уже утратили свойственное юности выражение безмятежности и беззаботности.
– У тебя рана на руке, надо перевязать, – сказал Антон неожиданно хриплым голосом и, ухватившись за левый рукав своей рубахи, попытался его оторвать.
Девушка удержала его:
– Что ты, барин! Как по слободке пойдешь? – И засмеялась. – У меня шкура дубленая, все как на собаке вмиг заживает.
– Зачем на себя наговариваешь? – с упреком произнес Антон и придержал ее за руку.
– Право, так оно и есть, – она отвела мужскую руку и засмеялась. – Напугался, барин? – Прежде строгие темные глаза ее словно заискрились.
– Какой я тебе барин! – смутился Антон и даже покраснел. – Я такой же, как и ты.
– Не скажите. – Девушка с хитрой улыбкой обвела его взглядом, и уже лукавые нотки зазвучали в ее голосе. – Одежа у вас городская, да и говорите не по-нашенски...
– Хозяйка моя у Прасковьи Тихоновны в постоялицах, слышала небось, замуж она за ссыльнокаторжного, моего бывшего барина князя Гагаринова, в прошлом месяце вышла?
– Слышать слышала, а на венчании-то побывать не удалось. Я второй день как из тайги возвернулась. – Девушка с неподдельным интересом оглядела рослого, незнакомого парня, так безоглядно бросившегося на ее защиту, и почти ласково спросила: – Ну а если не барином называть, то как?
– Антоном, как еще...
– Ну, это не про меня, – серьезно, почти грустно сказала она, и мгновенная перемена ее настроения вдруг радостно и одновременно тревожно кольнула сердце Антона. – А величать как?
– А вот это уже не про меня! – озорно улыбнулся Антон. – Давай не будем препираться, скажи лучше, как тебя звать, красавица.
Девушка рассмеялась, показав ослепительно белые и ровные зубы:
– Спасибо на добром слове, а то меня все Васеной кличут, да еще Васькой-охотницей, а ты, мил-человек, сподобился, красавицей назвал. Али впрямь приглянулась, или соврать – недорого взять?
Антон растерянно развел руками, не зная, что ответить, а девушка вновь посмотрела на него с усмешкой, доплела свою косу, закинула ее за спину и повязалась белым платочком. И произнесла неожиданно серьезно и тихо:
– Спасибо вам, Антон, и Прасковье передайте, и барышне вашей. – Она зарделась и отвела глаза. – По правде сказать, одной мне с ними ни за что не справиться. Ссильничали бы, как пить дать. Этот чубатый Степан давно жить с ним предлагает, а я и на дух его не переношу, вот он и решил меня сломать... Ирод проклятый! – Васена сплюнула себе под ноги и перекрестилась. Потом взглянула на Антона, продолжавшего смотреть на нее растерянно и смущенно, и попросила: – Не провожай меня, не надо. Я распадком сейчас быстренько до дома добегу. А ты езжай, догоняй свою барышню. – И, не дожидаясь ответа, она стремительно поклонилась ему в пояс и побежала к кустам рябины, закрывающим спуск в распадок.
– Постой, Васена, – крикнул ей вслед Антон, – а где я тебя найду?
– А надо ли? – Девушка замерла на месте и с неожиданной тоской посмотрела на Антона.
– Надо, еще как надо! – Он подошел к ней и взял за руку. – Я очень хочу тебя увидеть!
Васена некоторое время молча смотрела ему в глаза, не отнимая руки.
– Завтра вечером, как солнце на гору сядет, сюда опять приду.
Осторожно высвободила свою руку из его горячих ладоней и скрылась в рябиннике.
28
К вечеру жара стала совсем невыносимой. Маша выглянула в окно. Над Аргунью размахнулась черным крылом огромная туча, а ни Антон, ни Прасковья Тихоновна так до сих пор не появились. Рано утром они уехали на заимку, чтобы привезти нового меду и воску на свечи, обещали вернуться к обеду, но по непонятной причине задерживались.
Маша вся извелась, бегая из избы на крыльцо, туда и обратно. Родственница Прасковьи Тихоновны Лукерья копошилась весь день в огороде, пропалывая грядки с луком, чесноком, свеклой, морковью. Цэден устроился на бревнышке под забором, курил свою длинную трубку, по обыкновению прикрыв глаза и изредка отмахиваясь от мух, особо надоедливых перед дождем.
Машино беспокойство объяснялось не только долгим отсутствием хозяйки и Антона. Сегодня был день свидания с Митей, она приготовила обильный обед, который с трудом поместился в четырех корзинах, и была бы просто не в состоянии отнести их до острога сама.
Она покосилась на Цэдена. Придется обратиться за помощью к «амуру», но как ему объяснить, что от него требуется? Задача не из легких! И пока из них троих только Антон с грехом пополам мог объясняться с бурятом... Маша вздохнула. Кажется, в довершение всего вот-вот разразится гроза, и идти к острогу придется под проливным дождем.
За забором мелькнула белая косынка. Маша вытянула шею, чтобы разглядеть, кто бы это мог быть, и усмехнулась. Похоже, не только ее беспокоит слишком долгое отсутствие Антона. Васена медленно прошлась мимо избы, бросила взгляд на окна и, заметив, что за ней наблюдают, отвернулась, прикрыла лицо кончиком платка и быстро-быстро пошла вдоль улицы. Прежде чем скрыться за углом, она оглянулась, посмотрела долгим взглядом на Машу, стоявшую на крыльце, и, гордо вскинув голову, исчезла среди кустов черемухи.
Маша вновь улыбнулась. Васена ей нравилась как раз своей гордостью и независимостью. Несомненно, Антон именно к ней каждый вечер бегал на свидания, после которых приходил сам не свой. Долго сидел за воротами на бревнах, много курил, а по возвращении в дом больше молчал, погруженный в какие-то свои, по всей видимости не слишком веселые думы. И если Прасковья Тихоновна принималась допекать его разговорами, отвечал зачастую невпопад, а то и вовсе смотрел на нее в упор карими под широкими темными бровями глазами и улыбался странной, словно не от мира сего улыбкой. А когда раздосадованная хозяйка набрасывалась на него с упреками, то, глядя на нее с выражением почти коровьей покорности, он тем не менее старался улизнуть с ее глаз подальше и где-нибудь уединиться.
С наступлением жары он перебрался спать на сеновал, обретя тем самым надежное убежище, где с той поры спасался от докучливых расспросов дотошной казачки.
Маша догадывалась, что Антон серьезно влюбился. Об этом говорили его глаза, смотревшие на мир непривычно растерянно, да и улыбка, то и дело растягивавшая губы парня, была именно той, по какой узнают влюбленных во всем мире: откровенно счастливой и чуть-чуть глуповатой.
По правде, подобный поворот событий изрядно встревожил Машу. Влюбленность Антона могла стать серьезной помехой в их предприятии. Он не мог не знать, что со дня на день прибывают с обозом Кузевановы и им придется вплотную заняться подготовкой побега. Похоже, эти мысли не давали покоя и самому Антону. Несколько раз Маша заметила, что он не спит ночью, бродит по двору, за воротами и вздыхает так тяжело и шумно, что слышно через раскрытое окно. Да, присушила Васена парня, и ничего тут более не скажешь.
В один из вечеров Маша и Прасковья Тихоновна сидели на крыльце, наслаждаясь мягкой вечерней прохладой, и поджидали Антона с очередного свидания, которые с каждым разом становились все длиннее и длиннее. На этот раз уже звезды проклюнулись на небе, когда он наконец появился и, отказавшись от ужина, шмыгнул на свой сеновал. Хозяйка не выдержала первой:
– Ну, пропал наш Антоша, как пить дать пропал! Приворожила его Васька, не иначе! Покойница Глафира ведьмой в Терзе значилась, да и дед тоже из бергалов[45] был, лешак еще тот, бородища – во! – Прасковья Тихоновна провела рукой где-то в области колен и покачала головой. – Конечно, девка она видная да ладная, мужики, как мухи на мед, к ней тянутся, но ни одного она, по правде, не приветила, не приголубила пока! Степка этот чубатый, которому она морду тогда на источнике попортила, уже год ее домогается. Видно, совсем с ума съехал, если силком решился девку одолеть. Да и чего с него взять! Охальник да матерщинник, у них вся порода такая, у Охлобыстиных-то! – Она вздохнула и перекрестилась. – Наш Антоша ни в какое сравнение с ним не идет, потому, видно, с Васеной у них все и сладилось. Она хоть и сирота, но себя блюдет, с парнями под кустами не валяется и к себе в избу не водит. В Терзе ее не очень любят за нрав, строптивая девка, неуступчивая... Один тут спьяну решил ее к забору прижать, так потом с неделю на полатях отлеживался, после того как она его мордой о тот же забор повозила. – Прасковья Тихоновна склонилась к Маше и прошептала: – Ох, пришелся Антоша ей по душе, кабы к осени свадьбу не привелось играть.
Маша невольно вздрогнула, а сердце сжалось в дурном предчувствии. Неужели ради Митиного освобождения придется пожертвовать еще одной любовью – любовью Антона и гордячки Васены? И вправе ли она разбивать эту едва зародившуюся, но уже изначально обреченную любовь? Молодые люди не вольны в своих чувствах, и ей надобно взять новый грех на душу, чтобы выступить в роли коварной разлучницы, похоронить еще одну надежду на счастье. И не зря Антон переживает так сильно, молчит, страдает, и все потому, что давно уже знает – им с Васеной никогда не быть вместе.
Девушка стиснула ладони, стараясь не выдать своего смятения. Не дай бог, Антон взбунтуется, откажется расставаться с Васеной, и тогда все ее планы полетят насмарку. И она не сможет воспротивиться его решению, потому что не вправе распоряжаться чужими судьбами так, как распорядилась своей.
Она подняла глаза на хозяйку и непроизвольно вздрогнула. Прасковья Тихоновна, прищурившись, смотрела на нее, и было в ее взгляде нечто такое – не совсем понятное и потому тревожное, что Маша внутренне съежилась от страха. Неужели хозяйка что-то заподозрила? Она нервно сглотнула и, постаравшись придать своему лицу самое безмятежное выражение, спросила:
– Выходит, Васена сирота?
– Сирота, сирота, – закивала головой Прасковья Тихоновна и, встав со стула, взбила небольшую подушку, на которой сидела. Потом опять опустилась на сиденье, сложила руки на коленях и издала глубокий и продолжительный вздох – первый признак того, что настроилась на долгий и обстоятельный рассказ.
...Как и Маша, Васена осталась сиротой в пять лет, отец ее погиб во время аварии на домне, мать через год утопилась в заводском пруду, после того как над ней надругались солдаты из охраны острога. В опекуны к Васене определили деда Ермолая, человека не злого, но вздорного, ни к какому путному делу, кроме шатания по тайге, не приспособленного. Соседи над ним посмеивались: «Не вышло из мужика ни работника, ни охотника!» Но все же на две кухни – плац-майора и начальника завода – дед исправно поставлял битую птицу: уток, рябчиков, тетеревов, а с наступлением сезона ягоды, грибы, орехи... Изредка, непонятно откуда, у старика появлялись вдруг шальные деньги, которые незамедлительно уплывали в руки целовальнику казенной лавки. Допьяна дед Ермолай никогда не напивался, но и трезвым редко бывал.
Эти неожиданные всплески непомерного для этих мест расточительства вызывали в поселении самые разные толки и пересуды, но все они сводились к одному: дед, без всякого сомнения, где-то бергалит. Ничем другим объяснить его долгие отлучки из Терзи на неделю, а то и на две было нельзя. За Ермолаем пытались следить. Но дед, стоило ему зайти в тайгу, так запутывал свои следы, настолько умело уходил от преследователей, что всем любителям поживиться золотишком за чужой счет только и оставалось, что чесать в затылках и с огорчением признавать: хитроумный старикашка оставил их с носом.
Женка его, Глафира, смирилась с невеселой своей судьбой, мужа не грызла и не перечила против его скитаний по лесу. Да, по совести сказать, на лучшую долю она и не рассчитывала. С детских лет болезненная и тощая, она к тому же и лицом не удалась – да так бы, наверное, и осталась старой девкой, вековухой, если бы нежданно-негаданно не посватался к ней Ермолай. Не посмотрела Глафира на начинавшую седеть бороду и вздорный нрав – согласилась.
Васенку она приняла хорошо. Хоть и малолетка, от пенечка два вершка, а все помощница и по дому, и по огороду. Сама Глафира часто, бывало по два-три дня, лежала пластом, и тогда в неубранной, замусоренной избе было совсем неприглядно.
Да и по натуре своей Глафира была не сварлива, сироту жалела и помаленьку, втайне от деда, баловала: то пряник в руку сунет, то кусок сахару. Ермолай подобное баловство не понимал и сердился, если замечал, что жена и Васена о чем-то шепчутся между собой.
...Четырнадцатый год пошел Васене, когда Ермолай впервые взял ее с собой на охоту.
– Ишь, чего надумал, старый черт! – ворчала Глафира. – Долго ли до греха! Того и гляди, потеряется дите в тайге, не сносить тогда тебе головы!
– Не потеряюсь, тетечка Глаша, ей-богу, не потеряюсь, – упрашивала ее Васенка. – Я следочек в следочек за дедуней пойду.
– А если уркаган какой встретится или беглый? Оне ведь не пожалеют!
– Кто нас т-тронет, тот т-три д-дни н-не проживет, – петушился дед, как всегда малость заикаясь. – Д-две головы – н-не одна!
Но Глафира сердилась еще пуще:
– Какие две головы? Одна – пустая, старая, а другая и вовсе – малая!
Что старая – верно, а малая?.. Это как сказать. Васена посмотрела на тетку Глафиру сверху вниз и улыбнулась. Была она не по годам рослая, уже в то время на голову выше тщедушной Глафиры. И не хлипкая, как стебелек, что гнется под колосом, а ладная, крепко сбитая. Слободские парни уже начали на нее заглядываться. Может, потому и опасалась тетка Глафира отпускать ее с дедом в лес?.. Но тогда Васене это было невдомек.
Вернулась она из тайги сама не своя. Ходила по двору задумчивая, на вопросы тетки отвечала невпопад... Прожила всю свою жизнь, почитай, на лесной опушке и не знала, какая она – тайга! И ходить по ней совсем по-другому, чем собирать грибы или ягоды в ближнем березняке, и запахи иные, и воздух...
И всю ночь она не спала, будто опять бродила в зыбком полусне по простроченной золотом и пламенем осенней тайге...
Проснулась рано и первым делом спросила:
– Сегодня пойдем в тайгу, дедуня?
Глафира опять заворчала сердито:
– Дома делов невпроворот. Лук надо вытаскать, просушить, в плети повязать...
– Все сделаю, тетечка. К обеду сделаю. А после обеда пойдем, дедуня?
– Да что же ты, Васька, – господи, прости меня, грешную – заместо собачонки к нему пристроилась? – окончательно рассердилась Глафира, но на икону перекреститься не забыла. – Виданное ли это дело – девке по горам да лесам скакать?
И тогда Васена, решительно насупившись, попросила:
– Купи мне ружье, дедуня. Я с тобой охотиться буду.
Глафира только руками всплеснула, а дед Ермолай хитро прищурился и неожиданно захихикал:
– А что? Дело ведь девка говорит. Какая никакая, а все подмога. Я уже того, считай, отохотился. Глаза не те, и слышу плохо. Намедни в кочку вместо утки стрелил.
– Все равно это не бабье дело, старый! – не сдавалась Глафира, но дед отшучивался:
– Так и Васька покуда еще не баба!
Пришлось Глафире сдаться, да и где уж устоять одной против двоих!
– Развяжи мошну, доставай деньгу! – скомандовал дед.
– Вот-вот, – запричитала Глафира, – опять в девчонкино приданое лапу запускаешь?
– Не бойся, не пропью, – успокоил ее супруг, – сама знаешь, сколько возьму, все возвращаю. Ермолай дело знает! Наперед надо купить, потом копыта обмыть. Доставай, старая, пока я не разозлился.
Вздыхая и причитая, полезла Глафира в подполье. Достала надежно припрятанный кисет. В кисете лежали Васенкины деньги, когда-то выплаченные ее матери заводской конторой за погибшего мужа. Дед вытребовал у Глафиры еще иголку, новую, не использованную, и пошли покупать ружье в заводскую лавку.
Ружей в лавке было более десятка. Матово поблескивая обильно смазанными стволами, стояли они до поры до времени в деревянных гнездах, дожидаясь, когда придут дед Ермолай и Васена, чтобы выбрать самое лучшее из них.
Прасковья Тихоновна, присутствовавшая при покупке, посмеиваясь, вспоминала, как сияли при этом девчоночьи глаза, как довольно щурился и кряхтел старый Ермолай.
Васена точно прилипла к прилавку, не в силах отвести взгляда от ружей. У нее даже дух перехватило от предвкушения радости: подумать только, скоро одно из них станет ее собственным!
Сперва дед Ермолай прибросил каждое ружье на вес, отобрал четыре самых легких и выложил их рядком на прилавок. Потом взял одно из них и передал Васене.
– Держи эдак! – И показал, как держать: левой рукой за конец ствола, правой – за ложу, курком вверх.
Руки у Васены тряслись, как овечий хвост, от нетерпения и сильнейшего волнения.
– Не дергайся! – прикрикнул на нее Ермолай.
Достал из кармана завернутую в чистую тряпицу иглу и осторожно уложил вдоль ствола, перед тем сильно его намуслив.
Иголка не скатилась, лежала плотно.
– Добро! – сказал Ермолай и, ухватясь правой рукой наизворот за шейку ложи, стал медленно поворачивать ружье так, что конец ствола описал в воздухе полный круг.
Васена, Прасковья Тихоновна и ее ныне покойный муж Захар, тоже, кстати, отменный рыбак и охотник, а также все пребывавшие на тот момент в лавке терзинцы наблюдали за дедом, затаив дыхание.
Иголка, хорошо заметная на темной поверхности ствола, по-прежнему держалась плотно и падать не собиралась.
– Добро! – повторил Ермолай, закончив оборот, и приказал Васене: – Сними иглу!
Тот же самый прием дед повторил и с остальными ружьями. Но из трех только еще одно удержало иглу на полном обороте.
– Ну, которое из двух возьмем, дочка?
Перескакивая взглядом с одного ружья на другое, Васена даже покраснела от возбуждения, боясь ошибиться.
– Вот это! – и показала на то, у которого ложе темнее и курок с красивой насечкой.
– Сейчас проверим, верный твой глаз ай нет? – усмехнулся Ермолай.
Он снял оба ружья с прилавка, поставил их прикладами на пол и, накрыв ладонями концы стволов – правой ружья, выбранного Васенкой, левой – другого, с силой надавил. После этого показал девчонке обе ладони. На правой кольцевой оттиск был четче, а выпуклый кружок темнее.
– Выходит, глаз твой верный, – похвалил воспитанницу Ермолай и подал ей ружье с темным ложем и красивым курком.
...Так и стала Васена Колобова охотницей.
Стрелять она научилась быстро. Глаз у нее был верный, а главное, молодой. Вскоре Ермолай стал сопровождать ее в тайгу лишь «для порядку». Васена скрадывала уток по озеркам, била тетеревов в перелесках, а Ермолай посиживал себе на полянке у костра либо дремал в балагане на мягкой подстилке из пихтового лапника. На его долю оставалось лишь отнести добытую дичь на господскую кухню.
Через год уже на пару с воспитанницей он стал пропадать из дому на неделю, а то и на полмесяца, и итогом этих ходок по никому не известным местам стала поначалу новая изба, потом десяток овец, две коровы, три лошади... Дед и Васена теперь отправлялись в тайгу верхами, а в помощь Глафире наняли двух работников. И немудрено, хозяйство разрасталось, а Глафира и в прежние-то времена была не ахти какой хозяйкой.
А в Терзе окончательно уверились в том, что дед где-то втихую моет золотишко, но теперь уже вместе с Васеной. Однако какие бы попытки ни предпринимались выследить девку и старика, ни одна из них не увенчалась успехом. Тогда в поселке решили, что деду не иначе сам лешак помогает, благо, и обличьем они, похоже, один в один...
Со следующей осени дед и вовсе перестал ходить в тайгу. Не успевал он за легкой на ногу Васеной.
Глафира по первости корила Ермолая, что отпускает девчонку в тайгу одну, потом смирилась, постепенно привыкнув и к тому, что Васена сменяла ухват и прялку на ружье. С той поры, когда девушка первый раз отправилась на охоту, жить стало поначалу сытнее, а потом и достаток появился...
Дед Ермолай, записавшись в домоседы, быстро одряхлел и только в теплые летние дни спускался с печи на крылечко погреть на солнце старые кости. Так протянул он еще два года и отдал богу душу. Васена похоронила его рядом с могилами отца и матери и в восемнадцать лет стала полной хозяйкой в доме и кормилицей окончательно обезножевшей тетки Глафиры...
Охотничий промысел пошел ей на пользу. Здоровьем она и в детстве была не обижена, теперь же, исхаживая каждый день по тайге десяток, а то и более верст, летом – пешком, зимой – на лыжах, – и вовсе окрепла, выровнялась, налилась силой.
И собой стала пригожа – румяная, круглолицая. Глафира, любуясь, как заплетает Васена свою длинную косу, потихоньку вздыхала: всем взяла девка, и умом, и статью, только вот о замужестве слышать даже не хочет. Да и за кого идти, спрашивается? Мужиков хоть и много, но все в основном семейные, а из холостых – или пьяницы, или страсть какие балованные, им что баба, что девка, поиграют и бросят...
И Глафира поучала Васену:
– Ходи с оглядкой. С парнями дружбу не води. Сладок начин, а конец всегда один. Пуще всего не верь мужикам, все они жеребячьей породы...
На хороводы она и при Глафире не ходила, а после ее смерти – тем более парней не привечала, и не только потому, что были они прилипчивы и нахальны, особенно казаки из конвойной команды, за себя она постоять умела, а оттого, что еще в марте углядела стройного и красивого парня, оттуда, «из Расеи», но не смела подойти первой, и если бы не тот случай на источниках... Заглянули в ее душу темные Антоновы глаза, да и забрали девичье сердце в полон на вечные времена...
Васена и Маша одновременно в разных концах Терзи вздохнули и перекрестились, не подозревая, что мысли их самым странным образом совпали и текли какое-то время в одном направлении. Живое сердце к живому льнет. А где оно, это сердце, чтобы отозвалось и забилось так же сильно, как бьется и трепещет в смятении взволнованное женское сердце?..
29
– Барыня, барыня! – Истошные крики Лукерьи оторвали Машу от грустных мыслей. – Смотрите, какая дура идет!..
Она подняла голову и увидела, что над дальними сопками и Аргунью вольготно разлеглась, недовольно ворчит и тяжело ворочается сытым, раздобревшим телом, ну чисто купчиха на перинах, громадная пепельно-серая туча. Она утратила былую черноту, налилась свинцом, подернулась по краям белесой дымкой. В глубине ее что-то грохотало, утробно урчало и сыто отрыгивало. То и дело бледные вспышки пронизывали ее нутро, точно чья-то гигантская рука то зажигала свечу, то мощным выдохом гасила дрожащее пламя.
– О Матерь Божья! – вскрикнула Маша и со всех ног бросилась на помощь Лукерье, срывающей выстиранное поутру белье с веревок, протянутых через двор.
Неестественная, гнетущая тишина повисла над поселением. Замерли все звуки, словно притаились в испуге перед надвигающимся бедствием. Замолкли птицы, и лишь ласточки продолжали лихорадочно метаться на фоне тучи, как будто исполняли древнейший ритуальный танец. Куры, оживленно квохтавшие перед этим в своем закутке, раскрыв, точно от непомерной жары, клювы, устремились к курятнику. Дворовая собачонка Хватайка забилась в конуру. Даже мухи, с яростным жужжанием бившиеся о стекло на веранде, упали на подоконник и застыли там в странном оцепенении, едва шевеля лапками и крыльями...
Только-только успели женщины с полными охапками высохшего белья взбежать на крыльцо, как легкий порыв ветра пронесся вдоль улицы, всколыхнул травы, заставил затрепетать листву, закрутил пыль и мусор на дороге в тугую спираль, ударился грудью в приоткрытую калитку, и она захлопала, заколотилась, как будто чья-то нога принялась бить в нее с размаху, и с каждым разом все с большей и большей силой.
Следующий порыв был уже шквальным, с пылью, густо замешенной на угольной крошке и копоти, принесенной с завода. Грозно рыча, он налетел на дома, на огороды, вывернул наизнанку листья деревьев, пригнул до земли заросли крапивы и лебеды у заборов, заставил заголосить испуганно гусей на пруду, сбил с высокого шеста над сеновалом скворечник и понесся со скоростью застоявшегося рысака по улице, гоня перед собой огромный столб пыли, со свистом втягивающий в себя песок, сухие прошлогодние листья, опилки, щепки и даже мелкие камешки...
Лукерья передала свой ворох белья Цэдену и бросилась закрывать ставни на окнах. Порывом ветра запросто могло вынести стекла, которые в этих местах ценились чуть ли не на вес золота. Бурят вслед за Машей прошел в избу и остановился на пороге ее комнаты, не смея идти дальше. Маша взяла у него из рук белье, положила его на сундук, стоящий у стены, и вдруг, почувствовав движение за своей спиной, оглянулась. Цэден стоял уже рядом с ней и с совершенно непривычным изумлением смотрел куда-то поверх ее головы. Маша с недоумением проследила за его взглядом и поняла, что так удивило ее обычно невозмутимого «амура»: на стене, над кроватью, она как украшение приспособила подарок тайши – три орлиных пера, перевязанных шелковым шнуром.
Бурят, заметив ее взгляд, залопотал что-то по-своему, а потом вдруг склонился в низком поклоне, не переставая бормотать и прижимать сведенные вместе ладони то ко лбу, то к губам, то к груди... При этом его и без того узкие глазки превратились в почти неразличимые щелочки, а лицо, залоснившееся от пота, приобрело умиротворенное и довольное выражение.
Затем Цэден обратил свое внимание на Машу, взял ее руку, приложил ладонью к своему лбу, потом к груди и, беспрестанно кланяясь, попятился к двери. Появившаяся на пороге Лукерья проводила его удивленным взглядом:
– Чегой-то он?
– Кажется, его ошеломил подарок бурятского князя, – кивнула Маша на знак тайши, сняла его со стены и с недоумением осмотрела со всех сторон. – Что его так поразило, не пойму?
– Для них, нехристей, все в диковинку, – махнула рукой Лукерья, – тряпку какую цветастую увидят или железяку блестящую и радуются, ну точно дети малые! Наши купцы этим пользуются, дурят их как хотят, за бесценок порой целый воз рухляди[46] наберут, а взамен хорошо если чаю или табаку дадут, а то и вовсе бусами стеклянными отделаются или, того хуже, водкой напоят. А буряты, оне к этой отраве не приучены, вот и мрут как мухи, сердешные...
За окном полыхнула молния, тут же с грохотом разверзлись небеса, и потоки воды с великой силой обрушились на поселок.
Маша вгляделась сквозь стекло и узкую щель между ставнями: что же происходит на улице?.. Сплошная стена воды стояла между небом и землей. Из-за прикрытых ставен в избе царил полумрак, а с началом ливня и совсем стемнело, и Лукерья, торопливо крестясь, зажгла на кухне свечи.
За стенами избы продолжала яриться и буйствовать буря, ставни испуганно бились в оконные переплеты. Стихший было ветер опять забесновался, завыл оглушительно, и Лукерья снова перекрестилась на образа, освещаемые слабым мерцанием лампадки:
– Господи всемогущий и всещедрый! Убереги Прасковью и Антона, спаси их милостию своею!
– Теперь они, наверное, до утра на заимке останутся, – вздохнула Маша и посмотрела на часы. О господи, за суматохой она и не заметила, как пролетело время, и до свидания с Митей осталось менее получаса, а буря и не думала стихать.
Лукерья заметила ее взгляд, озабоченно глянула на окно, потом на Машу и поджала сердито губы:
– Даже и не думайте, Мария Александровна, в такую непогодь к острогу идти. Смоет вас водицей или, того хуже, ветром исхлещет, он сегодня словно с цепи сорвался, потому ходу все равно не даст.
– Но что же делать? – Маша нервно заходила по комнате. – Митя ждет меня. Да и обед я для него приготовила сегодня как никогда удачный, – она посмотрела на корзины, стоящие на лавке под окном, – хотя мне их все равно одной не унести.
– Да что, Дмитрий Владимирович не понимает, что по такому ливню вам ни в коем разе не пройти? – всплеснула руками Лукерья. – И не казните себя, Мария Александровна, не ваша это вина, что буря поднялась. Да и начальство небось навстречу вам пойдет: позволит перенести свидание на завтра.
– Дай-то бог! – Маша устало опустилась на лавку рядом с корзинами, положила руки на колени и, повернувшись к окну, вновь прислушалась. Нет, не утихомирилась буря, по-прежнему лютует ветер, и все так же полощет дождь, правда, молнии стали сверкать реже, и гром уже не рыкает сердито, а покойно ворчит вдалеке от поселка.
Лукерья поставила самовар и принялась накрывать на стол: уже подоспело время ужина, а они, оказывается, даже пообедать в суете и хлопотах позабыли.
Внезапно во дворе залилась тревожным лаем Хватайка. Лукерья насторожилась:
– Кажись, приехал кто? – Она отвела край платка, чтобы освободить ухо, прислушалась и быстрым шагом направилась к двери.
Маша поспешила за ней, не понимая, кто это решился в такую непогоду нагрянуть к ней с визитом. Понятно, это не Антон и тем более не Прасковья Тихоновна, иначе собачонка не заливалась бы лаем, а, поскуливая от радости, просто бросилась бы к воротам, вертя мокрым хвостом.
Сердце ее замерло. Кузевановых она ждала только на следующей неделе, поэтому чей-то неожиданный визит, предпринятый невзирая на непогоду, вполне мог принести очередные неприятности. Неужели что-то случилось с Митей? Она в волнении сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Маша не беспокоилась об Антоне и Прасковье Тихоновне, знала, что у них хватит ума переждать бурю на заимке, но с Митей в любую секунду могло произойти несчастье, будь то обвал на руднике, или внезапно свалившийся камень, или удар молнии. На прошлой неделе так погибли двое каторжных из уголовников, застигнутые грозой на переходе от рудника к острогу.
Сегодня гроза началась, если судить по времени, уже после возвращения каторжников с работ, но молния могла попасть и в острог, вызвать, к примеру, пожар... Маша зажмурилась от ужаса, представив на мгновение, как огромные языки пламени лижут деревянные стены, а темные фигурки людей мечутся в охваченном огнем каземате, задыхаясь от дыма, без всякой надежды на спасение...
– Барыня, Мария Александровна, – ворвался в ее сознание голос Лукерьи и отвлек от кошмарной картины, нарисованной воображением. – Гость тут до вас! Говорит, из самого Петербургу...
За спиной Лукерьи виднелась высокая, без сомнения, мужская фигура в темном мокром плаще. Человек откинул с головы капюшон. Маша сквозь сумрак, затопивший избу, вгляделась в его лицо и, тихо ахнув от изумления, отступила на шаг назад. Перед ней стоял не кто иной, как его сиятельство граф Лобанов собственной персоной.
Граф должным образом оценил ее удивление, усмехнулся с очевидным ехидством, но тут же его лицо вновь приняло серьезное выражение. Он снял с себя плащ, бросил его на руки Лукерье и шагнул навстречу Маше. Склонив голову в легком поклоне, Лобанов приложился губами к ее руке. Маша, оцепенев от неожиданности, молча проследила, как граф опять отступил от нее на шаг и вновь поклонился:
– С великой радостью приветствую вас, Мария Александровна, в этой богом забытой глухомани. – Лобанов обвел глазами избу, остановился взглядом на ее лице, потом повел им вниз, охватывая всю ее фигуру разом, и тут же вернулся к Машиному лицу. Тонкие губы графа скривила едва заметная улыбка, и он произнес почти игриво: – Для жены ссыльнокаторжного вы, ma ch?re, смотритесь очень и очень неплохо и, бесспорно, весьма очаровательно и соблазнительно!
Удивительно, но эти слова привели Машу в чувство. Она смело взглянула в насмешливые глаза неожиданного визитера и холодно улыбнулась:
– Никак не думала, ваше сиятельство, что вы снизойдете до общения с женой ссыльнокаторжного. Признаюсь, ваш приезд был для меня полной неожиданностью. Притом я очень удивлена тем, что вы пренебрегли дурной погодой и решились нанести визит женщине, лишенной каких-либо прав и несвободной так же, как и ее муж.
Граф скептически усмехнулся, опять окинул ее быстрым взглядом, прошел к окну, снял и бросил на стол перчатки и опустился на лавку, на которой перед этим сидела Маша. Заметив, что она продолжает стоять, приглашающим жестом показал на место рядом с собой.
Маша с язвительной усмешкой посмотрела на него:
– Простите, ваше сиятельство, но мне не дозволяется сидеть в вашем присутствии!
– Ради бога, Мария Александровна, я все понимаю, только не надо изображать из себя жертву! – устало молвил Лобанов. – Я в Терзе с самого утра и уже достаточно наслышан о вашей, так сказать, полной лишений жизни среди сибирских просторов. И о свадьбе уведомлен, и о ваших добрых взаимоотношениях с Мордвиновым...
– Константин Сергеевич ни в чем не отступает от правил, но он справедлив и милосерден! – перебила графа Маша.
– Да-да, вполне с вами согласен. – Лобанов задумчиво посмотрел на Машу. – Весьма справедлив и милосерден, особенно с такой красивой женщиной, как вы, Мария Александровна. – Он поднялся на ноги, несколько раз качнулся с пятки на носок. – Должен вам сказать, ma ch?re, вы действительно и против моих ожиданий выглядите сейчас несравнимо лучше, чем во время нашей последней встречи в Петербурге. Да, кстати, у меня к вам письмо от Гагариновых...
– Простите, ваше сиятельство, но я не имею права получать письма без ведома коменданта...
– Да бросьте, ch?re amie, дурить мне мозги. – Граф лениво усмехнулся. – Зная вашу настойчивость и изворотливость, склонен думать, что вам известно не менее дюжины способов, как обвести Мордвинова вокруг пальца. И дружба ваша с купцами Кузевановыми, полагаю, затеяна не только для того, чтобы исправно получать от них провизию и книги, которые вы заказали для своего дорогого Мити. – Он положил на стол конверт и припечатал его ладонью. – Получите письмо – и можете ничего не опасаться. Я как-никак лицо тоже официальное, да и чином выше, чем ваш Мордвинов.
Читать бесплатно другие книги:
